Cурские Бывальщины

Подробности

Опубликовано: 19.01.2026 22:00

Просмотров: 80

Людмила Егорова — автор книг «Пинежские зарисовки» и «Пушкин в Архангельске», ла­уреат премий имени А.П. Гай­дара (1990) и Союза журнали­стов России (1995), литератур­ной премии имени Ф.А. Абрамова (1994) и премии имени М.В. Ломоносова (1999). За книгу «Пушкин в Архангельске» награждена Золотой Пуш­кинской медалью (1999)

В доме Даниловых-Баринских

Помимо неустанных забот о процветании сурской обите­ли о. Иоанн Кронштадтский щедрою рукой одаривал деньга­ми местных крестьян при выдаче их дочерей в замужество, субсидировал постройку домов после пожаров, помогал ку­пить семена для посева. Дом Даниловых сто лет назад тоже построен на пятнадцатирублевую помощь Иоанна Ильича. Сейчас в нем живут Василий Иванович и Серафима Вячес­лавовна — родители известного на всю Россию мастера коло­кольных звонов Ивана Данилова.

Судьба умерших даниловских предков на протяжении бо­лее полувека так или иначе была связана с жизнью и деятельностью их знаменитого земляка. Прапрадед Ивана Да­нилова, которого звали Михаилом Васильевичем, служил на Балтийском флоте и жил в крепости Кронштадт. Отправляясь в плавание, каждый раз он обязательно отстаивал службу в тамошнем Андреевском соборе, где, как известно, с 1855 года служил сурянин о. Иоанн Ильич Сергиев. Дарья — жена Михаила Данилова — не захотела быть морячкой вдали от супруга и притопала к нему пешком (!) из Суры. В Крон­штадте устроилась работать прислугой и где-то в конце пяти­десятых годов прошлого века родила сразу двух мальчиков: Александра и Тимофея. Не исключено, что крестил близне­цов тоже батюшка Иоанн.

Пока муж Дарьи служил, мальчики подрастали. После за­вершения морской одиссеи Михаил Данилов вместе с се­мьей вернулся в род­ное село. По Суре ходил в черных мат­росских брюках, та­кого же цвета кителе и ботинках, голову покрывал шляпой. Непременной его спутницей была трость.

Отец жилья Ми­хаилу не выделил, и он вынужден был ютиться с семьей в курной избе, где кроме стола, лавок и набитого соломой матраца ничего не было. Односельчане дивились внешнему виду бывшего моря­ка и, зная о том, что у приезжего щеголя нет ни кола ни двора, меж­ду собой прозвали его Го­лым Барином.

Из беды выручил отец Иоанн. Он дал Михаилу и Дарье недостающие пятнад­цать рублей, и те построили себе дом рядом с усадьбой Дарьи Ильиничны Малки­ной.

Так что две Дарьи-сосед­ки общались между собой постоянно. А когда Иоан­ну Ильичу случалось наез­жать в Суру и навещать се­стру, то уж непременно он проходил (или проезжал) мимо даниловского дома и кивком отвечал на поклоны его жильцов.

Построив дом, Михаил Васильевич Данилов купил лошадь, потом завел и корову. Но прозвище за ним все равно осталось. Правда, позднее оно несколько укоротилось. Потомков Голо­го Барина односельчане стали называть Баринскими.

Пришло время, и Александр Баринский (из двух братьев- близнецов именно он станет в будущем прадедом звонаря Ивана Данилова) взял себе в жены Лукерью из Слуды. А у той было еще полдесятка сестер. Одну из них, двенадцати­летнюю Параскеву, родители определили в школу при Сурс- ком монастыре. Девушка домой так и не вернулась, осталась в обители, где научилась хорошо столярничать.

После революции монастырь был разграблен и разорен. По рассказам старожилов, некоторые монахини были сосла­ны в Сибирь, кое-кто сумел выбраться из Суры, остальные ютились здесь в маленьких избушках-боковушках. Туда их пустили сердобольные сельчане.

Когда началась война с фашистами, многим Христовым невестам было давно уж за пять­десят. Но и на старости лет их в покое не оставили. По воспомина­ниям старожилов, монашки исчез­ли в один день. Повели их будто бы в Карпогоры (дело было в но­ябре) и по дороге утопили в про­руби. Но есть и другая версия, по которой выходит, что обреченных старушек посадили на баржу, ска­зав им, что повезут на Соловки. Но туда они так и не доплыли: на пол­пути баржа с беспомощными плен­ницами вроде бы была затоплена в Белом море.

Сия участь, к счастью, минова­ла Степаниду Чикурову, о которой я рассказывала чуть выше. К себе в райцентр ее взял секретарь Кар­погорского райкома ВКП(б) Николай Андриянович Кома­ров. У него в квартире Степанида работала прислугой.

«Улыбнулась» судьба и Параскеве Новиковой — после раз­грома монастыря ее как родственницу приютил в даниловс­ком доме тогдашний его хозяин Иван Александрович (внук Михаила-моряка).

Предвидя печальную участь монастырских святынь, ма­тушка-игуменья позволила каждой сестре захватить с собой по монастырской иконе. (Именно так и были спасены намоленные, самые прекрасные из тех, пред которыми осенял себя крестом Иоанн Кронштадтский). Параскева спасла икону «Всех Скорбящих Радость».

Пред ликом Пресвятой Богородицы, изображенной на той иконе, уже много лет кряду молится Серафима Вячеславов­на Данилова. Та комнатка, в которой жила Параскева, теперь служит ей кух­ней. Здесь хозяйка проводит большую часть дня: готовит еду, потчует обедами Василия Ивановича (правнука Михаила- моряка), принимает гостей, среди кото­рых бывают и посланцы Московской епархии. Меня тоже не однажды поила здесь чаем с вареньем собственного приготовления.

В гостеприимном даниловском доме я сидела на том са­мом диванчике, который смастерила Параскева (на нем она умерла в 1958 году). Все остальное, что стоит в этой комнат­ке, тоже сделано ее руками: кровать, буфет, стол, стулья, комод. Была Параскева Новикова и отличным бондарем. Ее бочки пользовались спросом и у земляков.

Рассказывая мне о своей родственнице, Серафима Вячес­лавовна подошла к комоду и, выдвинув один из ящиков, пояснила, что именно в нем Параскева крестила ее детей. Показала хозяйка и пожелтевшую от времени фотографию. Взглянув на нее, я ахнула. Точно такое изображение Иоанна Ильича Сергиева я встречала на 227-й странице книги «Ис­точник живой воды», изданной в Санкт-Петербурге в 1910 году. Помню, разглядывая снимок, я еще обратила внимание на неустойчивую композицию кадра (профессионалу подоб­ный огрех виден сразу) и предположила, что, перед тем как поместить фотографию в книгу, правую ее часть по каким-то соображениям обрезали. И вот теперь, рассматривая сохра­нившийся в даниловском доме снимок, убедилась, что про­фессиональное чутье меня тогда не подвело. Действительно, по левую руку от Кронштадтского был запечатлен еще один священник. Кто он, пока не выяснила, зато точно знаю, что по правую руку от Иоанна Ильича Кронштадтского в мо­мент съемки сидел епископ Архангельский Михей.

Фарфоровая чайная чашечка — еще одна память о тетушке Параскеве. На ней знакомые очертания Соловецкого монас­тыря. Этот сувенир она привез­ла из Архангельска, где несла послушание в Сурском подво­рье: Параскеве доверили неко­торые столярные работы и по­краску. Тогда-то и совершила она паломничество из Архан­гельска на Соловки, откуда в качестве сувенира привезла ча­шечки. Одну оставила себе, а остальные подарила на Рожде­ство милым сердцу Христовым невестам.

В доме Даниловых я держала в руках четки. Их Параскева перебирала во время молитв. Они самодельные. Некоторые, самые крупные бусины рукодельница оставила белыми, а в промежутках между ними нанизала приятные на ощупь бу­синки, обтянутые атласными нитками. Их теплый, вишнево­малиновый отлив притягивает взгляд. Четки так и просятся в руки. Бережно хранится в доме и самодельная игольница. Параскева сделала ее в виде сердечка, а на выпуклом пузичке «сердечка» белым мелким бисером вышила свои инициалы — «П.Н.» Материал, из которого сшита игольница, — бархат­ный, черного цвета. Именно из такого изготовляли для себя одежду сурские монахини. Кусочки бархата, оставшиеся после раскроя, никогда не выбрасывались — многие насельницы использовали их в своем рукоделии.

Немало в доме Даниловых-Баринских и семейных фото­графий. Некоторые из них помещаю в этой книге.

«Ваша записка, несколько строчек...»

Серафима Вячеславовна Данилова прежде работала учи­тельницей в Сурской средней школе. Однажды к ней подо­шла одна из пожилых сурянок и попросила объяснить, что скрывается под словами «любить платонической любовью». Внимательно выслушав популярно изложенное объяснение, баба Настя поблагодарила Серафиму Вячеславовну и напра­вилась было восвояси, да любопытная учительница ее остановила:

— Зачем вам это было узнавать?

— А у меня записка хранилась, и в ней были такие слова, — ответила та и, вни­мательно просле­див за ответной ре­акцией собеседни­цы, вдруг перешла на быстрый шепот и заговорщически добавила:

— Ведь эти сло­ва сам Кронштадт­ский написал!

Услышав такое, Серафима Вячес­лавовна не отстала от бабушки Насти, пока та не выложи­ла все, что знала.

В одном старом доме (теперь его сломали) жили- были два брата- холостяка Андрей и Иван Коровины. Жили они не ветрено: в колхоз не вступили и работали самолично. Дом име­ли очень большой, с избушками-боковушками. В них-то и пустили Христовых невест. И была среди них монашка по фамилии Красильникова. Причем жила она будто бы вместе с родной матерью. Та приехала из города, чтобы увезти дочь, да так и застряла тут. Когда в лютый ноябрьский холод мона­шек из Суры уводили, в их число попали и Красильниковы...

Вскоре после тех событий братья стали ломать свой дом и в избушке, где жили мать с дочерью, обнаружили принадлежавшие им бумаги (внезап­ный арест, видимо, помешал Красильниковым прихва­тить их с собой). Братья-хо­лостяки отнесли те бумаги в дом бабы Насти, которая приходилась им родственни­цей. Так к любопытной ба­буле попал автограф Иоанна Кронштадтского.

Ту, к которой в неболь­шом послании обращался отец Иоанн, звали Иоасафой (судя по имени, оно ей дано было при пострижении в монахини). Заканчивалась записка не совсем понятны­ми для бабы Насти словами: «Уважаю, люблю платони­ческой любовью, о. Иоанн Сергиев».

Автограф знаменитого сурского сородича баба На­стя хранила очень долго. Бумага лежала в самом ук­ромном месте, на наблюднике. Позднее старушка пу­стила к себе постояльцев, а те, видимо, вытирали пыль, да и смахнули (а потом и сожгли в печке). Но особенно заинтриговавшие ее слова баба Настя в себе постоянно хранила. Мучили они ее очень долго. Иной раз даже во сне чудились. И наконец, преодолев не­ловкость, она решилась обратиться за разъяснением к Дани­ловой. Ведала: учительница интересуется сурской стариной и собирает ее.

А к тому времени Серафима Вячеславовна о матушке Иоасафе кое-что уже знала. Старые люди ей рассказывали, что Иоасафа была очень мила собой, очень умна и понимала толк в травах. Сама их собирала, сушила и лечила не только монахинь.

По молитвам чудотворца

Родилась Пелагея Федоровна Малкина (в замужестве До­рофеева) в тот самый год, когда Иоанн Ильич Кронштадт­ский скончался. Так что его самого она не видела, но расска­зы своего отца о чудесах, которые творил этот необыкновен­ный человек, запомнила.

Один год выдался очень сухой. Ждали дождя, но его все не было. А в Суру тогда как раз пожаловал о. Иоанн.

Мужики — к нему: «Беда у нас, батюшка!». Тот обещал помочь и пошел вместе с ними в храм Николая Чудотворца. Долго там молился. Потом вышли все на волю. Домой вер­нуться не успели — разверзлись хляби небесные и на землю хлынул долгожданный дождь.

А вот и другое чудо.

Пожаловались как-то земляки Иоанну Кронштадтскому, что у них в один день медведь сразу три скотины задавил. Батюшка посочувствовал и, надолго не откладывая, мыслен­но обошел всю здешнюю поскотину. Какие он тогда молитвы говорил, никто не знает, но с той поры зверь больше сюда не захаживает.

Девяносто годов живет Пелагея Федоровна в Суре, а не слыхала, чтобы зверь задел здесь скотину. В другом месте, совсем рядом, балует, а в Суре до сих пор спокойно.

Как парня продавали

А на ребенке тот испуг, видимо, отразился. Нина Ива­новна, когда с ней все это случилось, носила его в себе уже пя­тый месяц.

Родила она сына в срок, но очень уж беспокойного. Поне­сет его в баню, только переступит порог, как мальца тут же родимец забирает. Эпилепсия по-научному. Прямо на руках у матери тяжелеет, и пена изо рта появляется.

И стала она купать его дома. Потом одна женка дала ей рослого ладана, того, что на елушках растет.

В приготовленном снадобье Нина Ивановна искупала ма­лыша, и трясти беднягу перестало. Только приступы плача остались. Из-за этого ночами все домашние не спали и ужас­но измучились.

В ту пору почтальоном работала Антонина Мерзлая. И вот как-то принесла она Кычевым газеты, а Иван Васильевич (супруг Нины Ивановны) и говорит ей: «Ты, Тоня, купила бы у нас парня-то, а то ревё и ревё».

Та согласилась, достала из кармана деньги, оставила на столе, а сама во двор вышла. Хозяева завернули крикуна в одеяльце и подали ей в окошко: «На! Забирай! Такого ревы нам не надо!».

Обнесла его «покупательница» вокруг дома и вернула об­ратно.

С той поры мальчонка плакать перестал.

Любушкины слезы

У одной еще не старой женщины умер муж. Умер в одно­часье, хотя на здоровье не жаловался. И повадилась вдова на его могилку. Дня не бывало, чтобы люди не встречали Любу на кладбище. Раскидает по могилке свежие хвойные веточ­ки, упадет на них жаркой своей грудью, а слезы сами собой так и катятся:

Как я жить да буду, бедная,
Как я жить да буду, горькая?
Без тебя, да милая ладушка,
Без тебя, да мой Степанушко?

Прошла неделя, затем другая, сорок дней уж минуло, а вдовица все горюет, все убивается, никак не выплачет свою тоску-печаль.

И вот однажды на ранней заре она первым делом не на кладбище отправилась, а постучалась к соседке:

— Сон мне нынче был, Макаровна. Степана я моего виде­ла, а он с упреком: «Я каждый день здесь живу и каждый день под дождем». Растолкуй! О чем это он?

— А ты, Любушка, не ходи так часто на могилку-то! — по­советовала Макаровна. — Пожалей и себя и Степана. В сле­зах своих ты его утопила!

0ладышек в меду

Едва Серафима Вячеславовна Данилова переступила по­рог дочернего дома, как услыхала родной голосок пятилет­него внука:

— Ты, бабушка, разуйся! Видишь, я полы мою!

Посреди комнаты стояла в лужице полупустая мисочка с водой, а рядом, пыхтя от натуги, тер тряпочкой половицы Ванечка. Его мама хлопотала по дому, но нахваливать сына не забывала.

Подобная картина бабушке Серафиме была не внове: насмотрелась, еще когда дочь воспитывала первых четверых своих дочек. Поначалу, правда, расстраивалась и даже упре­кала ее, дескать, уж больно прижимает она детей. Но дочь дала понять, что в своем доме хозяйка — она, и продолжала гнуть собственную «линию».

Потому и выросли ее девочки умелицами. Старшие, Люд­мила и Зинаида, поехали учиться в Архангельск в нарядах, сшитых и связанных своими руками — у мамы научились. Нынче главная мамина помощница — шестиклассница Ка­тюша. Теперь ей доверяют печь хлеб и пироги, доить коров и варить обед, стирать и гладить белье. Ее сестренка Анюта на два года младше, но тоже многое умеет.

Впрочем, к труду Анна Васильевна — так зовут хозяйку этой работящей семьи — приучает не только собственных детей. После окончания педагогического института она пре­подает уроки труда и физкультуры в Сурской средней школе. Однажды прошлась по родному селу, собрала старинные ткац­кие станки и, хотя это не входит в обязательную школьную программу, обучила девчонок традиционному для пинежан рукоделию — плетению поясов.

К новогоднему школьному вечеру Анна Васильевна сши­ла для дочери платье по моде начала XIX века. Получился наряд вроде того, в каком на своем первом балу танцевала Наташа Ростова. Говорят, то платье вышло всем на загляде­нье. От Галашевой-младшей глаз было не отвести.

В наше время содержать большую семью — задача не из легких. Анну Васильевну и ее супруга Валерия Ивановича спасает домашнее хозяйство. По своему размаху оно похоже на фермерское. Галашевы держат коров, быка, телят, кур, кроликов, имеют большую усадьбу, где вдоволь выращивают разные овощи.

Вот и выходит, как в той пословице: коли хозяйка в дому, то и оладышек в меду.

• Вперёд