Батеньков

БА[ch769]ТЕНЬКОВ Гавриил Степанович (1793—1863) — декабрист, подполк. Корпуса инж. путей сообщения (1824). Воспитывался в дворянском полку в Петербурге. Участник Отеч. войны 1812 г. и заграничных походов 1813—14. С 1816 в Корпусе инж. путей сообщения, служил в Сибири, где сблизился с М. М. Сперанским, автор ряда записок об управлении Сибирью. С 1821 в Петербурге, с 1823 — под нач. гр. А. А. Аракчеева. С 1812 масон, с 1825 чл. Сев. об-ва. Ок. 20 лет провел в одиночном заключении, где создал поэмы "Одичалый" (1827), "Тюремная песнь" (1828). С 1846 на поселении в Томске, после амнистии 1856 — в европ. России, в посл. годы жизни писал стихи, прозу, работал над воспоминаниями.

Соч.: Сочинения и письма, т. 1. Письма (1813—1856), Иркутск, 1989.

Лит.: Карцев В. Г. Декабрист Г. С. Батеньков, Новосибирск, 1965; Илюшин А. А. Поэзия декабриста Г. С. Батенькова. М., 1978.
БА[ch769]ТЕНЬКОВ
Гавриил Степанович (25 марта 1793 – 29 окт. 1863) – рус. философ-идеалист, декабрист. Окончил 2-й кадетский корпус в Петербурге, участвовал в Отечеств. войне 1812 и заграничном походе. В 1825, оставив службу, занялся историей, правом и философией, близко сошелся с участниками тайных декабристских об-в (см. Декабристы). За два месяца до восстания 14 дек. 1825 Б. вступил в Северное об-во. В янв. 1826 он был арестован, осужден и пробыл в одиночном заключении св. 20 лет, затем был сослан на 10 лет в Томск.
В соч. "Обозрение государственного строя" (1828) и "Мысли о конституции" (1826) (см. вкн.: М. В. Довнар-Запольский, Мемуары декабристов, вып. 1, Киев, 1906) Б. критиковал обществ. и гос. строй России и доказывал необходимость ликвидации крепостного права. В результате неизбежной, по Б., революции должна быть установлена конституц. монархия. Б. был хорошо знаком с франц. политич. лит-рой 18 в., изучал сочинения Монтескьё и физиократов. В области философии он находился под влиянием мистич. сочинений Бёме, Сведенборга и рус. масонов (см. Масонство), к к-рым он был нек-рое время близок (см. тюремные записки Б. – "Русский ист. журн.", 1918, кн. 5, с. 117–18). Осн. принципом познания и действия Б. объявлял волевую интуицию.
Соч.: Повесть собственной жизни, "Русский архив", 1881, кн. 2.
Лит.: Модзалевский Б. Л., Декабрист Батеньков, "Русский истор. ж.", 1918, кн. 5; Рассказы о Г. С. Батенькове, "Русский архив", 1881, кн. 3; Из архива Елагиных. Письма Г. С. Батенькова, И. И. Пущина и Э. Г. Толля, [ch924]., 1936; Ореус H. И., Гавриил Степанович Батеньков, "Русская старина" 1889, авг.; Греч Н. И., Записки о моей жизни, М.–Л., 1930. с. 502–50; Венгеров С. [ch913]., Критико-биографический словарь русских писателей и ученых, т. 2, СПБ, 1891, с. 224–27; Бакай Н., Сибирь и декабрист Г. С. Батеньков, Томск, 1927; Снытко т. Г., Г. С. Батеньков-литератор, в кн.: Литературное наследство, т. 60, кн. 1, М., 1956.
Среди декабристов-естествоиспытателей особое место занимает Гавриил Степанович Батеньков. Он внес большой вклад в изучение природы и экономики не только Сибири, но и России в целом. О том, насколько глубоко он занимался проблемами естествознания, свидетельствует тщательный анализ капитального труда Александра Гумбольдта "Космос", которому декабрист посвятил несколько работ.

Батеньков родился 25 марта 1793 г. и был 20-м ребенком в семье. Его "учителем в гимназии и впоследствии добрым другом" был отец великого русского ученого Д. И. Менделеева, И. П. Менделеев1.

1 (Карцов В. Г. Декабрист Г. С. Батеньков/Под ред. акад. М. В. Нечкиной. Новосибирск: Наука, 19G5. С. 18.)

"Древние греки и римляне с детства сделались мпо любезны,- писал декабрист следственному комитету,- но природные склонности влекли к занятиям другого рода. Я любил точные науки и на 15-м году возраста знал интегральное исчисление почти самоуком"1. Но родители не имели средств определить мальчика в Московский университет, в стенах которого воспиталась целая плеяда декабристов.

1 (Восстание декабристов. М.: Наука, 1984. Т. 14. С. 93.)

Вскоре Батеньков поступил в Петербургский кадетский корпус, где подружился с Владимиром Раевским, человеком смелых, передовых убеждений. Они проводили вместе целые вечера. Ощущение надвигавшейся решительной схватки с Наполеоном не покидало друзей - "приближалась страшная эпоха 1812 года". И хотя они ненавидели фронтовую службу, оба мечтали о подвигах во имя защиты Отечества. "Мы,- писал Батеньков,- развивали друг другу свободные идеи и желания наши... С ним в первый раз осмелился я говорить о царе яко о человеке и осуждать поступки цесаревича. В Сибири, моей родине, сие не бывает... Идя на войну, мы расстались друзьями и обещали сойтись, дабы позже привести идеи наши в действо"1. И далее: "Он,- вспоминал Батеньков,- казался мне как бы действующим лицом в деле освобождения России и приглашал меня на сие поприще"2.

1 (Восстание декабристов. М.: Наука, 1984. Т. 14. С. 93.)

2 (Восстание декабристов. М.: Наука, 1984. Т. 14. С. 94.)

Батеньков участвовал в преследовании войск Наполеона. 27 января 1813 г. он громил французские войска под Варшавой. 1 мая освобождал Краков, 7 августа во время сражения при селении Крейнбау командовал двумя орудиями и был ранен в левое плечо, а спустя несколько недель снова вернулся в строй. 4 октября 1813 г. "во время вылазки неприятеля из крепостей Виттенберга и Магдебурга чрез расторопность спас и доставил к армии артиллерийские снаряды, будучи меж неприятельскими войсками, за что награжден чином подпоручика"1. 20 декабря 1813 г. вступил во Францию. Битвы следовали одна за другой. 20 января 1814 г. Батеньков отличился в генеральном сражении и был "за оказанное отличие награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом". 30 января 1814 г. при местечке Монмирале, прикрывая отступление корпуса, получил 10 штыковых ран. Его считали погибшим, но он возвратился в свой полк. Затем Батенькову пришлось участвовать во втором походе во Францию.

1 (Восстание декабристов. М.: Наука, 1984. Т. 14. С. 93.)

"Война,- писал Батеньков следственному комитету,- представила мне поучительную картину, но я выходил из строя за ранами, должен был непрестанно лечиться и продолжал свое образование... Военной славы не искал, мне всегда хотелось быть ученым или политиком. Во время двух путешествий за границу мысли о разных родах правления практическими примерами во мне утвердились, и я начал иметь желание видеть в своем Отечестве более свободы"1.

1 (Восстание декабристов. М.: Наука, 1984. Т. 14. С. 93.)

Вернувшись в Россию из второго заграничного похода, Батеньков 7 мая 1816 г. оставил военную службу, которая весьма тяготила его. Он отправился в Петербург, чтобы заняться "опять в тишине точными науками". Правда, он мечтал и о путешествии в Арктику:

В стране Борея вечно льдистой,
Где нет движенья веществу,
Где магнетизм владеет чистый,
Все смерти дань, как божеству,
Где солнце полгода сияет,
Но косо падая на льдах,
Луч яркий в радужных цветах
Скользит и тотчас замерзает1.
1 (Письма Г. С. Батенькова, И. И. Пущина, Э. Г. Толя. М.: Б-ка: СССР им. В. И. Ленина, 1936. С. 58.)

Однако экспедиции в полярные страны в тот год Россией не снаряжались. И Батеньков принял иное решение. В октябре 1816 г. он "с честью выдержал экзамен" в институт корпуса инженеров путей сообщения. В том же году Батеньков отправился в Сибирь, чтобы заняться там работой и заботиться о престарелой матери.

В годы юности Батеньков был особенно дружен с Алексеем Андреевичем Елагиным, женатым на племяннице В. А. Жуковского Авдотье Петровне. Елагина, в доме которой после амнистии Батеньков провел последние годы своей жизни, сохранила его архив.

Батеньков довольно долго жил в Томске, где, по его словам, "из семи или восьми человек составили правильную масонскую ложу, и истинно масонскую, ибо, кроме добра, ни о чем не помышляли". Друзья его звали в Петербург, в Москву, но он не желал расставаться с любимой Сибирью. "Нет, мой милый,- писал Батеньков Елагину.- Нелегко оставить Сибирь... привязанность к той стороне, где, кажется, сама природа бросает только крошки безмерного своего достояния, где живут в казнь за преступление и имя которой, как свист бича, устрашает, привязанность к этой стране Вам непонятна"1.

1 (Письма Г. С. Батенькова, И. И. Пущина, Э. Г. Толя. М.: Б-ка: СССР им. В. И. Ленина, 1936. С. 58.)

И все-таки, когда обострились отношения Батенько-ва с сибирским генерал-губернатором И. Б. Пестелем |(отцом знаменитого декабриста), он решил вернуться в столицу. По дороге он встретился с преемником Пестеля Михаилом Михайловичем Сперанским, который пригласил опального чиновника к себе в сотрудники. Это случилось в апреле 1819 г. "Он,- писал Батеньков о Сперанском,- с первого свидания полюбил меня, и с сего времени моя жизнь получила особенное направление. Мы обратились в Иркутск. Он начал употреблять меня в дела и действительно обратил в юриста. Практика и образцовые творения сего мужа были для меня новым источником учения. Я сделался знатоком теории законодательства и стал надеяться достигнуть первых гражданских доляшостей. В издании сибирского учреждения был первым сотрудником... Во все время я видел в Сперанском человека необычайного ума и твердости, никогда не жаловался он на свою ссылку... При всей простоте обращения он всегда являлся на неприступной высоте"1.

1 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 94.)

По поручению Сперанского Батеньков разработал проект укрепления берегов Ангары (с учетом скорости ее течения). Затем совершил несколько поездок в район Кулутука, юяшого берега Байкала, селения Посольского, Селенги и Кяхты. С известным полярным исследователем Матвеем Матвеевичем Гедеиштромом он разработал проект новой Кругобайкальской дороги, который был осуществлен лишь спустя четыре десятилетия, а впоследствии по трассе, намеченной будущим декабристом, была проложена железная дорога. Дружба Батенькова с Гедеиштромом, человеком большого ума, доброго сердца и недюжинной смелости, занимает особое место в его научной биографии. Несмотря на неудовольствие генерал-губернатора, Батеньков переехал яшть в дом Геденштрома.

"Батеньков был довольно большого роста, сухощав, брюнет, с золотыми очками по близорукости; в фигуре его ничего не было замечательного, но рот и устройство губ поражали своей особенностью. Губы его не выражали ни злости, ни улыбки, но так и ояшдаешь - вот-вот услышишь насмешку, сарказм. Дар говорить о чем угодно занимательно, весело и говорить целые часы - эта способность была изумительна! Готовность его на ответы и возражения не имела равного. Батеньков был незлобивого характера, добрейшего сердца. Ученость его была замечательна; он очень легко и много писал стихов; я много читал его басен, но и тут только сатира и сарказм, более на известные лица и нравы"1,- писал о нем его современник. А вот еще одно свидетельство о Батенькове как о "человеке блестящих способностей, обладавшем бойким пером и необыкновенным даром слова"2.

1 (Стогов Э. Очерки, рассказы и воспоминания // Рус. старина. 1878. Т. 23. С. 524.)

2 (Калашников И. Т. Записки иркутского жителя // Рус. старина. 1905. Июль. С. 249.)

Сперанский привлек Батенькова к разработке известной сибирской реформы, в процессе подготовки которой в 1820-1821 гг. он составил семь важнейших документов, в том числе "Положение о приведении в известность земель Сибири".

В канцелярию сибирского генерал-губернатора сходилось большое число донесений с Камчатки о русских исследованиях на севере Тихого океана, кругосветных плаваниях, наконец, о поездках иностранных путешественников по Сибири. Все это, безусловно, расширяло круг географических интересов Батенькова. Он собрал описания Тобольской, Томской и Иркутской губерний, составленные землемерами Антоном Лосевым, Степаном Зверевым, Василием Филимоновым. На этих документах имеются исправления и пометки, сделанные декабристом.

Среди его бумаг сохранились данные о распределении русского крестьянского населения и поселенцев по уездам и губерниям Сибири, о росте посевных площадей в 1810-1819 гг., о состоянии горных заводов и рудников, местной промышленности, о населении и его этническом составе.

В 1820 г. Батеньков написал очерк "О Якутской области", сохранившийся среди бумаг декабриста в рукописном отделе Государственной библиотеки им. В. И. Ленина. Он содержит общую географическую характеристику Якутии. Весьма подробно описаны Якутск, его положение, пути сообщения области. Особое внимание уделено гидрологическому режиму рек Лены, Вилюя, Алдана, Индигирки, Колымы и условиям судоходства по ним. Батеньков рассматривает климатические условия, леса, горы, почвы, вечную мерзлоту Якутии. В заключение изложены "средства улучшить положение народов, обретающихся в Якутской области", где проживало 72 597 человек.

В 1822-1823 гг. Батеньков в нескольких частях журнала "Сын Отечества" опубликовал обширную статью (точнее, серию статей под общим заголовком) "Общий взгляд на Сибирь", которая является важнейшим географическим трудом декабриста. В первом разделе рассматривается вопрос о внешних границах страны. Характеризуя изученность пограничных областей Сибири, Батеньков отмечал, что они подробно исследованы лишь в немногих местах. И еще менее изучены внутренние области.

В первую очередь он останавливается на северных пределах Сибири, включая берега Ледовитого моря. "По трудности астрономических наблюдений в полярных странах, по редкому посещению их людьми, имеющими для сего достаточные сведения и средства,- писал Батеньков,- многие места на означенных берегах еще не определены с точностью. На географических картах некоторые из них часто более нежели на целый градус по широте были иногда понижаемы, иногда возвышаемы. Погрешности в долготе оказываются еще значительнее. Наконец, вовсе неизвестна часть берега от Шелагского мыса или после новых в сей стране покушений - от мыса Козмина к востоку до Северного мыса"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд па Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 3.)

Восточными пределами Сибири Батеньков называл берега Восточного (Тихого) океана и Охотского моря. Он считал, что в общем виде о восточных границах известно то же, что и о северных, поскольку немногие места Русского побережья Тихого океана означены с точностью по астрономическим наблюдениям. Вместе с тем очертания Камчатского полуострова несколько раз по-разному изображались на картах. По его мнению, целесообразно исследовать не только север и восток Сибири, но и пустыни Приамурского края.

"Западную границу Сибири составляют Уральские горы,- продолжал Батеньков.- В южной части занимают one значительные пространства; далее к северу состоят из высоких скал и, постепенно склоняясь, прерываются на севере ближе Ледовитого моря. Полуденная их часть была обитаема россиянами прежде еще покорения Сибири, но как тогдашние заселения не были значительны, то и можно было полагать границу Сибири там, где начиналось трудное чрез хребет сообщение. Впоследствии с распространением в сей части горных промыслов население опой весьма умножилось. Связи продовольствия требовали подробного разграничения; разделенные пункты вод не могли быть к сему способными, и граница Сибири отнесена была на запад, к подошве Уральских гор. В таковом положении оставалась она до усмирения башкирцев и до открытия губерний. Тогда, напротив, перенесена на восток и иазпачена позади всех возвышений, к Уральскому хребту принадлежащих, и позади тех хлебородных плоскостей, кои для продовольствия нагорных жителей необходимы. Таким образом, на высотах Уральских гор, в южной их части, образовались губернии Пермская и Оренбургская. Там западная граница Сибири определена с точностию"1. К северу же, где граница Сибири отделяется Тобольской губернией от Вологодской и Архангельской и проходит по самому хребту, она мало исследована. Батеньков в заключение раздела отмечал, что границы Сибири изучены лишь только в немногих местах и еще менее исследована внутренность страны.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд па Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 4.)

Следующая глава посвящена районированию Сибири. Батеньков анализировал некоторые особенности климата Сибири и его влияние на развитие земледелия. Он не видел необходимости в точном математическом определении климата по линии Полярного круга, поскольку места, расположенные на одной и той же широте, характеризуются различными природными условиями, в зависимости от чего хлебопашество в одних районах распространяется до 60°, а в других пресекается в значительно более южных пределах.

По мнению Батенькова, гражданское устройство Сибири должно строиться не по широтным зонам, хотя создание "управления Севером" дало бы возможность "приноровить административную деятельность к обычаям, добрым нравам и преданиям коренных жителей". Вместе с тем обширность северных территорий, отсутствие путей сообщения, зависимость в продовольственном отношении от южной части страны делают невозможным существование "отдельного управления Севером".

Батеньков считал, что административное деление Сибири следует приблизить к естественному разделению страны, с учетом природных особенностей. "Сибирь состоит из гористых мест и равнин,- отмечал он.- Все горы надвинулись от юга. Обложив верховья рек Иртыша и Оби и оставив на свободе дальнейшее их течение, тянутся они главным хребтом на восток по монгольской границе и во многих местах достигают высот, покрытых вечным снегом. Начиная от запада, первый отрог их к северу, косвенным направлением приближаясь к реке Енисею, сопровождает ее и образует на левом берегу отличительный рубеж между двумя главными частями Сибири. Отделяясь от правого берега Енисея, горы встречают реку Ангару, пересекают ее порогами, сопровождают обе Тунгуски и расстилаются по северу. Другой отрог, облегая озеро Байкал, проходит по берегам рек Лены и Витима; третий, еще восточнее, поднимается большим хребтом и, пересекая всю Сибирь, отделяет воды, текущие в Ледовитое море, от текущих в Восточный океан. Наконец, горы, волнуясь на востоке, спускаются в Камчатку и продолжаются в море грядою Курильских островов.

Напротив сего, западная часть Сибири состоит из пространных равнин и степей, имеет невысокие пригорки и токмо берега больших рек, преимущественно правые, составляют значительные возвышения, кои сами большею частию стелются в виде возвышенных равнин.

Таким образом, разделение Сибири на Восточную и Западную то же почти значит, что разделение на гористую и ровную.

Направление рек непосредственно зависит от положения гор: реки заимствуют качества мест, их окружающих. В Восточной Сибири текут они по каменному дну, быстры, все почти порожисты и наполнены шиверами. В Западной, напротив, немногие текут по хрящу; большая же часть по дну иловатому, между берегами глинистыми и песчаными; пороги и шиверы там неизвестны.

Самое низкое место при подошве Уральских возвышений образует ложе реки Тобола, сливающейся с рекою Иртышом и посредством оной с Обью. Здесь находится главная логовиыа западных рек, и хотя по переизбытку количества протекающих вод Иртыш преимуществует над Тоболом, Обь над Иртышом, но тем но менее можно сказать, что Обь и Иртыш вливаются в логовину Тобола, упадая с высот Алтайских и увлекая воды Нор-Зайсана и Телецкого озера.

Одна токмо река Енисей пересекает всю Сибирь постоянно в одном направлении, от юга к северу, и составляет главную логовину на обширном пространстве земли. С запада приемлет она в себя малые только реки; большие текут с востока; из них важнее всех Ангара, исходящая из озера Байкала"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 6.)

Дальше Батеньков останавливался на том особенном разделении страны, которое производят реки, означая общие отличительные свойства каждой части умеренного пояса. Западнее реки Тобола расположены возвышенные и хлебородные равнины. И хотя встречаются места болотистые, но, по всей вероятности, они могут быть приведены в лучшее состояние. Между Тоболом и Иртышом также находятся хлебородные места, изобилующие озерами и подверженные потоплению от весеннего разлива рек.

По особенностям рельефа Батеньков разделял Сибирь на две части - Восточную (гористую) и Западную (ровную). Весьма подробно охарактеризованы реки и рассмотрена пригодность для более широкого" развития земледелия, в частности, равнин к западу от Тобола, "низких плоскостей" между Тоболом и Иртышом, "великой степи" в междуречье Иртыша и Оби. По словам декабриста, южные районы сухи и бесплодны, имеется множество пресных и соленых озер, а сами места совершенно безлесны.

"К северу степь сия под именем Барабинской,- продолжал декабрист,- состоит из земель топких, солонцеватых, изобилующих горькою солью, испещрена озерами, но имеет и реки; производит березовый лес, довольно, впрочем, редкий, обильна пастбищами и на небольших возвышениях способна к хлебопашеству... Между Обью и Енисеем лежит царство металлов: южные горы содеря^ат в себе серебро, медь и свинец; север преизобилует железом. Полуденная часть сей полосы гориста и камениста, средняя состоит из умеренных возвышений и составляет главную яштницу Сибири. Хлебопашество находится здесь в самом цветущем состоянии далее даже 58° широты. Во многих местах пчеловодство составляет равномерно преизбыточный промысел"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 8.)

Далее Батеньков кратко охарактеризовал земледелие в полосе, лежащей менаду Енисеем и озером Бай* кал, где горы и сопки покрыты дремучими лесами. Землепашество в этих местах мало распространено, но там, где распаханы земли, получается обильная я^атва. То же можно сказать о верховьях Лены, но ниже по течению сей реки и далее от нее к востоку все места входят в разряд северных. Самый восточный и по произрастаниям самый бесплодный мыс, или, лучше сказать, полуостров, занимают чукчи, народ кочевой и почти независимый.

Батеньков особенно подробно останавливался на Западной Сибири. Он отмечал, что хотя озеро Байкал не занимает в ширину большого протяжения, но тем не менее "сообщение чрез оное не всегда удобно, в течение нескольких месяцев крайне затруднительно, а иногда и невозможно. Окружающие его едва приступные горы и быстрые, внезапно от дождей и тающих на высотах снегов поднимающиеся потоки довершают затруднение, и потому можно некоторым образом оправдать название заморской стороны, данное землям, лежащим к востоку от Байкала.

Забайкальский край пересекается еще высокими горами, известными под именем Яблонового хребта, и составляет самое высокое место во всей Сибири. Поэтому, несмотря на то что занимает южнейшую часть и что земли там необычайно плодоносны, а зима необыкновенно коротка, хлебопашество в оном не всегда надежно: несвоевременные морозы на высотах нередко похищают самые лучшие надежды земледельца. Особенно этому бедствию подвержены земли, лежащие на восточной стороне Яблонового хребта.

Отсюда происходит естественная зависимость сих мест от находящихся на западе Байкала, и при всей трудности сообщений едва ли возможно отделить управление Забайкальское от Иркутского. Сей край, подобно находящемуся между Обью и Енисеем, изобилует металлами"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 11.)

В состав Сибири Батеньков включал и Камчатку. "Край сей,- писал он,- от Охотского с западной стороны отделяется морем, замерзающим зимою при берегах, покрытым до июля плавающими льдами и во все краткое лето беспрестанными почти туманами; иа север же страною суровою, необитаемого и небезопасным сообщением. Если б морские паши путешествия в Восточный океан производимы были чаще п постояннее, то Камчатка едва ли бы не с большего удобпостиго принадлежала к С. Петербургской, нежели к Иркутской, губернии.

Имея в виду сии общие основания, нетрудно понять гражданское разделение Сибири"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 14.)

Батеньков отмечал, что прежнее и нынешнее административное деление Сибири не отвечает ее хозяйственным потребностям. Из трех сибирских губерний '(Тобольская, Иркутская и Томская) особенно неудачно была образована Томская, "пределы которой, по-видимому, определены были простым воззрением на расстояния", без учета существующих путей сообщения.

В результате северные районы по Енисею и его притокам оказались "вые пределов ближайшего действия" губернской администрации. Более того, целый округ оказался отделенным от Томска землями, находившимися в ведении горного ведомства, не говоря уже о том, что со значительной частью губернии почти не существовало удовлетворительных транспортных путей. Батеньков находил "нужным постановить новое разделение Сибири, то есть образовать по системе Енисея еще одну губернию, собрать воедино разрозненные части губернии Томской".

Таким образом, Батеньков смело перекраивал существующие внутренние административные границы Сибири на основе учета состояния хозяйства и путей сообщения, что было новым словом в районировании России, которое нашло дальнейшее развитие в "Русской правде" и проекте конституции Н. М. Муравьева.

Один из разделов капитального труда декабриста посвящен этническому составу населения Сибири. Батеньков отмечает, что присоединение Сибири "не было сопровождаемо опустошениями". Казаки и землепроходцы не принуждали коренных жителей "переменять веру, обычай, язык".

В исследовании подробно рассмотрены места расселения и количественный состав национальностей Сибири. По роду занятий и образу жизни Батеньков делил народы Сибири на три разряда: оседлые, кочевые (полуоседлые) и бродячие. Обстоятельное изучение этнического состава народов Сибири Батеньковьщ было выполнено в связи с работой над "Уставом об управлении инородцами". В этом документе, впоследствии получившем силу закона, будущий декабрист наметил меры по поднятию общественной и культурной жизни сибирских народностей до уровня русского населения и по облегчению перехода от кочевого и бродячего образа жизни к оседлому, к занятиям земледелием, обеспечив их "особым пространством" (типа волостей).

По словам академика С. В. Бахрушина, составители "Устава" были воодушевлены "прекрасными принципами". И действительно, "Устав" Батенькова находил-ей в удивительном согласии с "Русской правдой" Пестеля, свидетельствуя о том, что прекрасные принципы отражали гуманизм декабристов и их глубокое внимание к судьбам малых народов.

Весьма подробно рассмотрел Батеньков ход заселения русскими Сибири и дал характеристику численного состава населения в Тобольской, Томской, Енисейской, Иркутской губерниях, Якутской, Камчатской областях и в Охотском приморском управлении. В это исследование была полностью включена ранняя работа "Табель населения Сибири по климатам". Она интересна прежде всего попыткой разделения Сибири по климатическим особенностям на Северную, Среднюю и Южную полосы. К Северной полосе декабрист относил Березовский уезд Тобольской губернии, Нарымский и Туруханский уезды Томской губернии, Якутскую область, Гижигу, Охотск и Камчатку, сделав при этом оговорку, что Охотск, Гижигу, Камчатку и "полуденную часть Якутской области, прилежащую к Становому хребту, следовало бы по положению причислить к Средней полосе", но он счел нужным отнести их к Северной "по неспособности к плодородию". Всего в Северной полосе проживало 198177 человек, в том числе 15 900 русских. В состав Средней полосы Батеньков включил Туринский, Тюменский, Тобольский и Тарский уезды Тобольской губернии, Каннский, Томский, Енисейский уезды Томской губернии и Киренский уезд Иркутской губернии. Всего в Средней полосе проживало 382 011 человек, из них русских - 328 820.

В примечаниях Батеньков писал, что "в Средней полосе часть уезда Туринского, а именно комиссарство Пелынское, часть уезда Тобольского, а именно комиссарство Депщиковское, часть Енисейского уезда, прилежащая к Туруханскому, также и часть Кирен-ского, прилежащая к области Якутской, могли бы быть по положению их и по бесплодию отнесены к полосе Северной, но поставлены в Средней - по маловажности населения и во избежание раздроблений".

К Южной полосе были отнесены Ялуторовский, Курганский, Ишимский, Омский уезды Тобольской губернии, Бийский, Кузнецкий, Красноярский уезды Томской губернии, Нижнеудинский, Верхнеудинский, Иркутский, Нерчинский уезды Иркутской губернии. В Южной климатической полосе проживало 1 021 892 человека, из них русских - 911385. Население всей Сибири, по данным Батенькова, относящимся к 1820 г., составляло 1 602 010 человек, из них 1 156 105 руоских. (В таблицу распределения населения по климатам не были включены войска.)

Свое обозрение Сибири Батеньков заканчивал классификацией земель, разбив их на четыре группы: 1) тундра и топи; 2) степи и солончаки; 3) плоскогорья и "горы средней величины"; 4) высокие горы. "Сибирь,- писал он,- содержит в себе богатый запас земель, обеспечивающий изобилие наших земледельцев на неисчислимое время"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 14.)

Специальный раздел Батеньков посвятил состоянию изученности не только Сибири, но и всего земного шара. "Как ни велики наши успехи в землеописании,- писал он,- при всем том во многих частях света, включая Европу, находятся еще обширные страны, неизвестные доныне, подробное и правильное измерение вемель в самой Европе не везде было предпринято и совершенно. Много требуется времени, способов и усилий для совершения сего полезного, но трудного дела!

Обращаясь в особенности к Азии, мы встретим целые страны до того нам неизвестные, что самые наименования их и взаимное положение означаются ошибочно и с противоречиями; так, например, вся средняя полоса Азии, сопредельная российским владениям и потому заслуживающая особенное наше внимание, едва известна нам по разнообразным рассказам и описаниям путешественников, часто несамовидцев.

Сего не можно, однако же, сказать о Сибири. Для общего понятия о целом составе и частях ее мы давно уже имеем удовлетворительные сведепия.

Не говоря о древнем землеописании, то есть об относящемся к тому состоянию Сибири, в коем находилась она в течение многих веков до занятия россиянами и о коем дошедшие до нас памятники возбуждают любопытство, но не удовлетворяют оного, первые наши завоеватели сего края были также и первыми его землеописателями"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 21.)

Этот вывод декабриста подтвержден многочисленными современными публикациями "отписок", расспросов и челобитных русских землепроходцев. Казалось бы, по словам декабриста, от простых казаков и промышленников XVI и XVII вв. едва ли можно было ожидать важных услуг в распространении знаний человеческих, по, напротив, находясь в беспрестанном движении для обретения новых земель, "русские замечали все встречавшееся на пути их и сообщали свои замечания с довольною точностию".

"Первые в Сибири путешествия были совершаемы по рекам,- отмечал Батеньков.- Сие и не могло быть иначе по трудностям и неверности сообщений. Хотя пространство между реками не везде было обозреваемо, но взаимное положение частей, определяясь течением рек, представляло достаточное уже о сей стране понятие.

Север прежде сделался известным"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 21.)

Эта замечательная мысль декабриста подтверждается современными исследованиями. Русские были знакомы с северо-западом Сибири еще, по-видимому, в XI в., а может быть, даже и раньше. Недавно трудами советских археологов обнаружено славянское поселение XII в. на острове Вайгач, т. е. на границе между Европой и Сибирью. А в 1364 г. новгородцы прошли Обью от верхнего течения до моря и, разумеется, сделали немало важных приобретений для науки, и прежде всего географии. "Более ста пятидесяти лет продолжались сии открытия, тем более примечательные, что россияне, подобно древним, открыли моря, достигая из внутренних земель до берегов их. Морскими путешествиями, предпринятыми впоследствии, дополнены токмо, поверены и точнее определены сии открытия"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 21.)

Предвосхищая Герцена, Батеньков одним из первых русских революционеров определил великое значение великих географических открытий в Сибири. "Таким образом, Сибирь была уже, так сказать, обрисована на географических картах; нужно было для означения подробностей призвать в помощь топографию. Начало прошедшего столетия, толико обильное великими примерами попечительное нашего правительства, составляет первую эпоху новейшей сибирской топографии. Правительство предвидело, что обйгирное пространство земель, горы, леса, болота и самый недостаток населения суть важные препятствия к правильному измерению земель, и потому решилось употребить для сего чрезвычайные меры.

Еще до 1714 года учрежден был в Сибири земле-описательный корпус под названием Геодезического и особые училища для приуготовления юношества на службу сего рода, сперва в Тобольске, а потом в Иркутске и Охотске.

Предметы сих училищ имели тесную связь с науками, относящимися к мореплаванию. Отсюда следует заключить, что в самом начале при измерении земель предполагаемо было употребить астрономические способы.

Но недолго пользовалась Сибирь сими средствами. Цель учреждения геодезических училищ вскоре изменилась. Воспитанники их назначались не для одного землеописания, но вступали в службу морскую, лесную, горную и т. п., хотя успехи их до того были значительны, что в С. Петербург для определения штурманами на Балтийское море отправлено в разные времена до 40 человек.

В Тобольске геодезического училища давно уже нет; в Иркутске и Охотске училища такие уничтожились или, точнее сказать, получили другое назначение. К довершению сей потери случившимися в главных сибирских городах пожарами истреблены все произведения прежних геодезистов, и о степени успехов их ничего не можно ныне сказать достоверного. Впрочем, никакого нет сомнения, что нынешние географические карты Сибири ежели не самым началом их, то по крайней мере важными поправками и означением многих подробностей обязаны сему заведению"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 28.)

Батеньков высоко оценивал научное значение Второй камчатской экспедиции, самого грандиозного географического предприятия. Вместе с тем, несмотря на то что еще в 1783 г. русское правительство предприняло попытку произвести измерение земель всего государства, в Сибири это столь грандиозно задуманпое научное предприятие не получило должного размаха и ограничилось исследованием всего лишь Тюменского уезда и некоторых незначительных мест Иркутской губернии (всего около 672 тыс. десятин). Правда, время от времени местными землемерами производилось описание водяных сообщений, измерение дорог, но все это было ничтожно мало.

"Таким образом, топография Сибири далеко еще не достигла желаемого совершенства, и по сне время не имеем мы верных и подробных карт сего края,- писал Батеньков.- Даже те измерения двух уездов Тобольской губернии, о коих выше сего упомянуто, во многом несовершенны. Они не поверены астрономическими наблюдениями, не содержат в себе некоторых нужных подробностей и положены на план без поправок и приведений, па математических исчислениях основанных и для точности карт необходимых...

Отсюда происходит несходство между собою издаваемых карт сей страны: положение рек, гор, озер и пр. означается на них почти произвольно и основывается на одних описаниях, а нередко на одних догадках. Нетрудно понять также, почему местное начальство при великом обилии земель находится всегда в затруднении указать, какие именно из них свободны и могут быть обращены в частную собственность или для новых поселений.

Творения иностранцев еще более несовершенны. Целую книгу можно составить из замечаний о невер-ностях, в них заключающихся. В новейших их произведениях часто встречаем повторение прежних ошибок, сведения неосновательные, вообще же невнимание к известным уже источникам и недостаток их собрания"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 31-33.)

В заключение этого раздела декабрист намечал обширную программу дальнейших исследований в Сибири, начиная с Тобольской губернии и кончая Камчаткой. Он подчеркивал, что "внутренность Сибири представляет еще обширное поле для упражнений топографа. Небесполезно было б умножить число астропомических наблюдений, и по мпогим отношениям желательно точнее определить сей богатый запас земель, обеспечивающий положение наших земледельцев на неисчислимое время"1.

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 6.Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 31-33.)

Создание обширного исследования "Общий взгляд на Сибирь" связано с работой Батенькова над "Положением о приведении в известность земель Сибири". Батеньков вновь и вновь подчеркивал, что география Сибири "далеко еще не достигла желаемого совершенства и по сие время не имеем мы верных и подробных карт сего края"1. Составленные ранее карты к началу XIX в. устарели, положение большинства пунктов Сибири не было определено астрономическими наблюдениями, а положение рек, гор, озер основывалось "нередко на одних догадках". Все это затрудняло административную деятельность и хозяйственное освоение земель, поскольку "местное начальство" не имело представления, "какие именно из них свободны и могут быть обращены в частную собственность или для новых поселений". Именно этой задаче и был подчинен разработанный Батеньковым грандиозпый проект изучения Сибири, который имел "хозяйственную цель". Вместе с тем в нем было уделено большое внимание "усовершенствованию географических познаний о сей стране".

1 (Батеньков Г. С. Общий взгляд на Сибирь // Сын Отечества. 1822. Ч. 81. С. 14.)

В "Положении о приведении в известность земель Сибири" Батеньков отмечал, что ввиду безуспешности попыток подробного картирования земель Сибири, предпринимавшихся на протяжении целого столетия, снаряжается особая землеописательная экспедиция, находящаяся в полном подчинении сибирского генерал-губернатора. Она обеспечивается "учеными пособиями так, чтоб сделанные до сего времени в науках открытия могли быть к делу сему приложены по крайней возможности"1. Экспедиция должна была состоять из 12 офицеров и 50 топографов. На ее содержание ежегодно намечалось расходовать 116 тыс. руб., не считая жалованья участникам экспедиции и единовременных затрат на инструменты и различное снаряжение.

1 (Отд. рукописей Б-ки СССР им. В. И. Ленина. Ф. Батенькова, Картон 12. Д. 12. Л. 1.)

Землеописательная экспедиция должна была иметь целью "приведение в известность количества и положения земель, способных к заселению и устройству разных заведений, дабы можно было решительно определить:

какие земли надлежит оставить для нынешних заселений,
до какого количества и где можно умножить заселения,
какие земли надлежит сохранить в запасе для государственных потребностей,
какие можно раздать в частное владение, наконец,
определить удобство взаимных сообщений всех сих мест"1.
1 (Отд. рукописей Б-ки СССР им. В. И. Ленина. Ф. Батенькова, Картон 12. Д. 12. Л. 1.)

Землеописательная экспедиция должна была иметь целью "приведение в известность количества и положения земель, способных к заселению и устройству разных заведений, дабы можно было решительно определить:

какие земли надлежит оставить для нынешних заселений,
до какого количества и где можно умножить заселения,
какие земли надлежит сохранить в запасе для государственных потребностей,
какие можно раздать в частное владение, наконец,
определить удобство взаимных сообщений всех сих мест"1.
1 (Отд. рукописей Б-ки СССР им. В. И. Ленина. Ф. Батенькова, Картон 12. Д. 12. Л. 6.)

Экспедиции предстояло исследовать полосу земель Сибири, лежащую в климате, пригодном для землепашества, точнее, от южных границ до 60 ° с. ш. Во время съемок в каждой губернии Батеньков предлагал организовать две постоянные обсерватории. При этом одна из них должна была находиться в городе, а другая переезжать вместе с экспедицией. Кроме астрономических наблюдений, для точного определения долгот и широт и поверки инструментов для ученых изысканий обсерваториям следовало вести "наблюдения над барометром и термометром" и определять "склонение и наклонение магнитной стрелки".


Павел Иванович Пестель

Учитывая обширность территории, которую экспедиции предстояло обследовать, главное внимание Батеньков предлагал уделить картированию наиболее заселенных мест, а для малонаселенных составить общие географические описания. Экспедиция должна была определить астрономическими наблюдениями положение городов, крупных населенных пунктов, направление главнейших рек.


Кондратий Федорович Рылеев

Топографической съемкой предполагалось "принести в известность положение гор, холмов и возвышений, озер, болот, рек, ручьев, оврагов, губернских и уездных границ, лесов с разделением па роды, мест пашенных, лугов, дорог, означить различие грунтов, песчаного, солонцеватого, каменистого и проч., отличить места, потопляемые разлитием вод. Одним словом, привести в точную известность как положение, так и качество земель и все на оных усадьбы и урочища. Измерить высоту гор и их склонов"1. Кроме того, должны были составляться общие описания. На исследование каждой губернии отводился срок в шесть-семь лет.

1 (Отд. рукописей Б-ки СССР им. В. И. Ленина. Ф. Батенькова, Картон 12. Д. 12. Л. 15.)


Михаил Александрович Фонвизин

Начальнику экспедиции следовало вести "барометрические и термометрические наблюдения, равно и все прочие ученые замечания, касаясь и гидрографии, через наблюдение половодий и измерения быстроты течений. Одним словом, стараться, чтоб пребывание его в Сибири принесло сколько можно более пользы по всем предметам наук и точность искусств"1.

1 (Отд. рукописей Б-ки СССР им. В. И. Ленина. Ф. Батенькова, Картон 12. Д. 12. Л. 44.)

Весь проект Батенькова проникнут заботой о развитии производительных сил Сибири. В августе 1821 г. Сперанский передал его в Главный штаб. Однако вдесь проект не нашел поддержки и был переправлен в Сибирский комитет, который рекомендовал ограничить исследование Сибири лишь съемкой наиболее плодородных земель.


Михаил Сергеевич Лунин

В 1822 г. Батеньков опубликовал "Известие о двух путешествиях экспедиции, отправленной из Нижне-Колымска". "Я удивляюсь,- писал декабрист,- что поныне ни в одном из наших журналов не сообщено о сем немаловажном для наук путешествии. Иностранные журналисты, кажется мне, стараются более своим читателям доставлять отечественных новостей, и нередко мы, русские, через их посредство узнаем о подвигах наших соотечественников на поприще наук и открытий"1.

1 ( Батеньков Г. С. Известие о двух путешествиях экспедиции, отправленной из Нижне-Колымска // Сев. арх. 1822. Ч. 3. № 6. С. 152.)

Батеньков описал первые две санные поездки Колымской экспедиции: "...к мысу Шелагскому и к северу от Медвежьих островов" в поисках загадочной Северной матерой земли. Автор обращал внимание на то, что путешественников чаще всего останавливали тонкий лед, разводья и полыньи, что такие же тонкие льдины замечены в торосах к северу от Медвежьих островов. "По сим наблюдениям состояния льда начальник экспедиции выводит заключение, что, вероятно, в близости от сего места не находится большой земли, которая могла бы удерживать стремление ветров и течение воды, однако же нет сомнения, что существуют неизвестные острова, подобные Медвежьим"1.

1 ( Батеньков Г. С. Известие о двух путешествиях экспедиции, отправленной из Нижне-Колымска // Сев. арх. 1822. Ч. 3. № 6. С. 152.)


Михаил Александрович Бестужев

Таким образом, декабристы первыми усомнились в существовании большой матерой земли, слухи о которой начали распространяться после путешествия Михаила Стадухина и с особой силой разгорелись в связи с открытиями Якова Санникова и других сибирских промышленников. Они обратили внимание на такое интересное событие, как встреча экспедиции с первым ледяным островом, высота которого местами превышала 20 м1. Его поверхность была всхолмлена. По словам Врангеля, "иные торосы уподоблялись кругообразным горам-шарам, другие - остроконечным сопкам. Таким образом, образовался настоящий гористый остров, цвет льда белый, иногда с весьма темным отсветом, пресного вкуса и совершенно похож на лед, образующийся летом в высоких горах. Сопки сего ледяного острова показались нам издали за действительные каменные горы, даже находясь на оных, порубали мы глубокие ямы, чтобы увериться в их составах. Такой лед называют здесь древним, говоря, что он летом не тает и достигает дна морского"2.

1 (Корнилович А. О. Известие об экспедициях в Северо-Восточную Сибирь флота лейтенантов Врангеля и Анжу в 1821, 1822 и 1823 годах // Сев. арх. 1825. № 3. С. 351.)

2 (ЦГАВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 189. Л. 5.)


Александр Александрович Бестужев (Марлинский)

Затем на основе донесений Врангеля и Анжу Батеньков составил две статьи - "Обозрение успехов двухлетних путешествий" и "Общее обозрение успехов путешествий, произведенных в 1821 и 1822 годах экспедициями, отправленными на берег Ледовитого моря". В этих статьях, написанных в конце 1822 г. либо в самом начале 1823 г., освещены ход экспедиции Анжу и Врангеля, результаты их исследований в целях описи северных берегов Сибири и Чукотки, а также поездки по льду в поисках гипотетических земель, "якобы виденных издали промышленником Яковом Санниковым и сержантом Степаном Андреевым".


Андрей Иванович Борисов

Сопоставление статей Батепькова с перепиской Сперанского по поводу экспедиций Врангеля и Анжу, хранящейся в Центральном государственном архиве Военно-Морского Флота, показывает их почти дословное совпадение. Скорее всего, отчеты сибирского губернатора о работе Колымской и Янской экспедиции и программа их действий в 1823 г. были составлены Батеньковым и без изменений подписаны Сперанским. 13 этом еще более убеждает "Отрывок из письма к начальнику отряда Северной экспедиции лейтенанту Ф. П. Врангелю", опубликованный Батеньковым в журнале "Сын Отечества" за 1823 г.1

1 (Батеньков Г. Отрывок из письма к начальнику отряда Северной экспедиции лейтенанту Ф. П. Врангелю // Сын Отечества. 1823. Ч. 82. С. 84.)


Петр Иванович Борисов

После того как вместо предполагаемой обширной Земли Санникова Анжу открыл крохотный остров Фи-гурина, Батеньков высказал предположение о существовании "необширных возвышений в других местах океана". Свое письмо оп заключал следующими словами: "Желаю, весьма желаю, чтобы Вы успели осмотреть и остальную часть неизвестного берега до Северного мыса. Нетерпеливо ожидаем возвращения Вашего, сколько вопросов для Вас приготовлено. Спешите к нам, Вас ожидают читатели и слушатели, а также признательность начальства и соотечественников"1.

1 (Батеньков Г. Отрывок из письма к начальнику отряда Северной экспедиции лейтенанту Ф. П. Врангелю // Сын Отечества. 1823. Ч. 82. С. 84.)


Александр Иванович Якубович

Из материалов следственного дела декабриста известно, что в 1823 г. граф Аракчеев потребовал, чтобы Батеньков "служил у него"1. Его назначили членом Совета военных поселений и определили оклад 10 тыс. руб., что по тем временам обеспечивало ему безбедное существование. Декабристу было поручено заняться законодательством о военных поселениях.

1 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 94-95.)

Граф, по признанию декабриста, из своего подчиненного "непременно желал" сделать царедворца и строгого начальника, по мысли Батепькова приобретали все более революционное направление: "Зрелище военных поселений и Западной Сибири, угнетаемой самовольным и губительным правлением, общее внутреннее неустройство, общие жалобы, бедность, упадок и стеснение торговли, учения и самых чувств возвышенных, неосновательность и бездействие законов - все, с одной стороны, расположило не любить существующий порядок, с другой же - думать, что революция близка"1.

1 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 94.)


Михаил Фотиевич Митьков

В январе 1825 г. во время пребывания в Москве Батепькову впервые пришла мысль о неизбежности революции, и он принял решение - ему "должно в ней участвовать и быть лицом историческим"1. Он разработал "план атакующего общества", одной из важнейших задач которого считал "ученую отрасль, которая действовала бы на нравы"2.

1 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 95.)

2 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 96.)

В 1825 г. Батеньков жил в селе Грузило. Он много размышлял о современном состоянии России и ео будущем, о деятельности администрации. Он полагал, что она, "не быв утверждена па политической свободе, не может быть прочна и не может достигать своего назначения"1. Учреждение министерств, по мысли Батепькова, привело в конце концов к тому, что "вскоре вся администрация представила собой огромные и праздные канцелярии министров"2. "Словом,- писал в заключение раздела Батеньков,- верховное правительство в последние годы рассыпалось, потеряло все единство и представляло собой нестройную громаду"3.

1 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 131.)

2 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 132.)

3 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 132.)


Иван Дмитриевич Якушкин

Рассмотрел декабрист и систему налогов, которую назвал обширным полем злоупотреблений и народного бедствия. Он гневно осуждал казенную винную монополию, последствием которой было то, что крестьяне частью уменьшили, частью бросили хлебопашество, а введение этой меры умножило "разврат и корыстолюбие чиновников"1. Эти мысли затем были изложены декабристом в его письмах из Петропавловской крепости па имя Николая I и генерал-адъютанта Левашова.

1 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 135.)

В ноябре 1825 г. Батеньков подал прошение об отставке и был принят в члены Северного общества. Он считал необходимым привлечь к участию в революции солдат и много потрудился над конституцией для России. Батеньков выступал за освобождение крестьян от крепостной зависимости. Декабристы высоко оценивали деятельность Батенькова и в случае победы предполагали назначить его секретарем революционного правительства.


Андрей Евгеньевич Розен

Батеньков был арестован через две педели после восстания. В течение двух месяцев оп настойчиво отрицал принадлеяшость к движению декабристов, утверяэдая, что его связи с ними носили сугубо приятельский или деловой, но отнюдь не политический характер. Убедившись, что расправы не избежать, он сделал, наконец, откровенное признание: "Постыдным образом отрицался я от лучшего дела в моей жизни. Я не только был член тайного общества, но член самый деятельный. Предприятие, план его, цель покушения - все мне принадлежит или во всем я принимал великое участие. Дела сие докажут.

Тайное общество наше отнюдь не было крамольным, но политическим. Оно, выключая разве немногих, состояло из людей, коими Россия всегда будет гордиться. Ежели только возможно, я имею полное право и готовность разделять с членами его все - не выключая ничего. Болезнь во время следствия, по всей справедливости, не должна бы лишать меня сего права. Цель покушения не была ничтожна, ибо она клонилась к тому, чтобы ежели не оспаривать, то по крайней мере, привести в борение права народа и права самодержавия, ежели не иметь успеха, то по крайней мере оставить историческое воспоминание. Никто из членов не имел своекорыстных видов.


Обложка архивного дела Тетради с записями С. П. Трубецкого о 'Жирных веществах' и 'Исследование законов химических соединений'

Покушение 14 декабря не мятеж, как, к стыду моему, именовал я несколько раз, но первый в России опыт революции политической, опыт почтенный в бытописаниях и в глазах других просвещенных народов. Чем менее была горсть людей, его предпринявшая, тем славнее для них: ибо хотя по несоразмерности и по недостатку лиц, готовых для подобных дел, глас свободы раздавался не далее нескольких часов, но и то приятно, что он раздавался"1. Эти строки глубоко раскрывают значение движения декабристов.

1 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 90-91.)

Начиная со второй половины марта 1826 г. в своих показаниях Батеньков неоднократно подчеркивал, что он являлся главнейшим лицом и политическим деятелем в движении и восстании декабристов. Он был убежден, что его приговорят к смертной казни и в его лице погибнет "один из первых знатоков России в государственных видах"1.

1 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 135.)


Обложка архивного дела 'Записи метеорологических и астрономических наблюдений С. П. Трубецкого'

В своих показаниях Батеньков отмечал, что жизнь народов, по его мнению, состоит "не в единообразной покорности мертвым законам или переменчивому произволу, но в непрерывной моральной борьбе свободы с властолюбцем"1. Батеньков продумал "план системы народного просвещения", а также критиковал политику правительства в области "науки и образования"2.

1 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 136.)

2 (Восстание декабристов. Т. 14. С. 137.)

По мнению современников, своими смелыми заявлениями Батеньков "просил смерти". Именно этой меры и требовали некоторые члены верховного суда над декабристами, в том числе и бывший сибирский генерал-губернатор Сперанский, некогда очень высоко ценивший Батенькова. Батеньков был приговорен к 20 годам каторжных работ. Но декабриста ждали более тяжкие испытания, чем каторга. Его упрятали н секретный каземат Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Батеньков, которого, по-видимому, Николай I считал самым опасным из оставшихся в живых декабристов, 20 лет просидел в одиночке. Ему нельзя было обменяться даже несколькими словами со своими стражами. Читать не разрешали ничего, кроме Библии. Он разучился говорить. Его раны страшно ныли, и он кричал по ночам от нечеловеческой боли. Вся глубина трагизма его положения видна из написанного им в крепости стихотворения "Одичалый":

Скажите, светит ли луна,
И есть ли птички, хоть на воле,
Ужель и люди веселятся,
И думают, и говорят...
В конце 20-х годов из Сибири в Петербург приехал Геденштром. Задавшись целью проникнуть в каземат к Батепькову, он познакомился с офицером Преображенского полка, который командовал караульной ротой в Петропавловской крепости. Как-то Геденштром признался своему знакомому в том, что ему очень хочется повидать своего друга Батенькова. Однако офицер не мог придумать способа: слишком усиленной была охрана.


Камера декабристов в Читинском остроге

Наконец, Геденштрому пришла в голову мысль побывать хотя бы за стенами Петропавловской крепости. Во время очередного своего дежурства офицер, выдав Геденштрома за своего денщика, провел его в Петропавловскую крепость. "Вот бы тебе одеться Преображенским солдатом, стать бы на часы в коридор казематов, ты мог бы видеться целый час!"- шутя заметил офицер. Пожалуй, это была единственная возможность, но связана она была с исключительным риском для обоих участников столь необычайно смелой затеи. "Добрый капитан решился,- вспоминал Геденштром,- а я рад пуститься на все - лишь повидаться. Приготовил я себе солдатский мундир, обстригся и в один из караулов капитана пошел с ним денщиком. Около полуночи я был солдатом и лежал между спящими солдатами. По крику унтера: "Смена внутренних!" - я взял ружье и стал с другими"1.

1 (Стогов Э. И. Очерки, рассказы и воспоминания // Цит. по: Рус. старина. 1878. Т. 23. С. 528.)

Так Геденштром оказался часовым во внутреннем помещении казематов Петропавловской крепости, а спустя несколько минут, разыскав камеру Батенькова, уже обнимался со своим другом. Словно мгновение, пролетел час долгожданной встречи.

Геденштром узнал, что Батенькова должны были отправить в Сибирь, но этому категорически воспротивился Сперанский. Он вошел с докладом к царю, где изложил свою точку зрения: если Батенькова отправить из крепости на каторгу, то он понесет слишком тяжкое наказание, ибо сам "составлял положение о ссыльных".

"Пробыв двадцать лет в секретном заключении во всю свою молодость, не имея ни книг, ни живой беседы, чего в наше время не мог перенести, не лигаась жизни или по крайней мере разума, я не имел ни-какой помочи в жестоких душевных страданиях..."1. Так впоследствии вспоминал декабрист о страшных днях одиночного заточения. Только в 1845 г. декабристу разрешили выписать "Литературную газету", "Отечественные записки", "Русского инвалида", "Журнал Министерства внутренних дел".

1 (Цит. по: Карцев В. Г. Декабрист Г. С. Батеньков. Новосибирск: Наука, 1965. С. 64.)

Наконец, заключенному дали бумагу, перо, чернила и разрешили писать. В своих записках, в основном посвященных истории России, он подчеркивал, что, заковывая в кандалы не только руки, но и умы лучшей части русского народа, правители России готовят "собственное свое уничтожение"1.

1 (ИРЛИ. Ф. 265. Оп. 2. Д. 133. Л. 15.)

В последний год заточения в Петропавловской крепости Батеньков создал "Тюремную песнь", которую исследователи оценивают как "подлинный гимн познанию, могуществу человеческой мысли и воплощение восторга красотой и гармонией Вселенной"1. Она заканчивается строфами, проникнутыми верой в торжество разума и творческих сил:

Еще я мощен и творящих
Храню в себе зачатки сил,
Свободных, умных, яснозрящих
Не подавит меня кумир.
1 (Мейлах Б. Р. Из неизданного литературного наследия декабристов // Декабристы и русская культура. Л.; М.: Наука, 1976. С. 219.)

Только в феврале 1846 г. Батенькова выпустили из Алексеевского равелина и отправили на поселение в Томск. Сопровождавшему его жандарму было приказано строго наблюдать за тем, чтобы Батеньков никуда не отлучался и "не имел разговоров ни о своей жизни, ни даже о своем имени". Он не застал в живых своего друга Геденштрома, который умер за год до его освобождения.

После 20 лет страданий жизнь начиналась снова. По словам Гавриила Степановича, он чувствовал себя новорожденным младенцем. В Томске Батенькова приняли сердечно. Его старые знакомые позаботились о том, чтобы он не нуждался в самом необходимом. Он медленно приходил в себя после перенесенных испытаний. Встречавшиеся с ним в те годы И. И. Пущин и М. Н. Волконская свидетельствовали, что, несмотря на все пережитое, "он сохранил свое спокойствие, светлое настроение и неисчерпаемую доброту". После объявления амнистии в 1856 г. Батеньков переселился в село Петрищево Тульской губернии и некоторое время жил в семье своего покойного друга Елагина.

Внимание декабриста продолжали привлекать проблемы изучения и развития путей сообщения в Сибири. Среди бумаг Батенькова сохранился проект "прокладки железнодорожного пути между Петербургом и Тобольском, Тобольском и Архангельском, а также предложение о соединении каналом Оби и Енисея, что, по его мнению, связало бы всю Сибирь. "Проложение через Сибирь железнодорожного пути,- писал он в 1859 г.,- значило бы присоединение огромной пустынной страны к образованному миру и довершение кругосветного пути. Такая мысль, хотя и далекая от осуществления, не может не произвести восторженного чувства. С первого раза она выказывает исполинский прием человеческого духа...

Чтобы решиться на это дело, надо решиться на реализацию означенной идеи без всяких положительных данных, в полной свободе на широком поле математической и физической географии"1.

1 (Отд. рукописей Б-ки СССР им. В, И. Ленина. Ф. Батенькова. Картон 5. Д. 3. Л. 3.)

Далее декабрист подчеркивал, что выбор места постройки магистрали должен производиться с учетом топографических и экономических условий. Батепьков рассматривал три варианта транссибирской железной дороги, должной соединить Петербург с Тихим океаном. Весьма важно, по его мнению, проведение дороги через районы Севера, которые "снова оживляются", но устройство железнодорожного полотна по причине глубоких снегов, суровых климатических условий представляет главное затруднение.

Затем он подробно анализировал среднесибирский и южносибирский варианты .Он считал, что, прежде чем решить вопрос о выборе трассы, следовало заняться изучением Сибири, так как в настоящее время никто не может дать достоверных и подробных "сведений", касающихся страны необыкновенной и пустынной, какова есть Сибирь". Прежде всего надо наметить вопросы для создания ее "общей географии", обратить особое внимание на исследование Нерчинского края, побережья Охотского моря, речных систем Май и Алдана, входящих в бассейн Лены. "Это,- писал Батепьков,- и составляет главный предмет научных изысканий тамошнего отдела Географического общества"1.

1 (Отд. рукописей Б-ки СССР им. В, И. Ленина. Ф. Батенькова. Картон 5. Д. 3. Л. 4.)

Не только вопросы изучения родной Сибири волновали ученого. Он посвятил несколько статей разбору капитального труда А. Гумбольдта "Космос", которым интересовались многие декабристы.

Умер Г. С. Батепьков в 1863 г. и похоронен в имении Елагиных, в селе Петрищеве Тульской губернии.
Загадочный Гавриил: новые факты из биографии Г. С. Батенькова

15.02.2011 Софронов В.Ю.
Я прожил век в гробу темницы...
Г. С. Батеньков

Личность Гавриила Степановича Батенькова, среди вошедших в анналы отечественной истории сибиряков, является одной из самых загадочных и, на наш взгляд, малоизученных, хотя его биографии и литературному наследию посвящено довольно значительное количество публикаций. При этом, стоит лишь начать знакомится с его автобиографией, возникает ряд вопросов, ответы на которые не находятся...

Это, прежде всего, роль Гавриила Степановича в подготовке событий декабря 1825 г., где он играл далеко не последнюю роль, хоть и не вошел в число главных зачинщиков мятежа. Ряд авторов считает, что именно благодаря его стараниям стало известно о точной дате и времени присяги войсками Николаю I, чем тут же воспользовались заговорщики.

Другой факт. Вряд ли когда-либо будет найден вопрос на ответ: почему лишь он, единственный из всех участников, причастных к выступлению на Сенатской площади, два десятка лет провел в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Хотя решением суда наряду с другими осужденными был причислен к 3-му разряду государственных преступников и определен на «пожизненные каторжные работы».

Некоторые из участников мятежа в своих письмах довольно осторожно упоминают об «умопомешательстве» Батенькова, как следствии долгого одиночного заключения. И этот факт трудно проверить. Официальное освидетельствование не проводилось. А сподвижники по несчастью воспринимали эти слухи каждый по-разному: одни как частичное «помутнение рассудка», другие, как удачную его симуляцию для скорейшего выхода на свободу.

Далее. Практически не изучена деятельность Батенькова как члена масонской ложи, в которой он состоял долгие годы, начиная с Томска. Масоном был так же его друг и наставник М. М. Сперанский.

Гавриил Степанович Батеньков
Интересна и другая не так давно возникшая загадка, загадка его творческого наследия, которое довольно обширно, но споры о нем среди ученых лингвистов продолжаются до сих пор. Так, не ясно, был ли в действительности Батеньков автором некоторых поэтических произведений, которые на протяжении ряда лет приписывались его перу, но уже в двадцатом веке у литературоведов возникли сомнения в их подлинности. В 1999 г. московский ученый М. И. Шапир защитил диссертацию по поэтическому наследию Г. С. Батенькова [1]. В своем исследовании он задается целью определить достоверность ряда стихов, прежде ему приписываемых. Иначе говоря, не являются ли подделкой или литературной мистификацией, появившиеся в печати в последние несколько десятилетий стихи, которые (по словам исследователя) ставят поэта-декабриста в один ряд с «первоклассными авторами» XIX столетия. Если это так, то Батеньков по образному выражению одного из литературоведов «внес значительный, но незримый миру вклад в историю нашей поэзии» Так, М. И. Шапир отмечает в своей работе: «Не только жизнь Г. С. Батенькова, но и посмертная судьба его творений полна многих трудноразрешимых загадок».
Наконец, детские годы Гавриила Батенькова практически выпали из внимания его биографов и сведения о них старательно воспроизводятся в каждым новым издании по когда-то опубликованным материалам без внимательного их документального изучения.

Согласитесь, не так часто в биографии одного человека скапливается такое количество загадочных и противоречивых фактов, требующих их объяснения и более детального рассмотрения.

Обратимся к моменту рождения Гавриила, которое, как известно, случилось в Тобольске в конце XVIII столетия. В дореволюционных справочных изданиях авторы биографических материалов о Г. С. Батенькове весьма сдержанно пишут о его детстве и юности и совсем не затрагивают его родителей или других родственников. Так, в «Русском биографическом словаре», (переизданном в 1998 г.), сообщается лишь, что будущий декабрист появился на свет в Тобольске 25 марта 1793 года [2]. Там же весьма скупо сообщается об его отце, имевшем чин обер-офицера. И отсутствуют какие-либо сведения о матери будущего декабриста. Желающих узнать подробности отсылают к автобиографическим запискам автора, изданным в «Русском архиве» в 1881 г. Кн. II. Единственное, что мы можем узнать о детстве Батенькова на страницах почтенного издания, это: «Хилый от рождения, он всю жизнь отличался нервностью, душевной неустойчивостью. Рано развились в нем мистическая религиозность и повышенная вдумчивость» [3]. А в сборнике материалов, изданных к 200-летию со дня рождения Батенькова, упоминается о том, что ребенок с момента рождения выглядел «совершенно мертвым» и первый раз вздохнул только в гробике [4].

Зато «Большая Советская энциклопедия» со знанием дела и ничуть в том не сомневаясь сообщает, что Батеньков Гавриил Степанович родился в Томске. На страницах интернет-изданий в так называемой «Большой биографической энциклопедии» о Батенькове написано: «из дворян Тобольской губернии» и приводит годы жизни его отца: «около 1733 — не позднее 1810», а так же «мать Батенькова до замужества носила фамилию Урванцева», но имя ее опять же не сообщается.

Особо хотелось бы выделить из других изданий выпущенный в 1989 г. в Иркутске альманах «Полярная звезда», где в первом томе представлены «Сочинения и письма Г. С. Батенькова» со вступительным очерком А. А. Брегмана. Именно там имеется материал о детстве Гавриила Степановича и некоторые сведения о его родителях, окружении в период жизни в Тобольске.

Но многие факты, приводимые, автором очерка, на наш взгляд, не имеют под собой документальной основы или требуют определенных пояснений на этот счет. Так, автор почему-то считает, что: «Гавриил Степанович Батеньков родился 28 марта 1793 года», хотя в иных изданиях указывается более раннее число его рождения, а именно — 25 марта 1793 г. Чем руководствовался А. А. Брегман, предложив иную дату рождения Батенькова, нам не известно [5].

Вслед за тем автор очерка касается некоторых подробностей из детских лет Гавриила, сообщив, что он «был двадцатым ребенком у шестидесятилетнего отставного обер-офицера Степана Батенькова». И далее пишет: «Имени матери установить не удалось, но известно, что она была из мещанско-купеческого рода сибиряков Урванцевых. Отец декабриста женился на ней после смерти первой жены».

Как видим, автору вступительной статьи известно число детей семейства Батеньковых, возраст отца и из какого рода происходила его мать. Указывается и на то, что это был второй брак отца. Непонятно только, имел ли Степан Батеньков детей от первого брака и был ли Гавриил двадцатым ребенком считая своих сестер и братьев, рожденных в первом браке, конечно, если таковые были. Или в расчет принимались лишь члены его собственной семьи? Новая неясность.

Далее следуют новые семейные подробности: «Детство Батенькова протекало в патриархальной религиозной семье, где даже пожилой отец не мог ничего решить без ведома своих родителей. Религиозность воспитывалась в ребенке с младенчества». Пусть и не конкретный биографический факт, но все же намек на то, что в своей молодости Гавриил застал в живых родителей своего отца, имевшего к тому времени довольно солидный возраст — шестьдесят лет.

Затем автор очерка переходит к описанию процесса обучения Гавриила: «Первоначальные основы грамоты мальчик приобрел самостоятельно. По словам Батенькова, он научился и читать и писать с помощью букв, рисованных на карточках». И далее: «Писать он начал вдруг сам, без приготовления, разумеется, не каллиграфическими и едва ли не прежде всего татарскими буквами» [6]. Тут уже возникает новый и достаточно непростой вопрос о национальности будущего декабриста, которая доселе не подвергалась сомнению. Как мог мальчик в русской семье писать «прежде всего татарскими буквами»? К тому же, как известно, сибирские татары собственной письменности не имели, а пользовались арабским алфавитом. Тут есть, над чем поразмышлять будущим исследователям.

В своих воспоминаниях Батеньков упоминает о своем близком родстве со священником Иосифом Гигановым, который, судя по всему, оказал определенное влияние на самообразование мальчика. В сибирской историографии это довольно известная фигура. И. И. Гиганов (1764–1800) служил иереем кафедрального Софийско-Успенского собора, вел класс татарского языка в Тобольской духовной семинарии, а так же учительствовал в Тобольском главном народном училище, где обучал воспитанников татарскому языку. Он был автором одной из первых, известной нам грамматики татарского языка, которая была закончена им в 1789 г. и издана в 1801 г. в Санкт-Петербурге. Кроме грамматики, Гиганов являлся составителем словарей: татарско-русского и русско-татарского. Трудам Гиганова дали высокую оценку известные русские тюркологи В. В. Григорьев (Санкт-Петербургские ведомости 1847. № 84), А. Е. Крымский и др. Научные труды Гиганова пользовались большой популярностью среди представителей интеллигенции из сибирских татар и бухарцев, а также мусульманского духовенства из Тобольска и других городов Сибири и даже отправили благодарственное послание императору Александру I [7]. К сожалению, происхождение Гиганова не установлено, но вполне возможно предположить, что знание татарского языка он получил от своих предков, крещеных татар, что для Сибири XVIII века было вполне заурядным явлением.

Привлечем ранее не опубликованные сведения из «Переписной книги Тобольска» за 1710 г., где имеются одни из самых ранних сведений о фамилии Гигановых. Так в числе горожан Тобольска в приходе Спасской церкви указывается «сын боярский Иван Никифоров Гиганова вдов». Его возраст 40 лет. У него дети: Андрей — 10, Иван — 6, Гаврило — 5, дочь Наталья — 13 лет. Он состоит у «Великого государя» на жаловании — «ему денег 7 рублев, хлеба ржи 7 четьи овса тож 2 пуда с четью соли» [8].

В том же документе указан другой Гиганов, который вполне мог являться предком тобольского тюрколога. Он священник и проживает в приходе церкви «великого чюдотворца Николая»: «поп Петр Венедихтов сын Гиганов сказал себе 64 лета у него попадья Маремьяна Якимова дочь 60 лет сын Авдей 20 жена у него Екатерина Федорова дочь 18 дети Иван 3 лет, Алексей 4 дней, дочь Елисавет полутора году» [9].

Н. Л. Коньков в статье «Новое о И. И. Гиганове» указывает, что Иосиф Гиганов в 1795 г. числится как «новопришлый священник» Софийского собора в возрасте 30 лет. А родился он в «Тобольского наместничества Тарской округи Викуловской слободы» в семье священника Иоанна Гиганова. К сожалению, автор не указывает отчества отца, но предположительно тот имел родного брата Петра Алексеевича Гиганова, служившего пономарем в Петропавловской крепости. Он имел жену Наталью Иванову, которая «взята Тобольского солдата Ивана Хворостова» [10].

Тогда отец Иосифа Гиганова, Иоанн, имел отчество — Алексеевич. Но неизвестна и дата его рождения. Единственное, что можно сделать — это сопоставить его возраст с возрастом жены Агриппины Кузминичны (урожденной Поповой), имевшей в 1795 г. — 64 года. Следовательно, родилась она в 1731 г. Если предположить, что они были с мужем Иваном (Иоанном) Алексеевичем приблизительно одного возраста, то и тот родился в пределах 20-30 годах XVIII века. А зная имя отца Ивана, — Алексей, — мы можем указать, опять же предположительно, на деда Иосифа — Алексея Петровича Гиганова, которому во время переписи 1710 г. было 4 дня от роду. Как указывалось, именно он в 20-30 годы XVIII века мог стать отцом Ивана Гиганова. И хотя мы не можем со всей определенностью сказать, что выявлены именно предки Иосифа Гиганова, но и достаточных оснований сомневаться в приведенной генеалогической цепочке тоже нет. Прежде всего, эту версию подтверждает тот факт, что все Гигановы записаны как священники, а известно, что для XVIII века корпоративная группа священнослужителей была достаточно закрытой, где служение передавалось от отца к сыну.

Но при этом мы так инее смогли установить родственные отношения между семейством Батеньковых и Гигановых, для чего придется предпринять исследования самого рода Батеньковых и ближайших его родственников.

Несколько предположений относительно происхождения фамилии Батеньков. Если допустить, что в качестве прозвища она была получена кем-то из предков за их первоначальную принадлежность к сибирским татарам, то ее лексический анализ дает корень «бату», что в переводе с татарского означает — «скрюченный, согнутый человек». Именно по внешним признакам человека чаще всего и давались прозвища, становившиеся в дальнейшем уже фамилией всего рода. Вспомним известные из отечественной истории фамилии, такие как: Басмановы, Басаргины, Баташовы, Батшевы, Батурины, Башевы. Эти и многие другие роды, которые традиционно считаются «русскими», имеют тюркские корни. Кроме того известно, что значительная часть российского дворянства ведет свое происхождение из тюркского этноса и лишь постепенно обрусев окончательно утратила связь с ним. Так что, на наш взгляд, есть достаточные основания исчислять и предков Батеньковых от татарского корня, что тогда вполне объясняет многие неясные места в биографии Гавриила Степановича.

В метрических книгах «метриках» XVIII века, хранящимся в Тобольском государственном архиве, в дореволюционной России фиксировались три главные даты любого и каждого православного гражданина империи: крещение, венчание и отпевание. Постараемся, прежде всего, выяснить точную дату рождения Гавриила Батеньковых, которую его биографы по какой-то причине указывают различно.

Открываем метрики за 1793 г. (именно этот год его рождения указан во всех без исключения специальных и справочных изданиях) и вскоре обнаруживаем фамилию Батеньковых в приходе Сретенской (второе ее название — Пятницкая) церкви. Там в разделе вновь крещенных детей сообщается:

«За 1793 год, 8 февраля у третьего батальона у прапорщика Стефана Батенькова и жены его Анастасии Андреевны родилась дочь Анна. У нее были восприемники: второго батальона адъютант Петр Ковригин, мещанина Михаила Уроткова жена его Мария Петровна».

Вот так: вместо сына в 1793 г. На свет в семье Батеньковых появляется дочь Анна! А где же Гавриил? Его нет! Просматриваем метрики за 1794 и за 1795 годы. Безуспешно. Гавриил Батеньков в них не значится! Так где же мальчик?! Автором этих строк были просмотрены метрические книги всех городских церквей Тобольска и близлежащих селений за следующие и предыдущие годы, но Гавриила Батенькова обнаружить в них не удалось.

Тогда обратимся к другому роду источников, к «Исповедальным росписям», в которых регулярно раз в год указывались все члены православных семейств данного прихода, явившиеся на исповедь, а отдельно записывались те, кто на исповеди и святом причастии не был. В «Исповедальной росписи» Сретенской церкви Тобольска за 1792 год. без труда находим следующую запись: (приведем ее в том виде и порядки написания фамилий, как они помещены в самих «росписях) [11]:

Андрей Иванович Прянишников — 56 лет,
жена его Матрена Михайловна — 50 лет,
мать его вдова Евдокия Корниловна — 85 лет,
слуга их вдова Христина Параскеевна — 33 года,
дети ее: Михаил — 11, Екатерина — 8 лет.
зять их прапорщик 2-го батальона Стефан Герасимович Батеньков — 52 года,
жена его Анастасия Андреевна — 29 лет,
дети их: Николай — 11 лет, Пелагея — 1 год.

(Мы упускаем записанных там же так называемых «подворников», людей, находящихся обычно в услужении у хозяев дома или снимающих у них жилье)

И хотя Гавриила здесь мы не обнаруживаем, зато перед нами весь состав семьи, включая отца, мать, брата Николая и недавно родившаяся сестра Пелагея. И что же мы видим? Но где те «двадцать детей», что указаны в автобиографии нашего героя? Их нет. Да и Анастасия Андреевна Батенькова, которая, судя по всему, вышла замуж за Степана Герасимовича в возрасте 17 лет, не могла родить такое количество детей за столь короткий срок. Согласно этому документу мы имеем возможность определить хотя бы примерные годы рождения самих родителей Гавриила: отца — в 1740 г., матери — 1763 г. И можно предположить, что их бракосочетания произошло не позже 1780 г.

Мы можем установить и девичью фамилию Анастасии Андреевны (матери Гавриила) — Прянишникова. Андрей Иванович и Матрена Михайловна — ее родители (дед и бабушка Гавриила), поскольку в росписях указывается: «зять их прапорщик 2-го батальона Стефан Герасимович Батеньков», который младше своего тестя всего-то на четыре года. Проживают они совместно и с ними же живет престарелая мать хозяина дома — Евдокия Корниловна Прянишникова 85 лет (1707 г. р.), которая Гавриилу приходится прабабушкой.

Отсюда не трудно установить примерные годы рождения Прянишниковых: Андрея Ивановича — 1736 г. р. и Матрены Михайловны — 1742 г. р. В более ранних документах нашлась и дата их бракосочетания (венчания).

«В 1756 г. в приходе Христорождественской церкви венчаны 12 января.1756 г. посацкий Андрей Прянишников (1 брак) с посацкого человека Михаила Чоботникова дочерью Матреною» [12]. Таким образом, установлена и девичья фамилия бабушки Гавриила Батенькова — Чоботникова.

Попутно отметим, что фамилия Прянишниковых в Тобольске для XVIII в. являлась весьма распространенной. (Сведения об этом почерпнуты все из той же «Переписной книге Тобольска» за 1710 г.) Так, в приходе Богородицкой церкви находим: «Двор купленой отставного архиерейского сын боярского Петра Григорьева сына Прянишникова сказал себе 50 лет у него жена Анна Степанова дочь 50 же лет сын архиерейской сын боярской Данило 25 лет брат родной Алексей 60 лет» [13].

В других приходах записаны жители Тобольска с той же фамилией: «Двор купленой втораго полку пешего казака Игнатья Иванова сына Прянишникова сказал себе 40 лет у него жена Офимья Афонасьева дочь 29 лет сын Иван 9 дочь девка Анисья 12 лет мать вдова Оксинья 60 лет» [14].

И «Двор купленой третьяго набору салдата Алексея Алексеева сына прозванием Прянишников у него жена Настасья Полуехтова дочь сказала себе 25 лет а ему Алексею 24 года а ныне он Алексей на Москве» [15].

И еще: «Двор купленой казачья сына Бориса Емельянова сына Прянишникова серебреник сказал себе 63 у него жена Фекла Фокина дочь 62; дети втораго полку пешей казак Степан 23, дочь девка Настасья 20 у Степана жена Дарья Петрова дочь» [16].

А так же: «Двор купленой отставного салдата Степана Леонтьева сына прозвище Прянишникова сказал себе 39 лет у него жена Татьяна Егорьева дочь 38 лет дети сыновья Иван 14 Михайло 13 Федор 8 лет с ними ж» [17].

Вряд ли все Прянишниковы состояли в родстве связи меж собой, но, скорее всего, все они являются сибирскими старожилами и отец Батенькова породнился с кем-то из них. За 20 января 1745 г. в приходе Рождественской церкви находим запись: «венчались сын боярский Андрей Прянишников с крестьянской дочерью Евдокией Филатовой» [18]. Род Прянишниковых, судя по всему, берет от «детей боярских». Боярские дети — один из классов, существовавший на Руси в XV–XVIII веках, составивший средний класс дворянства. Был упразднен в ходе реформ Петра, но в Сибири представители его практически до конца XVIII столетия записывались как «дети боярские».

На основе этого возникает еще один вопрос: почему Г. С. Батеньков в автобиографических записках относит род своей матери к неким Урванцевым? На этот счет в Тобольском архиве удалось отыскать лишь такую запись: «5 октября 1774 г. венчался посадский Иван Григорьев Урванцов 2-ым браком с дочерью вдовы посадского Евдокии Прянишниковой Ивановой».

Имя Гавриила Батеньковых впервые появляется в числе побывавших у исповеди лишь в 1795 году:

3-го батальона прапорщик Стефан Герасим Батеньков — 55;
жена его Анастасия Андреевна — 32; дети их: Гавриил — 1; Пелагея — 3;

Следовательно Гавриил мог появиться лишь в 1794 г. Но в росписях нет его старшего брата Николая, который мог быть определен или на учебу или уехал из города, а возможно его не было к тому времени в живых. Во всяком случае, судьба его нам не известна. Любопытно, что сам Гавриил Степанович ни словом не обмолвился о своем брате и сестре в автобиографических записках.

В метриках за тот же 1795 г. в графе «родившихся и принесенных для крещения» детей мы находим следующую запись:

«1795 года 25 мая 3-го батальона у прапорщика Стефана Батенькова родился сын Петр. У него были восприемники: мещанин Иван Петрович Пятков, мещанина Михаила Уродкова жена его Мария».

Скорее всего, он умер в младенчестве, поскольку дальнейшие записи о нем в «Исповедальных росписях» отсутствуют, но запись о его смерти нам отыскать не удалось.

Таким образом, чтоб установить примерную дату рождения Гавриила Батенькова, мы должны принять во внимание, что это могло произойти не позже августа 1794 г., поскольку 25 мая 1795 г. на свет появился Петр Батеньков. Но если 8 февраля 1793 года родилась его родная сестра Анна, то следующего ребенка Анастасия Андреевна могла произвести на свет не ранее октября 1793 г. То есть рождение Гавриила могло произойти в период с октября 1793 года по август 1794 г. А если принять во внимание наречение его именем Гавриил, чьи именины приходятся на 8 апреля по новому стилю, а по старому стилю в 20-х числах марта 1794 г. И хотя точную дату рождения Гавриила Степановича Батенькова установить не удалось, поскольку запись об этом нами не обнаружена, но внесена ясность с годом его рождения — 1794 г.

Из прихода Сретенской церкви по неизвестной нам причине к 1799 г. Батеньковы и Прянишниковы перешли в приход Андреевской церкви. За 1804 г. в приходе этой церкви Гавриил в 11 лет значится в росписи как «государев школьник» [19]. В некоторых изданиях о Батенькове сообщается, что «после смерти отца Батеньков был определен в Военно-сиротское отделение Главного народного училища». В одном из дореволюционных изданий упоминается, что некоторое время военно-сиротское отделение из-за отсутствия собственного помещения размещалось в здании Главного народного училища [20].

После 1809 г. в росписях исчезает имя отца Батенькова, а мать значится как «вдова прапорщицкая Анастасия Андреевна Батенькова — 45 лет», следовательно в 1808 или 1809 гг. скончался Степан Герасимович. С Анастасией Андреевной проживают: «дети ее: кантонист Гавриил — 16, Пелагея — 19 лет».

В 1811 г. Гавриил последний раз записан как побывавший у исповеди в Тобольской приходской Сретинской церкви, после чего среди прихожан имя его не встречается: «умершего прапорщика Стефана Батенькова жена Анастасия Андреевна — 40 лет; Гавриил — 17 лет, Пелагея — 19 лет; мать ее вдова мещанская Матрона Михайлова Прянишникова — 65 лет; отпущенница их девица Екатерина Федорова — 24 года». Сам же он был зачислен в Дворянский полк при 2-м кадетском корпусе в Петербурге [21]. 21 мая 1812 г. он был выпущен прапорщиком в 13-ю артиллерийскую бригаду, которая состояла в корпусе генерал-лейтенанта барона Сакена. Вскоре он стал участником Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов 1813—1815 гг.

В Тобольске остались Анастасия Андреевна Батенькова и ее дочь Пелагея, которая между 1814 и 1815 гг. выходит замуж за мещанина Старцева. Об этом говорит следующая запись за 1815 г. «Анастасия Андреевна Батенькова — 44, вдова прапорщика; зять ее мещанин Петр Григорьевич Старцев — 23; жена его Пелагея Стефановна — 23 года». А в 1816 г. муж Пелагеи — Петр Григорьев Старцев овдовел. Единственная из известных нам родственников, сестра Гавриила Степановича, — умерла. Детей у нее не было.

Так что в Тобольске у Г. С. Батенькова остался лишь один близкий ему человек — мать — Анастасия Андреевна. К ней и обращены письма сына из-за границы и по его возвращению в Россию, находящиеся на хранении в Российской национальной библиотеке [22], архивах Томска и других фондах. (В альманахе «Полярная звезда» было опубликовано 207 документальных свидетельств из эпистолярного наследия Г. С. Батенькова [23]).

Первое письмо к матери в Тобольск датируется 25 ноября 1813 г. Отправлено оно из Дармштадта, где Батеньков в то время находился со своей частью на отдыхе после знаменитого сражения с войсками Наполеона под Лейпцигом. Начинается оно таким обращением: «Милостивая госпожа матушка!» и далее сын описывает свои впечатления о последнем сражении и просит ее «меньше заботиться обо мне» и чаще писать ибо ее письма «служат большим утешением в сердечной об вас тоске». Далее он просит: «Засвидетельствуйте почтение мое бабушке и матушке крестной. Сестрице не пишу я для того, что мало имею времени, но пусть прочтен она письмо мое к Петру Афанасьевичу». Составители сборника в комментариях к письмам считают, что названным адресатом был Петр Афанасьевич Меркушев — чиновник в Енисейской губернии; исправник в Ачинске и Минусинске; впоследствии окружной начальник в Минусинске. Далее передаются приветы: «Василию Марковичу, Марку Алексеевичу, Степаниде Корнильевне, Марку Петровичу, отцу Андрею ... а особливо Петру Алексеевичу Ковригину, Наталье Антоновне и Авдотье Антоновне, а сестрица пусть уведомит обо мне Молокова». В тех же «Комментариях» составители сетуют: «Имени сестры декабриста установить не удалось», что лишний раз говорит о их невнимании к одному из крупнейших российских государственных архивов, находящемуся в Тобольске.

После возвращения Гавриила Степановича в Россию, он решил оставить военную службу и 5 октября 1816 г. выдержал экзамен в Институте Корпуса инженеров путей сообщения и получил звание инженера 3-го класса. Местом службы он выбрал Сибирь: по «собственному прошению», чтоб оказывать «помощь престарелой матери». В родной город он прибыл 21 ноября 1816 г. и провел в нем зиму. Информацию об этом мы можем получить из его личной переписки с Алексеем Андреевичем Елагиным, дружба с которым у него началась во время войны 1812 года, где они вместе служили в 13-й артиллерийской бригаде и продолжалась вплоть до смерти Елагина в 1846 году [24].

Первое письмо к другу датировано 1 декабря 1816 г. Каких либо сведений о близких автор в нем не сообщает, все письмо пронизано заверениями «в вечной любви и дружбе» к Елагину, а свой родной город он называет «любезным мне по многим отношениям».

Затем Батеньков получает должностью строительного инженера в Томске, куда и переезжает. При этом он не оставляет мысли уехать из Сибири: «Сибирь мне не нравится, но я прикован к ней волею матери и не смею подумать о всегдашнем переселении за черту Урала», — пишет он в одном из писем все тому же А. А. Елагину в мае 1817 г. из Томска.

В другом (октябрьском) письме: «Я привязан к Сибири волею матери, я одну ее имею, и прочее все мне чуждо по крови. Опять от нее удаляться для меня страшно, особливо когда нужды и болезни не оставляют меня преследовать». И в декабрьском письме: «Я скажу только, что служить в Сибири я никому не желаю, но жить в ней согласен до последнего издыхания».

В январе 1818 г. Гаврила Степанович приезжает по делам службы в Тобольск, где получает назначение на должность управляющего X округом путей сообщения, о чем незамедлительно сообщает Елагину: «Здесь теперь посадили меня на воеводство». Но вскоре по распоряжению сибирского генерал-губернатора И. Б. Пестеля он вновь возвращается на место прежней службы — в Томск и оттуда в следующем письме к Елагину и его жене (март 1819 г.) сетует, что они «одни составляете всю связь мою с миром». И ниже поясняет: «целый мир иногда для нас заключается а одном существе — это существо для меня была мать». И вновь через несколько страниц в том же письме он поясняет: «Между тем настал 1819 год, ужасный для меня, я лишился всего — нет уже моей матери, и Сибирь, с которой прервались, таким образом, все сердечные связи, сделалась для меня ужасною пустынею, темницею, совершенным адом».

В сборнике альманаха «Полярная звезда» на этот счет приводятся сведения из Омского государственного архива, где находится на хранении письмо секретаря 10-го округа путей сообщения К. Чернова от 17 марта 1819 г., посланное из Тобольска в Томск Батенькову. В нем он пишет: «Нанял читать Псалтырь за 15 рублей шесть недель» по усопшей матери Батенькова [25]. На основе этого авторы делают вывод: «Мать его (Батенькова — Авт.) умерла в Тобольске в конце января или начале февраля 1819 г.» В этом они правы. Но все в тех же фондах Тобольского архива в метрических книгах в приходе Рождества Богородицы за 1819 г. приводятся более достоверные сведения на этот счет: «13 февраля вдова поручица Анастасия Андреевна Батенькова 46 лет умре (чахотка)» И чуть ниже: «похоронена на городском кладбище». Сам Гавриил Степанович в это время находился в Томске.

На этом заканчивался и очередной сибирский период жизни Батенькова в должности инженера-строителя и даже какое-то время управляющего округом.

27 мая 1819 г. в Тобольск прибыл вновь назначенный на должность генерал-губернатора М. М. Сперанский. А в начале лета этого же года в родной город приезжает и Батеньков, что подтверждается его письмом к Елагиным из Тобольска, датированное 6 июня 1819 г. Здесь он знакомится со Сперанским и отныне уже не расстается с ним вплоть до самого своего ареста в 1825 г. Вместе со свитой нового сибирского правителя он совершает поездки по всем городам, которые тот посещает, живет то в Томске, то в Иркутске, а осенью 1820 г. вновь оказывается в Тобольске, откуда направляет все тем же Елагиным два письма. По нашим сведениям последний раз он посетил Тобольск (где не был 36 лет) уже после десятилетнего проживания в Томске лишь осенью 1856 г. есь он знакомится со Сперанским и отдыне не расстается с ним до самого своего ареста в 1825 г. атированное 6 июня 1819 г.9999999 После чего навсегда переезжает в европейскую часть России, где и закончил свой земной путь.

Значит ли это, что в Сибири он не нашел приложения своих сил? Отнюдь. Думается, что наиболее счастливые моменты были пережиты им именно в Сибири, хотя и называл он ее в своих письмах «страной угрюмой». К тому же в Сибири у него осталась невеста, воссоединиться с которой он не мог вначале из-за дел служебных, а затем и вовсе по независящим от него причинам. Выскажу довольно смелое предположение: останься Гавриил Степанович в родных краях и через какой-то срок таланты его, честность и трудолюбие были бы непременно замечены и отмечены продвижением по служебной лестнице. Именно в Сибири требовались подобные ему люди, но имперский порядок и сам образ жизни подразумевал и подталкивал всех талантливых людей искать свое место в столичном обществе. Но это уже тема для другого исследования.

Подводя итоги, скажем, что нами выявлены новые факты из биографии единственного сибиряка-декабриста, человека одаренного и незаурядного. Но осталось еще множество неясностей, связанных с жизнедеятельностью Гавриила Степановича Батенькова, которые предстоит выяснить, привлекая новые не изученные ранее документы, ожидающие своих исследователей. И добавим, таких биографий наших выдающихся земляков на сегодняшний день — множество.

ПРИМЕЧАНИЯ

Шапир М. И. Стихотворное наследие Г. С. Батенькова: проблемы текстологии и поэтики. Автореферат диссер. на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Москва, 1999.
Русский биографический словарь. Батеньков. С. Пб. 1900. С. 570; Русский биографический словарь в двадцати томах. М. 1998 г. Т. 2.
Русский биографический словарь в двадцати томах. М. 1998 г. Т. 2. С. 157.
Декабрист Батеньков Гавриил Степанович. М., 1993.
Батеньков Г. С. Сочинения и письма. Иркутск, 1989. Т. 1. С. 4.
Батеньков Г. С. Данные. Повесть собственной жизни// Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. М., 1933. Т. 2. С. 88.
Валеев Ф. Т. Вклад ученых из сибирских татар в изучение и развитие культуры тюркских народов России в конце ХVIII — начале ХХ вв. // Сибирские татары. Материалы 1-го Сибирского симпозиума «Культурное наследие народов Западной Сибири». 1998 г. Тобольск.
РГАДА. Ф.214. Оп. 1. Д. 1317. Переписная книга города Тобольска 1710 г. переписи князя Василия Мещерского. Л. 93 (об).
Там же. Л.305.
Коньков Н. Л. Новое о И. И. Гиганове// Образование и культура как фактор развития региона: Материалы XXIV Всероссийских Менделеевских чтений. Тобольск, 2009. С. 191.
ГУТО ГА в Тобольске. Ф. 156. Оп. 15. Д. 340. Л. 285.
ГУТО ГА в Тобольске. Ф. 156. Д.12. Л.27.
РГАДА. Ф.214. Оп. 1. Д. 1317. Переписная книга города Тобольска 1710 г. переписи князя Василия Мещерского. Л. 716.
Там же. Л. 797.
Там же. Л. 254.
Там же. Л. 329об.
Там же. Л. 389.
ГУТО ГА в Тобольске. Ф. 156. Д.5. Л.150.
ГУТО ГА в Тобольске. Ф.75, оп. 1, д.12.
Замахаев С. Н., Цветаев Г. А. Тобольская губернская гимназия. Историческая записка о состоянии Тобольской губернской гимназии за 100 лет ее существования. Тобольск, 1889
Батеньков Г. С. Сочинения и письма. Иркутск, 1989. Т. 1. С. 5-6.
Российская национальная библиотека (РНБ). Ф. 99, 2.69. Л. 1-2 (об).
Батеньков Г. С. Сочинения и письма. Иркутск, 1989. Т. 1.
По завещанию Г. С. Батенькова он был похоронен (умер 29 октября 1863 г.) рядом с могилой друга А. А. Елагина в с. Петрищево Белевского уезда Тульской губернии.
ГУТО ГАОО (Государственный архив Омской области). Ф. 4. Оп. 1. Д. 129. Л. 117-118.
Г.С. БАТЕНЬКОВ ОБ АРАКЧЕЕВЕ
Выдержки из следственных показаний декабриста печатаются по изданию:
Восстание декабристов. М., 1976. Т. XIV. С. 142-143

[31 марта 1826 г.]

Осенью [1822 года] граф Аракчеев пригласил меня в Грузино, и я должен был поступить к нему на службу. Сперанский мне дал следующие приказания и советы:

1) Ничего никогда с ним не говорить о военных поселениях.
2) Ежели не хочу быть замешан в хлопоты, вести себя у графа совершенно по службе и избегать всех домашних связей.

3) Никогда не давать графу заметить, а лучше и не думать, что я могу кроме его иметь к Государю другие пути.

Все сие исполнено было мною в точности, и я нашелся в состоянии три года быть близким к графу. С Сперанским мы почти расстались <...>
Как ни сильно было лицо графа Аракчеева, но поелику стал он знать меня с портфелью статс-секретаря и членом своего Совета, притом я знал, что ему был нужен, то и мог принять не тот тон, какой наблюдал с Сперанским.

Осмеливаюсь здесь сделать отступление, представив кратко параллель между сими лицами.

Аракчеев страшен физически, ибо может в жару гнева наделать множество бед; Сперанский страшен морально, ибо прогневить его - значит уже лишиться уважения.
Аракчеев зависим, ибо сам писать не может и не учен; Сперанский холодит тем чувством, что никто ему не кажется нужным.

Аракчеев любит приписывать себе все дела и хвалиться силою у Государя всеми средствами; Сперанский любит критиковать старое, скрывать свою значимость и все дела выставлять легкими.

Аракчеев приступен на все просьбы к оказанию строгостей и труден слушать похвалы; все исполнит, что обещает. Сперанский приступен на все просьбы о добре, охотно обещает, но часто не исполняет, злоречия не любит, а хвалит редко.

Аракчеев с первого взгляда умеет расставить людей сообразно их способностям: ни на что постороннее не смотрит. Сперанский нередко смешивает и увлекается особыми уважениями.

Аракчеев решителен и любит наружный порядок; Сперанский осторожен и часто наружный порядок ставит ни во что.

Аракчеев ни к чему принужден быть не может; Сперанского характер сильный может заставить исполнять свою волю.

Аракчеев в обращении прост, своеволен, говорит без выбора слов, а иногда и неприлично; с подчиненным совершенно искрен и увлекается всеми страстями; Сперанский всегда является в приличии, дорожит каждым словом и кажется неискренним и холодным.

Аракчеев с трудом может переменить вид свой по обстоятельствам; Сперанский при появлении каждого нового лица может легко переменить свой вид.

Аракчеев богомол, но слабой веры; Сперанский набожен и добродетелен, но мало исполняет обряды.

Мне оба они нравились как люди необыкновенные. Сперанского любил душою.

А.А. Аракчеев

М.М. Сперанский

О декабристе Батенькове

Батеньков Гавриил Степанович (1793-1863) - подпоручик 13-й артиллерийской бригады (1813), с 1816 г. служил в Сибири по ведомству путей сообщения; обратил на себя внимание Сперанского, который, возвратившись из ссылки, устроил его назначение на должность правителя дел Сибирского комитета. В 1822 г. по рекомендации Сперанского (тот писал Аракчееву 22 ноября: "за Батенкова я смею ручаться, что он будет трудиться искренно и усердно") был представлен Аракчееву в Грузине, а в начале следующего года - откомандирован в Комиссию составления проекта учреждения военных поселений, подполковник (1824); в 1824-1825 гг. член Совета главного над военными поселениями начальника, старший член Комитета по отделениям военных кантонистов.
В середине ноября П.А. Клейнмихель получил анонимный донос (т.н. "Записку об истинном и достоверном"), где подробно излагалось мнение Батенькова об убийстве Минкиной:

"Тогда как все почти изумлялись и считали происшествие сие ужасным поступком, Батенков изъяснялся об нем в разных шутках, в разных насмешках и всегда в веселом духе. Правда, что сие делал он неоткрыто <...>
На сожаление и удивление, по сему страшному происшествию изъявляемое, говорил он: «Не нужно жалеть! вещи идут своим ходом. Несчастие невелико; впрочем, несчастие одних есть счастие для других <...> Стояние вещей в одном положении невыгодно - в обществе и вредно. Что за беда, что Настасьи не стало, и есть ли о чем жалеть?» В сем месте его разговора изъяснял он о покойной Настасье Федоровне разные нелепости, и столько распространялся в самых язвительных насмешках, что человеку благородно мыслящему невозможно слышать без досады, которая и во мне произошла к Батенкову, видя его в столь развратных, подлых и бессовестных мыслях.

Потом, обратя разговор о графе, говорил: «Не беспокойтесь! Если случай сей расстроил графское здоровье и силы, то вместо графа Алексея Андреевича найдется другой граф Сидор Карпович, и при нем, может быть, и нам еще лучше будет». «Например, - сказал он, - если таковой случай приблизит по-прежнему к Государю нашего хозяина (хозяином разумел Сперанского, у которого живет он, Батенков, и с ним привезенные из Сибири), то мы без сомнения не проиграли бы, а были бы весьма рады»" (Pусская старина. 1882. № 10. С. 182-185).

Об отношении Аракчеева к Батенькову см. рассуждения современника:
"Всемогущий временщик, коему уже начали противеть поклонения придворных и их непроходимая низость, полюбил умного, честного и прямодушного Батенькова <...> Дерзкий и грубый на службе, не терпевший противоречий, Аракчеев обходился с Батеньковым вежливо и ласково, выслушивал его возражения, не сердился на его противоречия, имел большую доверенность к его уму и способностям, доверенность безграничную к его честности и, гнуся по своей привычке, говаривал иногда: «Это мой (!!!) будущий министр»" (Долгоруков П.В. Петербургские очерки. М., 1992, С. 389).
В круг будущих декабристов Батеньков вошел через А.А. Бестужева и К.Ф. Рылеева, о котором впоследствии вспоминал: "Он видимо избегал сближения со мною, опасаясь моего положения, близкого при графе Аракчееве" (Русские пропилеи. М., 1916, Т. 2. С. 103; ср. ниже свидетельство Н.И. Греча).
Арестован 28 декабря, осужден по III разряду в каторгу, но не отправлен в Сибирь, а заключен в одиночную камеру Алексеевского равелина; в 1846 г. переведен в Томск, в 1856 г. по общей амнистии получил свободу.

Комментарий Е.Е. Давыдовой и Е.Э. Ляминой
БАТЕНЬКОВ
Гавриил Степанович (25 марта 1793 – 29 окт. 1863) – рус. философ-идеалист, декабрист. Окончил 2-й кадетский корпус в Петербурге, участвовал в Отечеств. войне 1812 и заграничном походе. В 1825, оставив службу, занялся историей, правом и философией, близко сошелся с участниками тайных декабристских об-в (см. Декабристы). За два месяца до восстания 14 дек. 1825 Б. вступил в Северное об-во. В янв. 1826 он был арестован, осужден и пробыл в одиночном заключении св. 20 лет, затем был сослан на 10 лет в Томск.
В соч. "Обозрение государственного строя" (1828) и "Мысли о конституции" (1826) (см. вкн.: М. В. Довнар-Запольский, Мемуары декабристов, вып. 1, Киев, 1906) Б. критиковал обществ. и гос. строй России и доказывал необходимость ликвидации крепостного права. В результате неизбежной, по Б., революции должна быть установлена конституц. монархия. Б. был хорошо знаком с франц. политич. лит-рой 18 в., изучал сочинения Монтескьё и физиократов. В области философии он находился под влиянием мистич. сочинений Бёме, Сведенборга и рус. масонов (см. Масонство), к к-рым он был нек-рое время близок (см. тюремные записки Б. – "Русский ист. журн.", 1918, кн. 5, с. 117–18). Осн. принципом познания и действия Б. объявлял волевую интуицию.
Соч.: Повесть собственной жизни, "Русский архив", 1881, кн. 2.
Лит.: Модзалевский Б. Л., Декабрист Батеньков, "Русский истор. ж.", 1918, кн. 5; Рассказы о Г. С. Батенькове, "Русский архив", 1881, кн. 3; Из архива Елагиных. Письма Г. С. Батенькова, И. И. Пущина и Э. Г. Толля, ?., 1936; Ореус H. И., Гавриил Степанович Батеньков, "Русская старина" 1889, авг.; Греч Н. И., Записки о моей жизни, М.–Л., 1930. с. 502–50; Венгеров С. ?., Критико-биографический словарь русских писателей и ученых, т. 2, СПБ, 1891, с. 224–27; Бакай Н., Сибирь и декабрист Г. С. Батеньков, Томск, 1927; Снытко т. Г., Г. С. Батеньков-литератор, в кн.: Литературное наследство, т. 60, кн. 1, М., 1956.
А. Казарин. Москва.
Философская Энциклопедия. В 5-х т. — М.: Советская энциклопедия. Под редакцией Ф. В. Константинова. 1960—1970.

БАТЕНЬКОВ
БАТЕНЬКОВ Гавриил Степанович [25 марта (5 апреля) 1793, Тобольск—29 октября (10 ноября) 1863, Калуга; похоронен в с. Петрищево Белевского уезда Тульской губ.] — поэт, декабрист, философ. Родился в обедневшей дворянской семье, с 1811 учился в Дворянском полку в Петербурге. Участник Отечественной войны и заграничных походов 1812—15. После сдачи экзаменов получил звание инженера путей сообщения; строитель и администратор железных дорог. Помощник генерал-губернатора Сибири М. М. Сперанского (с 1819). Вместе с ним переезжает в Петербург, занимает должность правителя дел Сибирского комитета. С 1824 подполковник, сотрудник Совета при начальнике военных поселений А. А. Аракчееве. В ноябре 1825 отстранен от всех должностей. Член масонских лож — “Избранного Михаила” (1816) и “Восточного светила” в Томске (1818). После запрета лож в 1822 отходит от масонства. Неудовлетворенность государственной службой, осознание беззаконий, творимых в военных поселениях, дружба с декабристами приводят его в тайное Северное общество. Арестован 28 декабря 1825, приговорен к пожизненной каторге, но провел 20 лет в одиночке. В своих показаниях называл восстание декабристов не мятежом, а первым в России опытом политической революции. В показаниях сохранился набросок Конституции будущего политического устройства России, которое мыслилось им как конституционная монархия. В тюрьме пережил религиозное обращение. В 1846 отправлен в ссылку в Томск. Сохранилось свидетельство M. H. Волконского: после заключения Батеньков совершенно разучился говорить, почерк его был весьма неразборчивым, но он “сохранил свое спокойствие, светлое настроение и неисчерпаемую доброту; прибавьте сюда силу воли”. В ссылке он занимается проектированием и строительством мостов, оставляет большое число заметок о промышленности, сельском хозяйстве и транспорте Сибири, о географических исследованиях Сибири, о ее заселении. В этот период он сблизился с религиозно-философским кружком, в который входили А. А, Елагин, П. С. Бобрищев-Пушкин, H. Д. Фонвизина. После амнистии в 1856 поселился в имении Е. П. Елагиной в Петрищево Тульской губ. Осенью 1857 переселился в Калугу, где и умер.
После возвращения из ссылки занимался литературным творчеством. Его сочинения по политическим проблемам (“Заметки по крестьянскому вопросу”, 1857—59; “Мнение о свободе законов”, 1861—62; “Записка о судебных преобразованиях”, 1862; “Сочинение о государственном устройстве России”, 1862), литературоведческие статьи (в т. ч. о “Мертвых душах”), а также переводы работ Ш. Лебо, Дж. С. Милля, А. Токвилля, Ж. Мишле не были изданы. В последнее десятилетие Батеньков работал над большим философским трудом, задуманным еще в Томске (“Общая философия системы мира”), но оставшимся незаконченным. Он представляет собой совокупность заметок, написанных в разные годы и реализующих общий замысел—дать философско-теистическую интерпретацию достижений естествознания в понимании бытия, пространства и времени, движении, жизни, места человека в космосе, роли мышления в познании. По Батенькову, “материалистический принцип ничего изъяснить не может, а еще менее способен быть ключом, которым бы могли отпереть все тайны мироздания и привести науки к истине” (“Естественнонаучное наследие декабристов”, М., 1995, с. 132). Полемизируя с представителями вульгарного материализма (А. Ф. Постельсом, М. А. Антоновичем), он обращается к личностному опыту, к самопознанию, из которого можно “вывести” все абстракции научного знания: “Бог со мною был, и я узнал Его, теперь стоило утвердить разум в Нем, а не в веществе, чтоб жить совсем независимо” (там же, с. 73). Он исходит из субстанциальности пространства, которая объясняется им различными видами огустенения материи, определяю щими ее различные физические состояния. “Философа системы мира” задумывалась как целостная картина жизни Космоса во всех ее проявлениях: человеческое познание предстает как обнаружение космического мировоззрения: “космическое понятие необходимо для полноты и основы теорий в исследовании природы” (см.: Иванова Л. М. Фонд Г. С. Батенькова.—“Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки им. В. И. Ленина”, 1952, в. 13). Эти философские рукописи в полном виде еще не изданы.
Сот.: Батенысов Г. С.. Пущин И. И:, Гад/и, Э.-Г. Письма. М., 1936; Восстание декабристов, т. 14, с. 29—145, Декабристы. Поэзия. Драматургия. Проза. Публицистика. Литературная критика. М.— Л., 1951.
Лит.: Снытко Т. Г. Батеньков— литератор.— “Литературное наследие”, т. 60, кн. 1. М., 1956; Карпов В. Г. Декабрист Батеньков. Новосибирск,1965”
А. П. Огурцов
Новая философская энциклопедия: В 4 тт. М.: Мысль. Под редакцией В. С. Стёпина. 2001.
ДЕКАБРИСТ ГАВРИИЛ СТЕПАНОВИЧ БАТЕНЬКОВ

Декабрист-сибиряк Гавриил Степанович Батеньков занимает в движении декабристов особое, выдающееся место. Герой Отечественной войны 1812 г., храбрый офицер-артиллерист, друг и соратник М. М. Сперанского, деятельный участник его сибирских реформ, инженер, архитектор, оригинальнейший философ и мыслитель, человек с умом государственного деятеля, поэт, литературный критик, активнейший участник подготовки восстания 14 декабря на Сенатской площади, декабристский кандидат во Временное революционное правительство. Его богатая биография, полная героизма и драматизма, занимала и современников, и потомков. Его жизнь и деятельность, «загадка» 20-летнего заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости и многогранное творчество изучались и анализировались в трудах историков и литературоведов, юристов и философов, общественных деятелей, краеведов и архитекторов.

Первый биографический очерк о Г. С. Батенькове был напечатан через 26 лет после его смерти1. В 1918 г. Ба-тснькову посвятил статью известный советский литературовед, знаток декабристской эпохи Б. Л. Модзалевский2. В 1947 г. Е. П. Федосеева защитила кандидатскую диссертацию: «Декабрист Г. С. Батеньков (опыт биографии)».
0 Батенькове написаны две монографии3. В ряде ста-

_________________________________________
1 О ре у с И. И. Гавриил Степанович Батеньков: Историко-био-графический очерк // Рус. старина. 1889. № 8. С. 301—362.
Модзалевский Б. Л. Декабрист Батеньков: Новые данные Для биографии // Рус. ист.
жури. 1918. Т. 5. С. 101 — 153.
3 Б о р о д а в к и н А. П., Шатрова Г. П. Декабрист Г. С. Батеньков. Томск, 1960; Карцов В. Г. Декабрист Г. С. Батеньков. Новосибирск, 1965 (далее: Карцов).

тей освещаются общественно-политическая, научная и литературная деятельность декабриста, участие его в подготовке реформы Сибирского управления, работа в должности инженера Корпуса путей сообщения по созданию архитектурных и гидротехнических сооружений, прокладке дорог и строительству мостов4. Достойное место отведено Г. С. Батенькову и в трудах по истории развития общественной мысли и революционного движения в первой четверти XIX в., накануне и в период первой революционной ситуации (1859—1861) в России и в трудах по истории государственных преобразований 5.
Материалы о службе, научной и общественно-политической деятельности, а также письма публикуются уже с конца XIX в.6 Но многое еще не опубликовано7. Почти все авторы работ о Батенькове, созданных за сто с лишним лет, несмотря на различия оценок и отдельных выводов, видели в нем одного из выдающихся деятелей Северного общества декабристов, всесторонне одаренного, незаурядного человека, высокоэрудированного мыслителя.
Гавриил Степанович Батеньков родился 28 марта 1793 г. в г. Тобольске. Он был двадцатым ребенком у шестидесятилетнего отставного обер-офицера Степана Батенькова. Имени матери установить не удалось, но известно, что она была из мещанско-купеческого рода сиби-

___________________________________
4 Перечисление всех статей отняло бы слишком много места, поэтому отсылаем читателя к библиографическим указателям; Движение декабристов: Указатель литературы / Сост. Р. Г. Эймонтова. М., 1960, 1983.
5 Отметим лишь некоторые: Нечкнна М. В. Движение декабристов. М., 1955. Т. 1, 2; Она же. День 14 декабря 1825 года. М., 1975 (далее: Нечкина); Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982 (далее: Семенова); Минаева Н. В. Политические идеи Сперанского, Карамзина и Пестеля. М., 1983.
6 Восстание декабристов. Материалы. М., 1976. Т. 14 (далее: ВД) Западный В. А. Следственное дело Г. С. Батенькова // Вести. Моск. ун-та. Сер. 8, История. 1984. № 4. С. 54—56; Илюшин А. А. Поэзия декабриста Г. С. Батенькова. М., 1978 (далее: Илюшин).
7 См. обзоры архивных фондов: Иванова Л. М. Фонд Г. С. Батенькова // Записки ОР ГБЛ. М., 1952. Вып. 13. С. 43—56; Коншина Е. Н. Архив Елагиных и Киреевских II Там же. 1956. Вып. 15. С. 18-27.
---------------------------------------

ряков Урванцевых. Отец декабриста женился на ней после смерти первой жены. Детство Батенькова протекало в патриархальной религиозной семье, где даже пожилой отец не мог ничего решать без ведома своих родителей. Религиозность воспитывалась в ребенке с младенчества. Первые уроки своего воспитания и познания окружающего мира Батеньков связывает с именем «дяди Осипа», посетившего Тобольск проездом на Алеутские острова, откуда ездил «с отчетом и за милостями императрицы по подвигам Шелихова»8. К сожалению, фамилию первого воспитателя двухлетнего Батенькова достоверно установить затруднительно. Можно предположить, что это был любознательный и деятельный сподвижник Г. И. Шелихова по российской торговой компании поручик Осип Арканов, заседатель Нижнекамчатского земского суда9. Географический атлас, подаренный им мальчику, стал для него «классическою книгою», с которой и началось образование Батенькова.

Первоначальные основы грамоты мальчик приобрел самостоятельно. По словам Батенькова, он научился читать и писать с помощью букв, рисованных на карточках. «Писать начал вдруг сам, без приготовления, разумеется, не каллиграфически и едва ли не прежде всего татарскими буквами»10.

После смерти отца Батеньков был определен в Военно-сиротское отделение Главного народного училища в Тобольске. В дни сиротского отрочества он дружил с молодым живописцем — учеником художника, родственника матери. В его мастерской он часто бывал вместе с другими учениками. Батеньков вспоминал: «Во время продолжения работ мы, незанятые, следили с любопытством и за приготовительной техникой <„.> и в то же время, кто мог, читал книги, а после, как умели, старшие разбирали их. Живительнее всего были сочинения Карамзина: «Путешествие», «Аглая», «Безделки». Иногда восторгались и парили с Державиным и находили ближе к сердцу Дмит-

_______________________________
8 Батеньков Г. С. Данные. Повесть собственной жизни // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. М., 1933. Т. 2. С. 88.
9 ЦГАВМФ. Ф. 913. Оп. 1. Д. 247. Л. 49 а.
10 Батеньков Г. С. Данные. Повесть собственной жизни. С. 101.
---------------------------------------

риева, Богдановича, Долгорукова»и. Круг чтения Батенькова в тобольском кружке молодежи и часы, проведенные им в мастерской художника, закладывали основы будущей политической осторожности и умеренности и формировали художественные наклонности будущего строителя и архитектора. Юношеские интересы Батенькова видны из его показаний Следственному комитету 22 марта 1826 г., которые он сам назвал «полной биографией»: «Первые мысли о выгодах свободного правления и привязанность к оному, как обыкновенно бывает, получил я во время обучения истории. Древние греки и римляне с детства сделались мне любезны, но природные мои склонности влекли к занятиям другого рода: я любил точные науки и на 15 году возраста знал уже интегральное исчисление, почти самоуком» 12.
В 1811 г. восемнадцатилетний Батеньков покинул Тобольск— он был зачислен в Дворянский полк при 2-м кадетском корпусе в Петербурге. Через год учебы, в начале Отечественной войны 1812 г., юный сибиряк был выпущен из корпуса прапорщиком артиллерии. В корпусе началась его дружба с будущим «первым декабристом» Владимиром Фсдосеевичем Раевским. В показаниях от 22 марта 1826 г. Батеньков написал: «<...> я подружился с Раевским <...>, с ним проводили мы целые вечера в патриотических мечтаниях, ибо приближалась страшная эпоха 1812 года. Мы развивали друг другу свободные идеи, и желания наши, так сказать, поощрялись ненавистью к фронтовой службе. С ним в первый раз осмелился я говорить о царе, яко о человеке, и осуждать поступки с нами цесаревича. В Сибири, моей родине, сие не бывает»13. Последние слова свидетельствуют о появлении у Батенькова еще в начале самостоятельного жизненного пути интереса к политическим проблемам, связанным с «патриотическими мечтаниями».

21 мая 1812 г. прапорщик Батеньков поступил в 13-ю артиллерийскую бригаду корпуса генерала от инфантерии Остен-Сакена и осенью 1812 г. принял участие в боевых операциях. В 1813—1814 гг. участвовал в заграничных

_____________________
11 Там же. С. 99.
12 ВД. Т. 14. С. 93.
13 Там же. Цесаревич — вел. кн. Константин Павлович — был главным начальником пажеского и кадетских корпусов.

походах русской армии. 8 января 1813 г. вступил в Силе-зию, 7 августа того же года в сражении у селения Крайн-бау командовал двумя орудиями и получил первое ранение. 17—19 сентября сражался при г. Мейсене. Во время вражеской вылазки из крепостей Виттенберг и Магдебург 4 октября того же года «чрез расторопность свою спас и доставил к армии артиллерийские снаряды, будучи между неприятельскими войсками». За этот подвиг Батеньков получил чин подпоручика и 20 декабря вместе с бригадой вступил во Францию. В январе 1814 г. участвовал в сражениях при г. Вакулере, местечке Бриень ле Шато и в генеральном сражении при селении Ларотьер «при разбитии главной французской армии», за отличия в которых награжден орденом св. Владимира 4-й степени с бантом.

30 января 1814 г., прикрывая отступление корпуса при местечке Монмираль, получил десять штыковых ран, взят в плен, из которого был освобожден 10 февраля того же года генерал-майором И. И. Дибичем. А уже с 15 марта по 4 апреля командовал двумя орудиями батарейной роты № 10 в составе прусского корпуса при блокаде крепости Мец. 31 июля вернулся с войсками в Россию вместе со своей 13 -й бригадой, переименованной в 27-ю.

13 декабря 1814 г. Батеньков получил отпуск «для излечения ран» и уехал в Тобольск к матери. В Тобольске он явился к начальнику 10-го округа инженеров путей сообщения инженер-полковнику Риддеру и заявил о своем желании перейти из артиллерии на службу в Корпус инженеров путей сообщения. Однако вызванный из отпуска 1 апреля 1815 г., Батеньков получил назначение в корпус генерала от инфантерии Дохтурова и вновь оказался в заграничном походе14. С 22 по 25 июня 1815 г. он принимал участие во второй блокаде крепости Мец, а затем, по 30 августа, «следовал до города Вертю». 24 декабря вместе с армией вернулся в Россию. Военно-походная жизнь сыграла большую роль в жизни Батенькова. Начитанный, остроумный, отважный сибиряк оказался в центре дружеской офицерской компании и получил доброе прозвище Книжник. Во время войны

_____________________
1 Здесь и далее сведения о прохождении службы взяты из формулярного списка подполковника Батенькова — В Д. Т. 14. С. 30—34; см. также: ЦГВИА. Ф. ВУА. Д. 4167. Л. 40-список отличившихся в сражении у Монмираля (из журнала исходящих бумаг 27-й пехотной дивизии за 1814 г.).
--------------------

он стал «походным поэтом», о чем вспоминал спустя многие годы. Особый интерес у него и его друзей (Елагина, Паскевича, Бердяева и других) вызывали философские проблемы. Увлечение немецкой идеалистической философией Шеллинга и Канта стало источником дружеских бесед и споров, которые друзья называли «галиматейной философией». Себя участники этих споров и бесед называли «галиматейными философами». В своей переписке они пользовались условной терминологией, заимствованной у масонов. Отсюда же и шуточное название дружеской компании «Кагал» (от древнееврейского kahal — собрание, община).

Вернувшись в Россию в конце 1816 г., Батеньков продолжал служить в артиллерии. Но военная служба уже тяготила его. 7 мая 1816 г. прошение об увольнении с чином, мундиром и пенсией было удовлетворено. Но указ об отставке Батеньков получил только в марте 1818 г. уже в Сибири.

Этот уход с военной службы следует рассматривать как протест против аракчеевского произвола, воцарившегося в армии после окончания Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов 1813—1815 гг. Сам Батеньков об этом периоде своей жизни так писал в показаниях Следственному комитету: «Война представила мне поучительную картину; но я выходил из строя за ранами, должен был беспрестанно лечиться и продолжал свое образование <...>. Военной славы не искал, мне всегда хотелось быть ученым или политиком. Во время двух путешествий за границу мысли о разных родах правления практическими примерами во мне утвердились, и я начал иметь желание видеть в своем отечестве более свободы»15 (курсив мой. — А. Б.). Гавриил Степанович твердо решил, уйдя с военной службы, заняться науками и стать инженером. Друзья сочли это решение опрометчивым, так как в военной карьере они видели гарантию материального достатка и продвижения по служебной лестнице. Предупреждения и уговоры друзей не остановили Батенькова. Он воспользовался данным ему еще в 1815 г. разрешением готовиться к экзаменам в Институт Корпуса инженеров путей сообщения и прибыл в Петербург. В это же время он стал

____________________
15 ВД. Т. 14. С. 93.

членом столичной масонской ложи «Избранного Михаила», которая впоследствии превратилась в одну «из побочных вольных организаций Союза благоденствия». Членами этой ложи были многие будущие декабристы: Николай Бестужев, братья М. и В. Кюхельбекеры, Ф. П. Толстой, Ф. Н. Глинка и другие. Вступление Батенькова, как и других декабристов, в масонскую ложу было не столько данью аристократической моде, сколько стремлением использовать масонские организационные формы для углубления и развития оппозиционных настроений, нравственного совершенствования. Передовые члены ложи использовали ее для формирования антифеодального общественного мнения — обязательного условия успешного становления и развития тайных декабристских обществ.
5 октября 1816 г., успешно сдав экзамен в институте, он получил звание инженера 3-го класса и назначение по его «прошению и желанию» («на помощь престарелой матери») на службу в 10-й (Сибирский) округ. 21 ноября Батеньков прибыл в Тобольск к полковнику Ф. Ф. Риддеру.
Вероятно, именно тогда он получил стихотворное «Послание» от В. Ф. Раевского, написанное еще в 1815 г. Поручик Раевский служил в то время в Каменец-Подольске адъютантом командующего артиллерией 7-го пехотного корпуса. Он был центром дружеского кружка офицеров-единомышленников, мечтавших «о благоденствии народа». В знак дружбы члены кружка носили железные кольца. Вспоминая дни Отечественной войны 1812 г., Раевский обращается к другу — участнику заграничных походов:

Почто ж зовешь меня, мой друг,
Делить все радости с тобою!
Могу ль покоем обладать?
Пловец над пропастью бездонной
В отчизне милой, но безродной,
Не ведая, куда пристать,
Я в море суеты блуждаю,
Стремлюсь вперед, ищу пути
В надежде пристань обрести
И — снова в море уплываю

Послание Раевского не могло оставить равнодушным начинающего инженера, мечтавшего быть полезным роди-

_______________________
16 Р а е в с к и й В. Ф. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1980. Т. 1. С. 9-13, 107—109 (далее: Раевский).
------------------------

не. Но дел в Тобольске ему не нашлось. Бездеятельность и долгое отсутствие писем от А. А. Елагина, друга-однокашника, навевали на Батенькова грустные мысли. По просьбе генерал-губернатора Сибири И. Б. Пестеля Главное управление путей сообщения предписало Батенькову принять на себя техническое руководство инженерно-строительными работами в Томске, необходимыми для приведения в порядок городских улиц и укрепления набережной реки Ушайки. В конце марта 1817 г. Гавриил Степанович приступил к работе. Его увлекла новая деятельность и особенно идея строительства моста через р. Ушайку. «Три короба наболтал я об укреплении берега реки, теперь занимаюсь проектом моста, и хочется построить оный аркою из железа на каменных быках»,—писал он другу 24 мая 1817 г.17. Но строительство моста зависело не столько от местного, сколько от петербургского начальства. Поэтому, ожидая решения Главного управления, Батеньков проектировал пока перестройку ключа, снабжавшего жителей питьевой водой. Согласия на строительство моста по своему проекту он не получил и был вынужден строить по «образцовым чертежам», утвержденным без учета специфики отдельных районов империи. Поэтому вместо «большого железного моста» началось возведение деревянного, утвержденного томским губернатором. Одновременно шло строительство ключа по проекту Батенькова, также не одобренному петербургским начальством, избегавшим лишних хлопот во всем, что касалось благоустройства отдаленных от столицы губерний.
Свою службу в Томске Батеньков считал хлопотливой и требующей значительной отваги, поскольку работы велись колодниками — ссыльными арестантами, закованными в цепи, или местными жителями в порядке повинности, т. е. людьми, работающими по принуждению, без необходимых знаний и опыта. А придирки местного начальства, препоны со стороны чиновников Главного управления отражались на настроении Батенькова. Любя всегда Сибирь как свою родину, в этот период он с горечью написал: «Сибирь мне не нравится, но <...> не смею подумать о всегдашнем переселении за черту Урала. <...> Я, видно, родился для того, чтоб терпеть, живу

__________________
17 Письмо 13.
------------------------

редко так, как хочу, и мало имею способов угождать себе» 18.
Заявление это было не совсем справедливо. Именно тогда Батеньков уже наладил дружеские отношения со многими сибиряками, ставшими ему близкими на всю жизнь. Он организовал с этими друзьями Томскую масонскую ложу, которая через своего казначея Н. И. Кусова поддерживала связь со столичной «ложей-матерью» «Избранного Михаила». В своих показаниях Батеньков об этом говорил: «Жил довольно долго в Томске, где из семи или восьми человек составили мы правильную масонскую ложу, и истинно масонскую, ибо кроме добра ни о чем не помышляли»19. Тогда же Батеньков влюбился в свою дальнюю родственницу Прасковью (Полину) Аргамакову. Так что его недовольство жизнью можно объяснить главным образом служебными трудностями и отдаленностью близких ему по духу друзей, живших в столицах и связанных с видными деятелями русской культуры. Поэтому он так настойчиво просит А. А. Елагина прислать сочинения В. А. Жуковского: «Тебе известно, что я люблю словесность, и, следственно, прочесть хорошие творения всегда мне приятно, <...> сблизь нас более и более, я буду писать к нему»

Контрасты в настроении были результатом критических размышлений о тяготах жизни людей, ссылаемых подчас безвинно в Сибирь на каторгу и в ссылку, о бедности местных жителей, принуждаемых к трудовой повинности, справиться с которой они не могли из-за своей нищеты. Батеньков неоднократно писал о нецелесообразности для экономики государства использовать на стройках подневольный труд, так же как и при других формах деятельности. Он утверждал, что вольный рабочий сможет работать гораздо лучше и добросовестней, так как будет заинтересован в результате труда, от которого зависит его заработок.

Несмотря на все неприятности томской службы, придирки начальства, недоверие сослуживцев, тоску о далеких друзьях и интересной жизни в столице, Батеньков не может оставить Сибирь. Он утверждает: «Родимая сторо-

______________________
18 Письмо 14.
19 В Д. Т. 14. С. 94.
20 Письмо 15.
----------------------

....
>>>
12345
Г.С. Батеньков[i]

ОБ АРАКЧЕЕВЕ

(Из следственных показаний 31 марта 1826г.)

Осенью [1822 года] граф Аракчеев пригласил меня в Грузине, и я должен был поступить к нему на службу.

Сперанский мне дал следующие приказания и советы:

Ничего никогда с ним не говорить о военных поселениях.

Ежели не хочу быть замешан в хлопоты, вести себя у графа совершенно по службе и избегать всех домашних связей.

Никогда не давать графу заметить, а лучше и не думать, что я могу кроме его иметь к Государю другие пути.

Все сие исполнено было мною в точности, и я нашелся в состоянии три года быть близким к графу. С Сперанским мы почти расстались <...>

Как ни сильно было лицо графа Аракчеева, но поелику стал он знать меня с портфелью статс-секретаря и членом своего Совета, притом я знал, что ему был нужен, то и мог принять не тот тон, какой наблюдал с Сперанским.

Осмеливаюсь здесь сделать отступление, представив кратко параллель между сими лицами.

Аракчеев страшен физически, ибо может в жару гнева наделать множество бед; Сперанский страшен морально, ибо прогневить его — значит уже лишиться уважения.

Аракчеев зависим, ибо сам писать не может и не учен; Сперанский холодит тем чувством, что никто ему не кажется нужным.

Аракчеев любит приписывать себе все дела и хвалиться силою у Государя всеми средствами; Сперанский любит критиковать старое, скрывать свою значимость и все дела выставлять легкими.

Аракчеев приступен на все просьбы к оказанию строгостей и труден слушать похвалы; все исполнит, что обещает. Сперанский приступен на все просьбы о добре, охотно обещает, но часто не исполняет, злоречия не любит, а хвалит редко.

Аракчеев с первого взгляда умеет расставить людей сообразно их способностям: ни на что постороннее не смотрит. Сперанский нередко смешивает и увлекается особыми уважениями.

Аракчеев решителен и любит наружный порядок; Сперанский осторожен и часто наружный порядок ставит ни во что.

Аракчеев ни к чему принужден быть не может; Сперанского характер сильный может заставить исполнять свою волю.

Аракчеев в обращении прост, своеволен, говорит без выбора слов, а иногда и неприлично; с подчиненным совершенно искрен и увлекается всеми страстями; Сперанский всегда является в приличии, дорожит каждым словом и кажется неискренним и холодным.

Аракчеев с трудом может переменить вид свой по обстоятельствам; Сперанский при появлении каждого нового лица может легко переменить свой вид.

Аракчеев богомол, но слабой веры; Сперанский набожен и добродетелен, но мало исполняет обряды.

Мне оба они нравились как люди необыкновенные. Сперанского любил душою.

[Из автобиографических записей]

8 февраля 1862

Разнородные полиции были крайне деятельны, но агенты их вовсе не понимали, что надобно разуметь под словом «карбонарии» и «либералы», и не могли понимать разговора людей образованных. <...> Трудно утверждать, чтоб какой-нибудь шпион из преданности был верен правительству.

Мудрено ли, что в таком положении дел Аракчеев был полезен как некоторое средоточие, знамя, которое видеть можно. Полиция наблюдала и за ним. Вот случай.

Я шел с ним по набережной Фонтанки. Вдруг указал он мне на одного порядочного человека. И когда сказал я, что в нем ничего не примечаю особенного, он ответил: «Смотри только на него». С приближением нашим щеголь поворотил в сторону и быстро вошел в мелочную лавочку. Это уже заметил и я. Граф пояснил, что вот и шпион, который за ним наблюдает. К тому прибавил: «Государь умен, истинный царь, это не значит, чтоб он в чем-нибудь мне не доверял, но ему нужно знать, где, когда, как и с кем меня видят, и полиция хотя без его приказания, но исполняет на всякий случай свое дело. Меня не так она любит, как свой долг» <...>

В России в это время, кроме Императора, едва ли кто так думал, хотя многие из страха и корысти развивали на деле эту мысль. Аракчеев слушал наушников, подобно диктатору Парагвая[ii], запретил строго въезд в свои Новгородские поселения и ограничил проезд чрез грузинское имение, но в системе шпионства он не был ни образцовым мастеровым, ни страстным дилетантом. Легко можно удостовериться, что в полиции он не имел никакого действия.

Данные. Повесть собственной жизни

<...> Граф Аракчеев имел обширную и непреклонную волю. Нелегко было достичь у него принятия не его собственной или не им самим требуемой мысли. Но единожды обнятого им предмета он уже не оставлял на ответственности предложившего и приуготовившего. Деятель был неутомимый, и хотя главное его предприятие, военные поселения, сильным общим мнением не одобрялось и было причиною неумолимого на него негодования, однако он, несмотря ни на что, и мерами слишком крутыми дал ему обширное развитие. Не наше дело одобрять или охуждать; мы заметим только, что такое дело принадлежит уже государственной науке, и под развалинами военных поселений скрывается драма времен Петра I, поучительнее и резче всех шекспировских и заставляющая обмыслить, не осталось ли чего-нибудь доброго от самого ее представления...

[i] Батеньков Гавриил Степанович (1793—1863) — подпоручик 13-й артиллерийской бригады (1813), с 1816 г. служил в Сибири по ведомству путей сообщения; обратил на себя внимание Сперанского, который, возвратившись из ссылки, устроил его назначение на должность правителя дел Сибирского комитета. В 1822 г. по рекомендации Сперанского (тот писал А. 22 ноября: «за Батенкова я смею ручаться, что он будет трудиться искренно и усердно» — Дубровин. С. 362) был представлен А. в Грузине, а в начале следующего года — откомандирован в Комиссию составления проекта учреждения военных поселений, подполковник (1824); в 1824—1825 гг. член Совета главного над военными поселениями начальника, старший член Комитета по отделениям военных кантонистов. В середине ноября П.А. Клейнмихель получил анонимный донос (т.н. «Записку об истинном и достоверном»), где подробно излагалось мнение Батенькова об убийстве Минкиной: «Тогда как все почти изумлялись и считали происшествие сие ужасным поступком, Батенков изъяснялся об нем в разных шутках, в разных насмешках и всегда в веселом духе. Прайда, что сие делал он неоткрыто <...> На сожаление и удивление, по сему страшному происшествию изъявляемое, говорил он: «Не нужно жалеть! вещи идут своим ходом. Несчастие невелико; впрочем, несчастие одних есть счастие для других <...> Стояние вещей в одном положении невыгодно — в обществе и вредно. Что за беда, что Настасьи не стало, и есть ли о чем жалеть?» В сем месте его разговора изъяснял он о покойной Настасье Федоровне разные нелепости, и столько распространялся в самых язвительных насмешках, что человеку благородно мыслящему невозможно слышать без досады, которая и во мне произошла к Батенкову, видя его в столь развратных, подлых и бессовестных мыслях. Потом, обратя разговор о графе, говорил: «Не беспокойтесь! Если случай сей расстроил графское здоровье и силы, то вместо графа Алексея Андреевича найдется другой граф Сидор Карпович, и при нем, может быть, и нам еще лучше будет. Например, — сказал он, — если таковой случай приблизит по-прежнему к Государю нашего хозяина (хозяином разумел Сперанского, у которого живет он, Батенков, и с ним привезенные из Сибири), то мы без сомнения не проиграли бы, а были бы весьма рады» (PC. 1882. № 10. С. 182—185). Об отношении А. к Батенькову см. рассуждения современника: «Всемогущий временщик, коему уже начали противеть поклонения придворных и их непроходимая низость, полюбил умного, честного и прямодушного Батенькова <...> Дерзкий и грубый на службе, не терпевший противоречий, Аракчеев обходился с Батеньковым вежливо и ласково, выслушивал его возражения, не сердился на его противоречия, имел большую доверенность к его уму и способностям, доверенность безграничную к его честности и, гнуся по своей привычке, говаривал иногда: "Это мой (!!!) будущий министр (Долгоруков П.В. Петербургские очерки. М., 1992). В круг будущих декабристов Батеньков вошел через А.А. Бестужева и К.Ф. Рылеева, о котором впоследствии вспоминал: «Он видимо избегал сближения со мною, опасаясь моего положения, близкого при графе Аракчееве» (Русские пропилеи. М., 1916. Т. 2. С. 103; ср. ниже свидетельство Н.И. Греча). Арестован 28 декабря, осужден по III разряду в каторгу, но не отправлен в Сибирь, а заключен в одиночную камеру Алексеевского равелина; в 1846 г. переведен в Томск, в 1856 г. по общей амнистии получил свободу. Выдержки из следственных показаний Батенькова печатаются по изд.: Восстание декабристов. М., 1976. Т. XIV. С. 142—143; фрагменты автобиографических записей — по: Русские пропилеи. Т. 2. С. 106—108; отрывки из воспоминаний «Данные. Повесть собственной жизни» — по: РА. 1881. № 2. С. 274-275.

[ii] Имеется в виду Хосе Родригес Франсиа (1758—1840), государственный секретарь правительства Парагвая с 1811 г., после победы антииспанского восстания в Асунсьоне и провозглашения независимости страны. В 1813 г. был избран консулом, в 1814 г. верховным правителем страны на три года (с 1816 г. пожизненно). Проводил политику изоляционизма: запретил иностранцам доступ в страну и свел к минимуму внешнюю торговлю.
Б. Л. Модзалевский

Декабрист Батеньков
(Новые данные для его биографии)

Алексеевский равелин: Секретная государственная тюрьма России в XIX веке.
Кн. 1. Сост. А. А. Матышев.
Л.: Лениздат, 1990.-- (Голоса революции)
OCR Ловецкая Т. Ю.

Декабрьское дело вовлекло в свой водоворот 579 человек1, но наиболее страшная судьба из всех этих почти шести сотен человеческих жизней, не считая даже пяти казненных, постигла Гаврилу Степановича Батенькова. Отнесенный лишь к 3-му разряду государственных преступников, он подлежал, наравне со своими товарищами по разряду, ссылке в 20-летнюю каторжную работу, к которой был приговорен конфирмацией 10 июля 1826 года и которая через месяц, по случаю коронации, была уменьшена до 15-летней с переводом затем на поселение2, но вместо того, по неизвестным нам, загадочным и оставшимся невыясненными причинам, был отправлен в крепостное заключение -- сперва в Свартгольм, а потом, через 15 месяцев, "по особому Высочайшему повелению, в июне месяце 1827 г. состоявшемуся", переведен в октябре в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. В обеих крепостях Батеньков провел в строжайшем одиночном заключении 21 год 1 месяц и 18 дней {Считая со дня ареста -- 27 декабря 1825 г.-- по день вывоза из Петербурга -- 14 февраля 1846 г.}. Вина его была формулирована в известном "Алфавите" декабристов следующим образом:
"Был членом Общества со дня смерти покойного Императора, но еще прежде вступления питал образ мыслей, согласный с духом онаго. В совещаниях пред 14 декабря участвовал и подавал мнения, хотя и клонившиеся к достижению цели Общества, однако более умеренные и ограничивающиеся одним стремлением ко введению конституционного правления, стараясь, впрочем, оградить во время переворота общее спокойствие и удалить всякую возможность от грабежа и буйства. Когда при нем сказано было, что можно забраться и во дворец, то он возразил: "Дворец должен быть священное место; если солдат до него коснется, то уже ни от чего удержать его будет невозможно". Готовясь к участию в предприятии Общества, которое, как он показал, для достижения своей цели считало необходимым принести на жертву ныне царствующего Императора, он питал честолюбивые виды быть членом временного правления и надеялся, в виде регентства, управлять государством под именем Его Высочества Александра Николаевича3. Наконец, раскаявшись в преступлении своем, он дал присягу ныне царствующему Императору и в возмущении 14 декабря никакого участия не принимал" {Правитель дел Следственной о декабристах комиссии и составитель упомянутого "Алфавита" А. Д. Боровков в "Записках" своих (Рус. стар., 1898, No 11, ноябрь, с. 342) дает такую характеристику Батенькова: "Гордый, высокомерный, скрытный, с ясным и дельным умом, обработанным положительными науками. Он пользовался благосклонностью графа Сперанского, который обратил на него внимание, быв в Сибири генерал-губернатором, и поставил его правителем дел Сибирского комитета, учрежденного в С.-Петербурге. Гордость увлекла Батенькова в преступное общество: он жаждал сделаться лицом историческим, мечтал при перевороте играть важную роль и даже управлять государством, но видов своих никому не проявлял, запрятав их в тайнике своей головы. Искусно подстрекал он к восстанию; по получении известия о кончине императора он провозглашал, что постыдно этот день пропустить... В предварительных толках о мятеже он продолжал воспламенять ревностных крамольников, давал им дельные советы и планы в их духе, но делом нисколько не участвовал, ни в полках, ни на площади не являлся; напротив, во время самого мятежа присягнул императору Николаю".}.
Итак, за конституционные мнения, к тому же "более умеренные", чем мнения многих других {Свои конституционные мнения Батеньков изложил в письме к Николаю I от 29 марта 1826 г.-- См. у А. Бороздина: Из писем и показаний декабристов. СПБ., 1906, с. 45--514.}, Батеньков пострадал неизмеримо сильнее, чем большинство его товарищей высших, по сравнению с ним, разрядов.
Почему же так случилось? Существует четыре предположения по этому поводу: во-первых, полагают, что Батенькова, как сибиряка по рождению и по прежней его службе, не желали, опасались ссылать в Сибирь, где его хорошо знали {В записке своей о Батенькове, составленной в 1856 г., А. П. Елагина (см. ниже) говорит, будто он был уже на дороге в Сибирь, в каторжную работу, но возвращен с пути и посажен в крепость. Это же самое подтверждает и неизвестный автор любопытных заметок о декабристах, напечатанных в "Щукинском сборнике": "Батеньков вовсе не был в каторжной работе, как его товарищи, и вот по какой причине: Батеньков, как и все прочие, был сначала отправлен в Сибирь к назначенному наказанию; его довезли до Новгорода (или что-то близ этого места), но тут его нагнал фельдъегерь и воротил назад; дело было в том, что кто-то доложил Государю Императору, что Батеньков -- сибирский уроженец и что ссылка туда не будет ему наказанием; поэтому-то он и был заключен в крепость" (вып. X, с. 173).}, во-вторых, существует рассказ о том, будто бы Батеньков в письме к императору Николаю I грозил, в случае своего освобождения, устроить новый заговор; в-третьих, по мнению В. И. Семеновского, заключение было актом личной мести Батенькову со стороны Николая Павловича за то, что тот с горячностью защищал деятельность и планы членов Тайного общества и проявил мечты не только о роли члена временного правления, но даже члена регентства и о роли "утвердителя в России представительного правления" {Политические и общественные идеи декабристов. СПБ., 1909, с 677.}. Наконец, в-четвертых, говорили, по утверждению князя М. С. Волконского, что Батеньков "был просто забыт в тюрьме вследствие ошибки в списках, и что граф Орлов, близко его знавший, заняв пост шефа жандармов [в 1844 г.], приказал навести о нем справку; без этого обстоятельства Батеньков, вероятно, окончил бы жизнь в заточении" {Записки княгини M. H. Волконской. 2-е изд. СПБ., 1906, с. 170. Знавший Батенькова уже в последние годы его жизни С. М. Сухотин свидетельствует: "Его долгое заключение можно объяснить тем, что, находясь в каземате, соседнем с казематом Бестужева-Марлинского, он в припадке белой горячки умолял его посредством условных знаков, для его будто пользы, показать на него при допросах разные небылицы; еще тем, что он был сибиряк, и его боялись туда ссылать по причине его в том краю популярности и, наконец, близостью его к Сперанскому, которого тогда все еще, по старой памяти, в чем-то таинственном подозревали" (Рус. арх., 1894, кн. 1, с. 236--237).}.
Вторая версия идет из дружественной Батенькову семьи Елагиных: там передавали, что "на следствии будто бы обнаружилась невинность Батенькова, и Николай приказал освободить его, произвести в следующий чин и наградить денежно" и что "тогда Батеньков, из страха, как бы остальные заговорщики, узнав, не обвинили его в предательстве, написал царю, что, если его выпустят, он составит новый заговор",-- вследствие чего будто бы его и приговорили к двадцатилетнему заключению в Петропавловской крепости {Гершензон М. Русские пропилеи, т. 2. М., 1916, с. 21. Заметим здесь, что в публикуемом ниже письме А. П. Елагиной к императрице Марии Александровне эта близкая приятельница Батенькова говорит о 20-летнем заключении его, как о наказании, на него наложенном. Ср.: Лит. вестн., 1902, кн. 3, с. 267.}.
М. О. Гершензон, приведя эту легенду, сам признает ее "слишком фантастичной, чтобы ей можно было доверять", но тем не менее допускает возможность думать, "что в главном она сообщает истину: Батеньков, по-видимому, действительно был посажен в крепость по его собственному желанию"; при этом почтенный исследователь ссылается на публикуемые им материалы, из которых он извлекает сбивчивые и неясные указания самого Батенькова на какие-то таинственные причины и побуждения, заставившие его убедиться в том, что он не должен был, даже получив к тому возможность, "оставлять своего уединения", и не жалеть, "что прекращает все связи с людьми"; в том, что к Батенькову "не применяли исключительных строгостей" {Выше, однако, г. Гершензон свидетельствует, что Батеньков прожил "двадцать лет в самых ужасных условиях" (с. 21).}, что "он получал хорошую пищу, мог получать книги и писать" ("ему было дозволено [?] писать в собственные руки Государя"), что "А. Ф. Орлов и комендант крепости Скобелев относились к нему сердечно,-- и очевидно [?], он мог выйти из крепости в Сибирь во всякое время, когда бы того ни пожелал",-- М. О. Гершензон видит косвенные доказательства правильности своего предположения о добровольном самозаключении Батенькова в том каменном мешке в десять аршин в длину и в шесть в ширину, день и ночь освещавшемся лампою (потому что наклонные окна под потолком почти не давали света), в котором "одичалый" узник провел почти двадцать лет, причем первые 4--5 лет он совсем не выходил из камеры, а позже мог прохаживаться по коридору, но никого, кроме солдат, не видел и ни с кем не говорил, так что почти разучился говорить {Там же, с. 22--23.}.
Какую бы, однако, исключительную силу воли ни предположить в Батенькове, трудно допустить в нормальном, здоровом человеке способность такого длительного, беспримерного самоистязания. Можно предполагать одно из двух: или Батеньков сидел в крепости не по своей воле, или если сидел по своей воле, то воля эта была больная, ненормальная, не свойственная здравомыслящему человеку. Сбивчивые, неясные указания Батенькова, на которые ссылается М. О. Гершензон, уже сами по себе доказывают, по нашему мнению, то, что несчастный узник был если и не вполне умалишенным, то, во всяком случае, умственно ненормальным, психически больным человеком. Поэтому мы полагаем, что сидел он, вернее всего, по обеим вышеуказанным причинам: с одной стороны, он задерживался в тюрьме по распоряжению начальства, как психически больной, а как таковой, он, быть может, и сам заявлял о желании оставаться в одиночном заключении, чем-то "убедившись", по его собственным словам, "в том, что не должен оставлять своего уединения и не жалеть, что прекращает все связи с людьми". Соединение этих двух причин и привело к такому исключительному случаю, как двадцатилетнее одиночное заключение для человека, который был осужден лишь на 15 лет каторги в Сибири; причем, с одной стороны, как известно, срок этот для его товарищей с течением времени был еще сокращаем, а с другой -- узник своим образом жизни и поведением заслуживал только похвалы со стороны своих тюремщиков, и лишь однажды, как увидим ниже, в начале своего заключения (в марте 1828 г.), заставил их волноваться, проявив намерение "лишить себя жизни истощением сил от неупотребления никакой пищи и пития" и "в словах и суждениях своих показывая иногда себя человеком, в уме помешанным"; так что задерживать его дольше окончания срока,-- если бы он был в чем-либо виновен или совсем здоров,-- не было бы, казалось, оснований.
М. О. Гершензон в предисловии своем к публикации ценнейших материалов для биографии Батенькова говорит: "О Батенькове много писали, но тайна его судьбы до сих пор не разгадана, и еще никто не пытался восстановить глубокое и оригинальное мировоззрение этого замечательного человека. Нижеприводимые материалы до некоторой степени поднимают завесу и над этой тайной, и над душевной глубиной, в которой следует искать ее корни" {Там же, с. 20.}. Действительно, опубликованные М. О. Гершензоном письма и писания Батенькова чрезвычайно любопытны и важны для его биографии, хотя, по приведенным выше соображениям, мы и не можем согласиться, что они "поднимают завесу" над тайной заключения его в крепости.
Если этой тайны _в_п_о_л_н_е_ не разрешают и те документы, которые мы приводим ниже, тем не менее они весьма ценны, как новый вклад в собрание материалов для биографии видного декабриста и как свежий источник для начертания полной картины трагической жизни человека, перенесшего исключительные по своей жестокости страдания,-- страдания заживо погребенного, _ж_и_в_о_г_о_ _в_ _м_о_г_и_л_е.
Материалы эти мы извлекли из двух источников: первый -- архивное дело "III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии о государственном преступнике Гаврииле Батенькове", 1-й экспедиции, 1826 г., No 61, ч. 71, не бывавшее еще в детальной научной обработке {Из серии дел о декабристах; к делу этому присоединено также другое дело --1-й экспедиции 1828 г., No 462: "О взыскании с надворн. советника Зеленцова денег, должных им бывшему подполков. Батенькову, осужденному в каторжную работу". "Дело" началось 23 ноября 1828 г. по письму графа П. В. Голенищева-Кутузова к А. X. Бенкендорфу, в котором первый, препровождая обязательство надв. сов. Зеленцова на занятые у Батенькова 890 р. (из коих 600 р. было погашено), просил о взыскании в пользу последнего "достальных" 290 рублей. Зеленцова разыскивали в Петрозаводске, куда он выехал из Петербурга в 1823 г., но оказалось, что колл[ежский] сов[етник] Александр Зеленцов проживает в Пермской губернии, в Екатеринбургском уезде, в собственном имении. Губернатор К. Я. Тюфяев взыскал деньги с Зеленцова и 23 января 1829 г. препроводил их к Бенкендорфу, а тот 19 февраля переслал их к Петербургской крепости коменданту А. Я. Сукину; последний 23 февраля уведомил Бенкендорфа, что деньги им получены и переданы "смотрителю Алексеевского равелина Фельдъегерского корпуса поручику Яблонскому для внесения оных по надлежащему в опись о собственных его, Батенькова, вещах, хранения их с прочими суммами, в ведении его, смотрителя, состоящими, и для объявления о получении сих денег упомянутому Батенькову". Заметим здесь, кстати, что приложенный в снимке ко 2-му тому "Русских пропилеев" М. О. Гершензона литографированный в 1822 г. портрет Батенькова рисован К. Зеленцовым, очевидно Капитоном Алексеевичем (р. 1790, ум. 1845), учеником Венецианова, впоследствии академиком живописи исторической, рисовальщиком и композитором (о нем см. статью П. Н. Столпянского в "Русском биографическом словаре", т. Ж-3, с. 346--347).
Делом о Батенькове из архива III Отделения пользовался князь М. С. Волконский при издании "Записок" своей матери, княгини M. H. Волконской, и извлек из него некоторые сведения для своих объяснительных примечаний. Князь Волконский, так же как и мы, склонен был объяснять причину заключения Батенькова в крепости временным помешательством его (Записки княгини M. H. Волконской. 2-е изд. СПБ., 1906, с. 170-- 172).}, второй -- те материалы из архива журнала "Русская старина", об утрате или неизвестности которых давно сетовали П. А. Висковатов в заметке о Батенькове в ж[урнале] "Литературный вестник" 1902 г. (кн. 3, с. 268) и М. О. Гершензон в своей статье в "Русских пропилеях". Последний исследователь писал по этому поводу: "Еще больший интерес представляли бы записи Батенькова, писанные в самой тюрьме. И такие записи были, да может быть, целы и сейчас; но ими пренебрегло невежество. В безымянной {Автором неподписанной статьи о Батенькове был Ив. Ив. Ореус, о чем мы находим указание во втором прибавлении к систематической росписи "Русской старины" за 1888--1890 гг. СПБ., 1891, с. 39.} статье о Батенькове, напечатанной в 1889 г. в "Русской старине" за август, читаем {С. 329.}: "Памятником умственных упражнений Батенькова [именно за время его заключения] случайно сохранилась толстая, в 40 писанных листов, тетрадь, в которую заносил он мысли, или, лучше сказать, обрывки мыслей, накопившихся у него в голове. Предметом рассуждений являются тут вопросы политические, административные, философские... но увы! ознакомление с этими записками приводит лишь к убеждению, что 20-летнее одиночное заключение сделало свое дело и что стройный ход мозговой работы у несчастного узника иногда прерывался... да и не мудрено!" А в 1902 г. проф. П. А. Висковатов, очевидно наведя справки у наследников покойного издателя "Русской старины", кончал свою статью о Батенькове такими словами: "Может быть, эта моя заметка послужит к разысканию материала, бывшего у Семевского. Тогда легче будет дать характеристику Батенькова" {"Русские пропилеи", т. 2, с. 26.}.
Рукописи, как и книги, "имеют свою судьбу" -- и материалы, о которых шла выше речь, теперь разыскались, составляют собственность Пушкинского дома при Российской Академии наук и лежат перед нами вместе с другими его рукописями, уже позднейших лет, малоинтересными по существу {Это -- делавшиеся Батеньковым в 1853--1855 гг. выписки и переводы из "Revue des deux Mondes"5, "L'Ind[ch233]pendance Belge" и других газет -- главным образом по восточному вопросу, о войне, о европейских политических событиях,-- которые он исполнил для богатого сибирского золотопромышленника И. Д. Асташева (о коем он упоминает в письме своем к неизвестному от 1 ноября 1862 г.-- Русские пропилеи, т. 2, с. 108).}. Но и документы архивного дела, в которых имеются собственноручные писания Батенькова, и материалы, бывшие некогда в руках Семевского, убеждают лишь в одном: что Батеньков -- по крайней мере в 1835--1845 гг.-- был совершенно безумен,-- так же безумен, как и в период приезда из крепости в Томск в марте -- июне 1846 г., к каковому времени относятся заметки его, опубликованные М. О. Гершензоном в "Русских пропилеях" (т. 2, с. 36--40). Мы приведем ниже некоторые из писаний несчастного декабриста -- теперь же выскажем убеждение, к которому привело нас сопоставление документов архивного дела и собственной исповеди Батенькова, опубликованной М. О. Гершензоном: из них надо вывести заключение, что сумасшедший Батеньков, больной какою-то формой mania grandiosa {Мания величия (лат.).}, возомнил себя Творцом, равным Богу, и существом высшим, чем тогдашний земной царь Николай I, к которому он питал враждебные, озлобленные чувства, "и вместе с Богом решился разрушить мир и пересоздать"... В бреду больного, в лепете его извращенного рассудка можно уследить угрозы, предостережения Николаю Павловичу; слова: "цареубийство", "убить", "рассеять прах", "Пестель", "Тайное общество", "дом Романовых", "Сперанский" -- не могли не пугать охранителей из Петропавловской крепости и III Отделения и заставляли их относиться к секретному узнику Алексеевского равелина с особенным страхом, вниманием и бдительностью. Но и из значительно более ранних бумаг -- начала 1828 года -- видно, что Батеньков "показывал иногда себя человеком, в уме помешанным", а крепостной доктор свидетельствовал, что еще в 1826 г. он "имел случай заметить, что он [Батеньков] намеревался производить пред начальством о себе мнение, будто он теряет или потерял свой рассудок".
Итак, мы видим, что в продолжение всех 20 лет одиночного заключения -- 1826--1846 -- Батеньков был умалишенным -- быть может, конечно, с проблесками сознания, momenta lucida {Светлое мгновение (лат.).}, более или менее продолжительными, когда, напр., протоиерей Мысловский, а позднее комендант Скобелев вступали с ним в беседы {П. А. Висковатов со слов А. П. Елагиной передает, что "в заключении на Гаврилу Степановича находили месяцы или годы (продолжительность он сам не сознавал) то бешеного, то тупого безумия. Тогда-то он писал бесконечный ряд стихов под общим названием "Одичалый". Кое-что из этого проникло в печать. Но это, повторяю, не одно стихотворение, а целый ряд четверостиший, иногда без связи и разного размера" (Лит. вестн., 1903, с. 267--268).}. Какой вид умственного и психического расстройства представляла собой болезнь Батенькова, решить могут врачи,-- мы же должны с еще большей долей сочувствия к душевным мукам страдальца преклониться пред его многотерпением и той безропотностью, с которой он нес свой крест.

* * *

Перейдем теперь к изложению дела III Отделения о Батенькове. В деле этом нет документов, относящихся ко времени, непосредственно следовавшему за судом и ссылкой Батенькова в Свартгольм {Из дел архива Комендантского управления С.-Петербургской крепости (кн. 4, 1826 г., ч. 1) видно, что уже секретным предписанием военного министра Татищева от 19 июля 1826 г. за No 2 на имя коменданта крепости (коим велено было приступить к рассылке осужденных Верховным уголовным судом) Батеньков был предназначен со Штейнгелем и Бечасновым к отправке в Свартгольм (л. 446 и 447) и что предписанием Татищева коменданту от 21 июля приказано было отправить указанных трех декабристов ночью 25 июля в сопровождении 1 фельдъегеря и 3 жандармов (л. 457-- из материалов С. А. Панчулидзева, сообщ. А. В. Шебалов). Затем туда же отправлены были Повало-Швейковский, Панов, Сутгоф и Щепин-Ростовский (статья M. M. Попова "Конец и последствия бунта 14 дек. 1825 г." в сборнике "О минувшем". СПБ., 1909, с. 119). Попов сообщает, что рассылка 32 осужденных по крепостям была произведена "по тесноте помещения в С.-Петербургской крепости" (там же), в которой было временно оставлено 44 человека из осужденных в Сибирь (куда было отправлено 35 человек); с 5 казненными и 3 осужденными в крепостные работы -- всего было подвергнуто наказанию 120 человек.}, нет даже документов, современных переводу этого "секретного арестанта" в Петропавловскую крепость {M. M. Попов в вышеуказанной статье своей, составленной на основании находившихся в его делопроизводстве дел III Отделения о декабристах, пишет, что Батеньков перемещен был из Свартгольмской крепости в С.-Петербургскую "по причине помешательства ума" и что случилось это в октябре 1827 г. (сб. "О минувшем", с. 120). Следует полагать, что Попов основывался на нижеприведенном заявлении имп. Николая I о том, что Батеньков содержался в крепости только оттого, что "был доказан в лишении рассудка", и верил этому заявлению.}: первая бумага, в деле находящаяся, -- "секретное" письмо коменданта крепости А. Я. Сукина к шефу жандармов А. X. Бенкендорфу от 24 марта 1828 года (это была Страстная суббота) за No 55, в которой Сукин дает такое ничем не подготовленное сообщение: "Согласно предписанию Вашего Превосходительства на имя исправляющего должность смотрителя Алексеевского равелина, Санкт-Петербургской крепости плац-адъютанта штабс-капитана Трусова от 24-го сего марта, отец Петр, Казанского собора протоиерей {Это -- сердобольный о[тец] Петр Николаевич Мысловский, оставивший во всех декабристах самое доброе воспоминание6. Отрывки из его записной книжки, с ценными заметками о Пестеле, напечатаны в "Щукинском сборнике", вып. IV. М., 1905, с. 35--39 (перепечатаны в "Рус. арх.", 1905, кн. III, с. 132--133). Его подробные записки о декабристах, о коих он упоминает здесь, по-видимому, не сохранились.}, сего же числа пополудни в 5-м часу допущен был для христианского утешения к содержащемуся в том равелине государственному преступнику Батенькову". К этому времени, очевидно, нравственное состояние узника стало уже для него нестерпимым -- и начальству пришлось обратить внимание на заключенного. Но появление Мысловского не принесло облегчения узнику: вот что уже через день, 26 марта, за No 57 Сукин писал Бенкендорфу, также "секретно":
Милостивый Государь
Александр Христофорович!

Ваше Превосходительство изволите уже знать, что содержащийся в Алексеевском равелине государственный преступник Батеньков на прошедшей неделе принял намерение не употреблять никакой пищи и питья и лишился вовсе сна; а в словах и суждениях своих показывает иногда себя человеком в уме помешанным.
Посещение присланного к нему для христианского утешения казанского протоиерея Петра не произвело над ним желаемого действия и никакой перемены в словах и суждениях его: а штаб-лекарь коллежский советник Элькан, с пятницы той недели имея в ежедневном наблюдении сего арестанта, донес мне сего дня, что Батеньков показываемым сумасшествием желает закрыть намерение свое лишить себя жизни истощением сил от неупотребления никакой пищи и питья. По сему донесению,-- продолжает Сукин,-- я был в Алексеевском равелине у арестанта Батенькова и при кротком разговоре о непринятии никакой пищи слышал говоренные им в исступлении слова, показывающие человека, в уме помешанного (если только произнесены оные были непритворно; ибо при первоначальном с ним разговоре он никакого исступления не показывал). Я намерен был лично изъяснить все сие при свидании с Вашим Превосходительством сего дня во дворце, но как за сильной головной болью я не мог иметь щастия быть там у стола {26-го числа был второй день Пасхи, пришедшейся на день Благовещения.}; а полагая нужным, на случай доклада Государю Императору, довести все оное до Вашего, Милостивый Государь, сведения, препровождаю при сем и поданной мне сего дня от штаб-лекаря Элькана рапорт.
С совершенным почтением и пр.
А. Сукин

В конце письма сделана такая любопытная собственноручная приписка генерала:
"...сей час донес мне плац-адъютант Трусов 1-й, что Батеньков по убеждению его начал уже пить чай.-- 10-й час вечера".
Приводим полностью и рапорт лекаря Элькана {Густав Ильич Элькан; он и в 1837 г. служил врачом при Петропавловской крепости.}, написанный в нарочито туманных выражениях, эзоповским языком,-- очевидно, из осторожности; он намекает даже на симулянтство Батенькова, к которому он прибег будто бы для того, чтобы скрыть (от кого?) намерение покончить с собой голодом.

Подан 26 марта.
Секретно.

Господину генералу от инфантерии, генерал-адъютанту,
Санкт-Петербургской крепости коменданту и кавалеру
штаб-лекаря коллежского советника Элькана

РАПОРТ

Прежде возвращения Вашего Высокопревосходительства в Санкт-Петербург я имел уже наблюдение над душевным состоянием содержащегося в Алексеевском равелине, в No 5-м, арестанта и о всем том, что мною замечено в сем арестанте, имею честь донести, что и во время содержания его в здешней крепости в 1826 г. я несколько раз при пользовании его в разных болезнях имел случай заметить, что он намеревался производить пред начальством о себе мнение, будто он теряет или потерял свой рассудок. Сие обстоятельство и ныне склоняет меня к мнению помешательство его признавать добровольно произведенным, чтобы скрывать намерение свое к лишению себя жизни от совершенного неупотребления пищи и питья; но так как всякое намерение лишить себя жизни некоторым образом происходит от расслабления или помешательства в рассудке, то по сей причине должно признать и оного арестанта не в совершенном уме; дальнейшее же продолжение воздерживать себя от всякой питательности и сна истребит непременно телесные его силы, рассудок приведет более в ослабление и, наконец, сделает его совершенно безумным. Касательно мер врачебных, то он как от употребления всякой пищи и питья, равно и от всякого рода пользования решительно отказался.
Штаб-лекарь коллежский советник Элькан

No 15
26 марта 1828 года.

Итак, в 10-м часу вечера 26 марта 1828 г., в Светлый понедельник, Батеньков прекратил голодовку и снова вошел в какую-то жизненную колею, продолжая свое существование заживо погребенного, отвыкая от звуков человеческой речи и сам постепенно теряя способность говорить. Архивное о нем дело -- немой свидетель этого немого страдания: на листе 3-м "дела" находится вышеприведенный рапорт лекаря Элькана от 26 марта 1828 г., а на следующем листе -- 4-м -- письмо Сукина от 26 января 1835 г. Таким образом, 6 лет 10 месяцев протекли в молчаливом сидении в каменном мешке, без единого повода со стороны заключенного к воспоминанию о нем, безымянном секретном арестанте каземата No 5! {Лишь в конце февраля 1829 г. ему было объявлено о том, что должные ему А. Зеленцовым 290 р. асс[игнациями] взысканы в его пользу и переданы смотрителю Алексеевского равелина (см. выше).}
К весне 1832 г. относится любопытное,-- не нашедшее отражения в "деле" Батенькова и оставшееся ему неизвестным, -- вступление в его судьбу его товарища по несчастию -- декабриста Александра Осиповича Корниловича, сидевшего также в Петропавловской крепости. Вот что писал он Бенкендорфу 31 мая из своего каземата {См.: Щеголев П. Е. Благоразумные советы из крепости.-- Современник, 1913, кн. 3, с. 290--291 [а также настоящее издание].}: "Ваше Высокопревосходительство, Милостивый Государь! Прибегаю к Вам с просьбой весьма нескромной. Но чистому все чисто, говорит св. апостол Павел; а посему, надеюсь, будете снисходительны к моей смелости, если и найдете ее неуместной. В Чите сказывали мне товарищи, содержавшиеся в Свеаборге, что вместе с ними заключен был Батеньков, которого повезли в Петербург, и что он не раз подвергался там припадкам белой горячки -- болезни, к которой и прежде оказывал предрасположение. Здесь слышу,-- когда днем, когда ночью,-- пронзительные, раздирающие душу вопли и, узнав по голосу, чьи они, заключаю, что он содержится обок меня и нередко мучится недугом. Эта болезнь душевная, которой едва ли пособят средства физические. Мы были хорошо знакомы, когда ни я, ни он, вероятно, не имели еще понятия о тайных обществах; и надеюсь, что мне удастся, бывая с ним вместе и доставив ему развлечения, облегчить его страдания. Посему покорнейше прошу Вас, благоволите исходатайствовать мне Высочайшее дозволение с ним видеться.
Верьте, Ваше Высокопревосходительство, что, пишучи сие, имею в виду не себя: ибо доволен своим положением и не умею высказать своей признательности за оказываемое мне снисхождение, притом не большая радость видеть в состоянии болезненном человека, которого я знал в положении цветущем. Руководствуюсь единственно надеждой доставить облегчение существу, коего надобно послушать, чтоб составить себе понятие о его страданиях. Догадываюсь,-- спросить об этом не смел у людей, с которыми весь разговор мой заключается в ответах на вопросы о здоровье,-- догадываюсь, что он содержится в одном коридоре со мной, от моей через одну или две комнаты. Свидания наши не выйдут из стен равелина; и, кажется, нет неудобства, почему бы нам, всегда бывающим на виду, не быть на несколько часов в день запертыми вместе или не встречаться в саду, огражденном со всех сторон стенами. Впрочем, если б что и могло от сего выйти, к чему, однако ж, не предвижу возможности, то четыре с лишком года, в которые я не только словом или делом, но даже видом не давал повода к неудовольствию окружающим меня лицам, да послужат мне порукой, что не употреблю во зло сей новой милости".
"Чисто человеческое чувство диктовало это письмо Корниловича, -- говорит П. Е. Щеголев,-- но Бенкендорф и Николай Павлович не могли не увидеть тут важного нарушения тюремной дисциплины". Голос Корниловича оказался "гласом вопиющего в пустыне", а бедный "одичалый" узник -- Батеньков остался без товарищеского утешения и без утешающих душевные муки бесед со старым знакомым {П. Е. Щеголев предполагает, однако, что просьба Корниловича была исполнена, хотя и говорит, что в его распоряжении не было о том сведений.}.
Между тем что в эти долгие годы чувствовал и переживал Батеньков, какая работа мысли шла в нем? Что делал он в эти бесконечные дни, месяцы, годы? Он уже не задавался, как в Свартгольме в мае 1827 г., вопросами:

Скажите: светит ли луна?
И есть ли птички хоть на воле?
И дышут ли зефиры в поле?
По старому ль цветет весна?
Ужели люди веселятся?
Ужели их, их не страшит?
Друг другу смеет поверяться
И думает, и говорит?
Не верю...

Но, как и тогда, он обращался к властителям:

Вкушайте, сильные, покой,
Готовьте новые мученья!
Вы не удушите тюрьмой
Надежды сладкой воскресенья.
Бессмертие! В тебе одном
Одна несчастному отрада,
Покой -- в забвенье гробовом,
Во уповании -- награда!
Здесь все, как сон, пройдет. Пождем --
Призывный голос навевает.
Мы терпим, бремя мук несем,
Жизнь тихо теплится -- но тает*.

{Из стихотворения Батенькова "Одичалый".-- Рус. стар., 1889, т. 63, с 323--327.}
В душе Батенькова за это время произошел между тем перелом -- он привел себя к убеждению, что он должен отрешиться от мира, "прекратить все связи с людьми". В позднейшей записке своей он так описывал -- анализируя с удивительной отчетливостью -- тот перелом, который он ощущал в себе "с ноября 1827 до 1846 года", когда ему "было откровение, Слово Божие", но, прибавляет он ниже, "это слово, как и ожидать надобно было, не было ни принято, ни уважено. Оно произвело некоторое слабое сочувствие в высшем слое властей, к которому прямо и относилось, но главное почтено сумасшествием и преступным покушением беспокойного ума". "Следующим образом,-- продолжает Батеньков,-- Слово было принято. В ноябре месяце 1827 года я стал чувствовать сильный пиитический восторг, неколебимую веру Богу, стал выражать мысли обыкновенным размером стихов и ясно чувствовал, что это действие в душе высшей силы. Значение этого вдохновения... огонь. В генваре или феврале 1828 года последовало действительное наитие духа {Теперь мы видим, что это было время, когда в Батенькове назревала мысль о совершенном воздержании от пищи и питья.}. Казалось, весь покой, в котором я находился, наполнился волнующимся пламенем, столько же видимым, сколько и понятным. Само собою разумеется, что пламя не могло сжигать, было невещественное, и я разумел это. Разумел также, что со мною происходит то самое, что происходило с пророками в день Пятидесятницы. С этого времени слагал уже я стихи чрезвычайно сильные и умные. В них развивалась наиболее свобода веры, мысли и гражданского быта, стремление ко слиянию добра и зла в идее жизни. Множество предстало сомнений. Разум не мог отказаться от критического направления. Жизнь моя естественно стала быть строгою, и я приспособился к моему положению".
"На Страстной неделе 1828 года произошло новое потрясение души {Мы видели, что тревожная бумага Сукина о том, что стражи Батенькова почувствовали необходимость для него "христианского утешения", была написана в Страстную субботу 1828 г., а в 1-й день Пасхи он уже не принимал пищи и питья.}, но я приметил самый переход, в котором стал слышать голос. С этого дня я не имел уже воли и должен был беспрекословно следовать всякому повелению, в котором не замечал еще противоречия, и покоряться влечению силы, далеко превосходившей естественное состояние.
Так наконец среди ночи стало мне ясно, как главное в учении христианском,-- крест и воскресение. Не знаю уже, как я вообразил, что крест всякому необходим и должен состоять в ощущении духа. Ужасно было страдание этой ночи; мне казалось, что если усну, то и погибну со всеми последствиями Ада {Вот почему Батеньков "лишился вовсе сна", как доносил Сукин в то время (см. выше, с. 88). Известно, что еще в детстве Батеньков отличался крайней религиозной впечатлительностью и даже пытался подвижничать (см.: Рус. стар., 1889, т. 63, с. 303).}. Гортань моя исполнилась желчной горести, но к рассвету пролился в душу мою чистый свет и на место горечи прямо в чувство влилось зримое умом чувство новой жизни, которое я и назвал живой водою. Голос между тем дал мне заповедь: для сохранения этой жизни не пить тленной воды. Огонь вдохновения, заменившись светом, тогда же и прекратился".
"В день Пасхи, а может быть (чего нельзя помнить), в другой день Светлой недели, восторг достиг своей высшей степени. Я почувствовал себя Творцом, равным Богу, и вместе с Богом решился разрушить мир и пересоздать.
По окончании этого восторга первый возврат обыкновенного разума с отсутствием чрезвычайной силы привел меня в крайний ужас. Я не мог исчислить всех последствий сделанного преступления и поспешил пить обыкновенную воду, как средство избавиться от наваждения и от действительного сумасшествия, слишком возможного в совершенном удалении от людей, в лишении с ними связи, строго пресеченной надолго и надолго {Итак, Батеньков и впоследствии, будучи уже здоровым, не считал тогдашнего своего состояния -- состоянием сумасшествия!}.
"В этом состоянии возвратился говорящий мне голос и стал строго судить и осуждать меня. Поступал строго и жестоко. "В прах!" -- вопиял он -- и я должен был броситься на землю и разбиться. Целую ночь не мог я различить, умер я или жив; голос уверял, что возвращен только для покаяния. Он поставил меня на колени на непрерывную молитву перед образом Троицы и мучил, повелевал и отменял свои повеления и изъяснения".
"Так простоял я на коленях целый месяц. Не знаю уже как, но стража совсем ничего не примечала; но действия ее также были необыкновенны, и я назвал это состоянием безбрежия, ибо также точно полно и ясно, как видят обыкновенно в физическом мире, я точно, полно и ясно видел, что это действие Божие, и поелику оно в пределах, то и понял, что пристойно называть все это действие Ангелом".
"Видя несообразность с разумом такой жестокости, я решился не повиноваться Ангелу и оставил молитву, устремясь всеми силами к обыкновенной жизни. Между тем понятие светлело и светлело, хотя голос ничему не наставлял, но я знал уже, что на языке слово [и] оно ключ принятию высшего [служит], слово и прямо ум может руководствовать. Голос тем лжет [?], что играет употребляемыми в языке фразами, слабым напутствием грамматики и отсутствием в науке понятия Божия бытия" {Русские пропилеи, с. 32--35, Ср. там же, с. 101 и след.,-- описание происшедшего в Батенькове душевного перелома.}.
Итак, все двадцать лет заключения длился в Батенькове этот процесс "откровения"!

* * *


Мы сказали выше, что за период времени от конца марта 1828 г. до конца января 1835 года у нас нет никаких данных, чтобы судить о том, что делалось с Батеньковым, кроме только что приведенного повествования его самого о тех переживаниях, которые он испытывал, и свидетельства А. О. Корниловича от 1832 г. Зато от января и февраля 1835 года "дело" сохранило целый ряд документов, которые дают возможность заглянуть в жуткую обстановку каземата No 5 и посмотреть, что делал в нем узник: он не бездействовал -- его мысль напряженно работала, и, по-видимому, именно в это время он был обуреваем желанием разрушить мир и пересоздать его...
Вот что писал А. Я. Сукин графу Бенкендорфу (все письмо писано собственноручно):

Секретно.

Милостивый Государь
граф Александр Христофорович!

Смотритель Алексеевского равелина капитан Яблонский представил мне от содержащегося в сем равелине государственного преступника Батенькова пакет _н_а_ _В_ы_с_о_ч_а_й_ш_е_е_ _и_м_я_ _Е_г_о_ _И_м_п_е_р_а_т_о_р_с_к_о_м_у_ _В_е_л_и_ч_е_с_т_в_у_ в собственные руки; но как известно мне, что Батеньков бывает иногда по нескольку дней в расстройстве ума; для того и не представил я сего пакета при всеподданнейшем рапорте моем _Г_о_с_у_д_а_р_ю_ _И_м_п_е_р_а_т_о_р_у, а неизлишним считаю, не открывая оной, препроводить при сем к Вашему Сиятельству на Ваше, Милостивый Государь, рассмотрение и для представления _Е_г_о_ _В_е_л_и_ч_е_с_т_в_у_ письма Батенькова, если изволите найти оное заслуживающим того.
С совершенным почтением и таковою же преданностью имею честь быть
Вашего Сиятельства
покорнейший слуга
А. Сукин

No12
В С.-Петербургской крепости
26 генваря 1835
Его Сиятельству
графу Бенкендорфу.

Что же было в пакете Батенькова? Прежде всего -- обращение к Николаю {Писано на бумаге с водяным знаком 1833 г.}:

Постучимся еще -- не отворят ли.
Вить я Столько-то есм,
Что могу каждый день пить и есть, Даже икру --
Могу пламенно любить: невесту и Деву.
Будь же ты Благороден, Богат, сколько Ты ни есь;
Но возврати мне Свободу поведать людям Вседневные мне Божий Благодеяния.
Ежели и дошел ко мне луч, передвигающий из Солдатской школы {Батеньков учился в Тобольской военно-сиротской школе, мало отличавшейся от школы солдатской.} над Дворцесоседственные ваши Лицеи {Царскосельский лицей, как известно, помещен был во флигеле Царскосельского дворца.}, все, кажется, не надлежало бы Тебе убить меня.
Доколе же будешь томить чувством Единой Твоей не правды.
И паки прошу:
Уготованное в простоте моей Вашему Императорскому Величеству Слово удостоить Высочайшего смотрения.

Затем в "деле" следуют несколько листов грубой синей бумаги (с водяным знаком 1832 г.), на которых находятся следующие рассуждения, совсем уже безумные, в коих какая-то мысль, какое-то сознание только слабо брезжут:

Как стоит сия необъятная громада, вмещающая в себе миллионы лиц, племена и языки -- Царством именуемая.
Что каждый человек в сравнении с нею!
Он беспомощен поколебать ее, ни исправить, не успокоить.
Бог, Существо вечное, и яко Единый Сущий, непостижимое и недоступное, произвел ее, содержит и вращает.
Нет другой Воли и быть не может.
Такая ли слабая тварь, как человек, может иметь Самостоятельную Волю?
Сего Бога мысли прокаляются жизнью народов. Но кто уразумел их и постигнул.
Мнить, что действие Его может быть предусмотрено и отвращено -- суетно.
Где древняя политика мудрых? Не стало Египта, не стало Рима. Цыганы да Тальянцы шатаются, как тени, во свидетельство и обличение тщеты ее.
Но сей Бог, как открывает святая наша Вера, столько благ и человеколюбив, что благоволил быть издревле в общении с людьми.
Он давал Тиру и Ниневии просвещенных Сиянием своим Послов от себя и блюстителей.
Помазывал Пророков Израиля.
Послал в мир Единородного Сына Своего.
Исполнил Духом Святым Его Апостолов.
И так довел до человека Слово жизни, ведение правды и истины.
На сих столпах созидать советует.
Как это было?-- Он брал Себе всю Волю у человека и заменял ее в нем Своею Волею, просветлил мысль, слово, разум, воображение, память, взор и слух, выведя из всех переделов и поставив в подобие вечного своего Бытия.
Что видимо из вне?
Люди обыкновенно не понимали и не веровали.
Не понимали, что это точно то же самое, чего они алкают и чем они наслаждаются, в состоянии безмерно благом и совершенно светлом.
Что глаголы сих людей, по верности Божества Слову, суть то самое, что все мучители чтут под именем Высокого и Граций.
Направляют Дух к пользе прочной и истинной, к Царству совершенному и неразрушимому, во всяком терпении и снисхождении.
Что их грубое и дерзновенное надлежало бы слушать, а не судить мертвыми буквами.
Что никто не может принять их слова и последовать им, кому не дано от Бога.
Кто чужд простого чувства правды и истины.
Им не веровали. Это уже и понимать трудно. Можно ли солгать: Бог говорил со мной.
Кто осмелится притвориться даже простым Царем.
Кто осмелится назвать себя ученым, не быв ученым.
Особливо теперь, когда Европа зорка и не совсем без света.
И я не понимаю, почему мне не верят.
Страшусь даже.
Нельзя представить ниже чувства, как не верить. Солгать что-то лучше.
Не простится человеку тому, говорит Иисус. Вот как Он это чувствовал.
Царю не верить -- Это что-то чудовищное!
Дай тут же знамение --
Да на что знамение. Ум ли тут. Свет ли тут. Опять страх, опять поклонение человека человеку.
Тут опять, чтоб сохранить разум, может Бог поглядеть на Царя. Требуют ли от него: дай сей час:
Вечное вечно.
Человек Божий весь внутрь себя. Лицо Его обращено к Свету, явно ему сияющему, и ухо к Слову, явно с ним беседующему. Но он зрит соотношение; чрез даль бесконечную.
Он есть. В нем Слово. Как искра в булыжнике.
Выкресанная {От слова "кресало",-- коим из кремня высекают искры. Б. М.} волею воспалится, произведет в нем пожар и даст ответ на вопросы. Всегда деятельная и парящая, не почиет прежде, нежели создаст новое:
Как это можно восхитить самозванством?
И сих-то убивали. Задушали тюрьмою.
Если б, например, Апостол Павел не был убит и отвергнут. Он был в Небе, был в Раю. Знал, как язык человеческий расплавляется в Слово, и одними названиями мест мог бы нынешний Царский Свет вознести до ненависти слепоты.
-- -- --


Вслед за этим рассуждением-бредом находим проект указа или рескрипта преосвященному архиерею об образовании Комитета для выслушания "Слова" от Батенькова:

ПРЕОСВЯЩЕННОМУ N. N.


Настоит надобность, дабы избрали Вы Священника, простого, простодушного бельца, ученого, добрых нравов.
К Вам, по повелению моему, присовокуплены будут чиновники:
Один от Департамента Иностранных Дел.
Один от Двора нашего.
Один от Воинских, бывший в действительной битве
и от Академии Художеств один.
Комендант С.-Петербургской Крепости доведет Вас к человеку, у коего есть писанное к Нам Слово, во имя Божие.
Поручаю Вам принять сие Слово, рассмотреть, сличить с писанием. И представить мне в то время, когда сей Комитет из Вас составленный, в докладе по Общей форме, назвать Дверию приимите изящным.
Дань и проч.

Потом -- опять рассуждение, в котором мы подчеркнули некоторые места, имеющие какую-то реальную подкладку:

Что такое Пророк?
Человек, которому Бог давал Слово.
Станем говорить просто как было.
Вот одно дано Слово: Камень. Да уж действительно камень. Оно и оставалось, как младенец во чреве жены.
К сему слову все прочие слова и слышны. По их сочетаниям и размеру.
А поелику человек видит и слышит Словом: то и становились ясными все события жизни.
К сему же Слову уже слышно.
Из вне что говорят и думают или что где происходит. Внутрь -- Глас Божий.
Высший Степень сего небесного дара есть Слово творящее.
Оно-то и есть то самое: никто же взыде на Небо.
С сим Словом нисходит на человека Воля.
Он может уже события переставить и вновь творить.
Себя самого может возносить и пресуществлять.
Изменять глаголемое Слово.
Отсюда проистекли все фразы, тропы и фигуры.
Когда я поравнялся с Гомером {В своей записке, писанной после 1848 г. и опубликованной М. О. Гершензоном, Батеньков, как мы видели, утверждает, что "в генваре или феврале 1828 года последовало действительное наитие духа... С этого времени слагал уже я стихи чрезвычайно сильные и умные. В них развивалась наиболее свобода веры, мысли и гражданского быта; стремление ко слиянию добра и зла в идее жизни" (Русские пропилеи, т. 2, с. 33).}, тогда стало раскрываться, что такое вознести народ.
Когда я поравнялся с Рафаэлем, узнал, что такое быть. Созидал Себя и Слово, они могли переставать быть и умирать.
По сему Слово их широко, трудно в чтении, но на каждом их умирали есть нечто и возвратить силу.
По сему глаголы их и называются животными.
Когда Бог осиявает, тогда все Слово уже ново. Рождается голос.
И раскрывается умный, неистощимый океан.
Здесь все любовь. Тут ли помышлять препинать Царей.
Но не верить Пророку опасно.
Ревнитель Илия словом истребил дом Царский, и слушай, как доселе он славен в народе.
Надобно же его превысить.
Предтеча Иоанн был столько добр, что в Тюрьме Царем убитый, не хотел сказать Слово во зло.
Его ученики, известные Масоны, доселе не сделали никакого зла.
Но их гонит тьма {Батеньков был масоном, вступив в Томскую ложу "Восточного Светила" (1813) и в Петербургскую -- "Избранного Михаила". Масонство сыграло, по его словам, важное значение в его личной жизни: "Пробыв 20 лет в секретном заключении, не имея ни денег, ни живой беседы, чего никто в наше время не мог перенести, не лишась жизни или, по крайней мере, разума, я не имел никакой помощи в жестоких душевных страданиях, пока не отрекся от всего внешнего и не обратился внутрь самого себя. Тогда воспользовался методом масонов к обозрению и устройству представшего мне нового мира. Таким образом укрепил себя и пережил многократные нападения смерти и погибели" (А. Н. Пыпин. Русское масонство. XVIII и первая четверть XIX в. Редакция и примечания Г. В. Вернадского, Пг., 1916, с. 468; здесь, на с. 461--468, напечатано письмо Батенькова к С. В. Ешевскому из Калуги от 20 мая 1863 г. и записка его о старом масонстве).-- Иоанн Креститель считается покровителем масонов. Намекая на преследования масонов, Батеньков вспоминает, вероятно, указ 1822 г. о закрытии лож в России.}.
Власти, погрязшие в сомнениях и подозрениях, не слышат.
Судя людей по внешнему дел их, они оставляют за собою целые громады или необнятые.
И по тому доселе прекрасно с ними говорить во зло.
На этом бы и остановиться.
Брат Бейрон для этого и был послан.
Когда уйдем далеко, драгоценен будет сей слух.
Стать бы Словом теперь прямо к разрушению России.
И утопить оборотной шх#р ее,
На тысячу лет вперед, под осияние Бога Сил.
Для сего бы надобно (только и надобно) освободить Царя и возвысить в чувстве Лез-Маиесте {Т. е. оскорбления Величества. Б. М.}
Государь, ты дурак -- и тут уж кнут. Что это, что это, что это --
Ну если ни запятая, ни двоеточие, ни точка сих слов не разлучают.
Вели разлучить их жизнию.
Половину отдай в рабочие, назови хоть крючок какой; и другую отдай пажам либо фрейлинам.
Да и слушай пока Царствуешь.
Тако глаголет Господь.
Чтоб быть такому царству, как Россия, надобно действительно дойти туда, что быть ему нельзя.
Надобно лицом встретить Смерть Царства.
Ему и теперь быть нельзя, да ето ничево.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Вот то-то оно, оно, оно, оно --
Чтоб каждый брак юноши и девы искал осенения в Венце твоем.
Чтоб длинные, вечерние тени Твоих чертогов были верные часы,
Когда перо потрясется, и Нарышкин --
Или падет Царский Слух венчанного чела --
Когда угол ты сделаешь --
Полу на полу заложишь --
Совьешь в голове рогами до десятка лет Твоей жизни и чревом Царицы к стене --
и через струйку над стулом встретишь свое неделать --
Тогда возложат на Олтарь Твой тельцы.
Ссуди мне, пожалуйста, рублей до пяти. Тяжело все одну кашу.
Отдам -- когда разбогатею.
Упорный, ищешь склон во зло сломить.
Обозрись. Не трепещит ли кровать под Тобою и продходящий по стогнам не играет ли в ровень с высоким Дворцом твоим,
Когда луч ока твоего всю широту окна измеряет.
И отторженный ответствует тяжелому хвосту.
Обращаю впротив и вспять к игривым пестротам Горностая.
Honny soit, qui mal y pense --
Das hatte ich für--7
Я дважды был в Полюсе.
Как?
Силою чувств.
Как?
Ну. Ты понимаешь, помнишь, воображаешь Полюс. И так он в тебе.
Осияй же светом.
Будь: я свержен с престола, я во Аде на тысячу лет. Ну и минуешь льды, остановившие Паррия.
Я приминул тут к Слову: непробудно.
Да. Вить дважды я был --
Ето слово у того самого Полюса, о котором сказал мне в первый раз Титулярный Советник Лафинов.
Другое-то вот что: день и ночь.
А как было?-- плоты гонять.
Тут и уснешь пожалуй -- Вить ты не умеешь читать Доносы.
Я пишу к Тебе -- потому что точно люблю.
Алмаз твоего Скиптра -- пустое. Жизнь Твоего Народа.
Мне бы тебя хоть одиножды убить.
Тогда бы я прах Твой и рассеял.
А чем?-- и подумать нельзя; так мудрено.
Надобно точно знать, на что ты глядел тогда, когда Бог назначил Тебе умереть.
Невероятно, чтоб Пестель знал ето.
Доселе только и открыто --
А я знаю, что ето широко.
До селе не с кем и подумать, о Цареубийстве.
Как бы нам, как бы нам, как бы нам.
В боге всегда ищи зачинщика.
и _с_о_з_л_о_у_м_ы_ш_л_е_н_н_и_к_а.
Ежели позвать Тебя на трубку табаку; то пожалуй и не помиримся.
Тогда возложат на Олтарь Твой тельцы.
Смотри же не отстань. Видишь уже где Тайное Общество.
Им легко. У них нет ни тюрьмы, ни
А забота каждый день -- о хлебе и о сапогах. Ето не шутка.
Разве подписками -- то ты их уничтожил.
Да вить их много -- -- -- ето -- да слов-то Ты так не говоришь.
(Поверь, Николай Павлович, по ниточке уж разобрали Тебя) {Зачеркнуто.}.
(И ежели не убьют -- трудно Тебе будет) {То же.}.
Почему ты думаешь, что Глаз вернее Ума.
В России сколько Глаз, столько и Ум.
Заставь работать весь Петербург -- не сроют ли Пулкову Гору. Но ето не едино и не вдруг и потому не столько сильно как слово.
Могу убо и я из тюрьмы моей переставить Пулкову Гору.
Вот и переставил -- слушай.
Как же не могу сладить и Стратановичевы -- -- --
Смотритель не ждет. Поневоле перестаю {Это все написано на одном листе бумаги, вшитом в "дело" неправильно; мы воспроизводим здесь записку так, как следовало ее подшить: сперва л. 9--9 об., а потом -- 8--8 об.}.

* * *


Отправив свой пакет на имя государя и не получая ответа на него, Батеньков не успокаивался; 19 февраля 1835 г. Сукин писал Бенкендорфу секретное письмо (No 22), в котором сообщал своему шефу: "Смотритель Алексеевского равелина капитан Яблонский представил мне пакет на Высочайшее имя Государя Императора от содержащегося в том равелине арестанта Батенькова {Письмо писано писарем, имя же Батенькова вписано после -- рукою самого Сукина.}, которой, отдавая пакет смотрителю, сказал, что сие написал он в дополнение к последнему письму его, отправленному на Высочайшее имя Его Императорского Величества. Вследствие личного вчерашний день объяснения моего об оном Вашему Сиятельству, пакет сей при сем к вам, М. Г., препровождая, имею честь быть" и т. д.
В этом, втором, пакете было две записки Батенькова, из коих на первой сделаны следующие пометки рукою управляющего III Отделением А. Н. Мордвинова: карандашом -- "Это принадлежит к отношению коменданта Сукина с препревождением бумаг Батенькова" и "Убрать" и чернилами: "Доложено Государю". Обе записки писаны чрезвычайно нервным, торопливым почерком, видимо, в большом душевном волнении. Приведем начало первой, наиболее страшной по бессмыслице записки, из которого будет вполне ясно, что это -- бред сумасшедшего:

Вот посылаю Тебе Лекарство
Не ищи в Старом Уложении.

§ . Лез Маяста --
Вот какой ето род дел:
1) Превысить Царя Словом и делом.
2) Похитить Тайну Царского Часа.
3) Вступить с Царем в родство по крови и телу.
4) Стать в Угроз Царю.
5) Принять Слово другови Царя.
6) Оставить Царское Слово в бездействии.
7) Сказать Царю Слово на всегда незабвенное.
8) Открыть тайну Царского ложа.

§ . Дела начинаются там, когда по сошествии Духа Святого человек в Слове о событиях минувшей Его жизни, прямо-ли сводимых к настоящему дню, или чрез протав к примете творящего Слова, дошедшей памятью порока или действительной смерти, остановится честолюбием и чувством высокого {Сюда отнесена выноска на поле: Праведного, святого, остановится.} на мысли, к вышеозначенному роду дел принадлежащей и на деле преступит закон./либо и не преступит закона.

§ . Человек сей, по первому его о том признанию, должен быть немедленно Арестован и представлен Императорскому Величеству, со всеми Его бумагами.
§ . Если он был член Тайного Общества -- да отречется.
§ . Если он принадлежал Тайному Обществу и во внутреннем чувстве не далее каменной головы, а глазом, разум, не разумеет растирать,-- тогда давать ему при Аресте Слово, к произнесению пред Императорским Величеством.
§ . Если же пред тем прикосновен был к делам сего рода. Тогда в одну сторону когда к чувству прикосновения ум за разум заходится, то продолжать дело до толе пока п. . . . . {Неприличное слово.} / еще не произнесено станет {Здесь выноска на поле: "в Уголовных делах ето иначе".} лезвеем.
Когда в другую сторону прикосновенный остается полоумным, тогда до проявления ему голоса во сне пресечь общение внешней жизни. Пока примет огненной язык или вдохновение Оды.
Вот ето я смотрю со стороны уголовной. В Политическом свете
Одно Целым / смерть Словом во глубине.
Таково же и фальшивые Ассигнации.
Оне должны указать степень, сколько просветить народ.

Я все еще на тебя сержусь --
Ето вить опять надо будет --
Вить все Ум.
Как бы нам с тобой уладиться.........
..........Надобно иметь Царские чувства --

-- -- --


Как послать в каторжную работу человека, который писал законы.
Ето гроб себе рыть.-- Да кто тебя знает, что ты делал.
Вот переход к политике -- Смотри как на царя.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И так далее -- на четырех страницах; выпишем еще самый конец записки, не удерживая красных строк, а отмечая их чертою:
"...Бентам ето слышал.-- Да вот что. Главное. Надобно Слово.-- Дотоле Лез Маясте глядит в раздвоенную красоту честолюбия.-- Но понеже я есм: то и не перестану свидетельствовать.-- Да. Учреждение Императорской фамилии. Слово то у Вас.-- Но едва ли не войдет три или четыре.-- Вот слушая ето к Моисееву закону и выходит такое, как Бентам либо Магницкий.-- Вить ето может быть и бурлак на Волге. Потому на дела и нечево смотреть.-- А там просияли уж дела.-- Сами можем творить Ро-беспиеров.-- Что с Тобой делать. У Тебя только и есть, что убить.-- Оно растворяется в Идеале вечной муки. Смотри как повесили, зуб за зуб и проч." --...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Во второй записке, от февраля 1835 года, среди непонятного бреда -- упоминания о столь близком Батенькову Сперанском:
Царской Дом.
Что ето такое и на что ето?
Да. Там должна быть Пора Царства./Пора
Вот мы в узле, разорвавшем Римскую Империю.
Что же слышно? --
Тут надо чувства --
Тут -- Выше, Светлее, Смиреннее, Многолюбивее, Многолюбезнее, чем был Константин,
Великий, Равно-Апостольный.
Вот говорят -- отдать до половины Царства.
Шесть миллионов хозяев и миллион Солдат. 6:1. Да и правление еще и Царский дом, ето и двадцать лет не устоит.
Ежели не число, а Слово держит уже,
Тогда все надо искать в Слове.
Сперанский. Да. Сперанский. Вить.
Не захочет же он быть похитителем.
Если б обладая полуцарством {В бытность сибирским генерал-губернатором?} с войсками вошел в Петербург и во дворец. То и тогда в ноги поклонился, яко Старейшему и Государю своему.
И Муравьеву велено было поклониться.
Вот то-то.
Он тех чувств не знает, и там никто не знает его чувств.
Его-то Свет.
Уж не плошки ли зажжены.
Дальше. Мы уж знаем. У Хивинского Хана еще яснее.
Ты думаешь легко учить Царей.
Надобно, чтоб кровать вертелась над тобой; когда пошлю ноту. А в лицо говорить стану -- ето громы.
Ваше Величество. Ваше Величество.
Ну и спустят, как кораблик.
Вот тут, возле меня, человек, в коем проявился уже Дух.
Надобно бы взять во дворец и смотреть! Вот какое оно.
Дух-то. А тут. Молчи. Связать его..."

И дальше все в том же роде. Приведем лишь самый конец, достойный вопля Поприщина:

"...Милой бесчастной -- Доколе ты будешь страдать.-- Как могло быть, что на двадесятом годе твоей жизни -- Не нашлось от Солдата до Царя -- Кто бы тебя понял".

Любопытно, что вышеприведенное место с упоминанием о Сперанском отчеркнуто по полю карандашом,-- вероятно, тем же Мордвиновым.

* * *


За этими записками Батенькова в деле о нем снова жуткое молчание на протяжении... десяти лет! Узник снова забыт, он сам не подает о себе признаков жизни -- молчит, но еще живет и мыслит. Вот что сообщал 14 января 1845 года секретным рапортом за No 8 на имя вновь назначенного шефа жандармов генерал-адъютанта графа-Алексея Федоровича Орлова комендант С.-Петербургской крепости генерал от инфантерии Иван Никитич Скобелев (известный писатель-инвалид, "отец и командир", как он любил называть своих начальников и самого себя) {Дед знаменитого "белого генерала" М. Д. Скобелева, известный своим доносом на юного Пушкина. О нем см. очерк И. А. Кубасова "И. Н. Скобелев" в "Рус. ст[арине]", 1900, No2 и 3 и отд. отт. Он был назначен комендантом крепости 8 июня 1839 г., после чего, очевидно, и познакомился с Батеньковым, если не знал его раньше.}. "Имея честь покорнейше представить в оригинале записку из равелина No 5-го, докладывая при том: что Журнал христианского чтения постоянно выписывается и что Библия на всех возможных языках ему вручена, чем единственно ограничивается власть моя и моих предместников. И потому просьба его повергается в рассмотрение и разрешение Вашего Сиятельства".
Орлов или докладывавший ему чиновник сделали на рапорте этом резолюцию: "записку", которая находится тут же. Записка самого Батенькова, писанная им собственноручно -- твердым, спокойным почерком,-- обращена к И. Н. Скобелеву и составлена в следующих выражениях:

12 Января 1845.
В продолжении нескольких лет выписывался здесь журнал для чтения, и по временам покупаемы были и другие книги.
Сему небогатому средству помогали иногда Гг. Коменданты и Плац-Майоры присылкою нескольких собственных книг.
Библию прочитал я уже более ста раз, а также и все книги, какие здесь были, не единожды.
И так терплю в этом нужду.
Для облегчения печальных моих чувств желал бы я переменить чтение.
Посему обращаюсь к Вашему Высокопревосходительству с покорнейшей просьбой: явите добрую волю, разрешив выписать на наступивший 1845 год Журнал: Отечественные Записки с принадлежащей к ним Литературной Газетой.
Вы будете чрезмерно милостивы, ежели прикажете, хотя на первую половину года, присовокупить Газету Русский Инвалид. И желал бы я еще прочитать какой-нибудь Министерский (казенный) журнал. Например Журнал Министерства Внутренних Дел.
Все это не может стоить дороже 50 руб. сер[ебром].
Примите при сем случае уверение в искреннем моем к особе Вашей почтении и любви, и в беспрестанных о вас молитвах Богу.

В составленной Канцелярией III Отделения записке о Батенькове была сделана краткая о нем справка из "Алфавита" декабристов, причем было прибавлено, что "причины, по которым Батеньков не был отправлен в Сибирь и заключен в крепость, 3 Отделению неизвестны", а затем дана выписка из "дела" с упоминанием о намерении Батенькова в 1828 г. голодом и бессонницей лишить себя жизни и о подаче им в 1835 г. пакетов на имя государя с записками "бессвязного и запутанного содержания, обнаруживающими в нем явное помешательство ума"; в заключение было указано, что "не только одного разряда с Батеньковым, но все государственные преступники даже 2 и 1 разрядов находятся на поселении -- одни с 1839, а другие еще с 1835 года".
На соответствующем всеподданнейшем докладе графа А. Ф. Орлова, приобщенном к "делу", рукою его написано: "Высочайше позволяется", а рукою Л. В. Дубельта поставлена дата: "18 янв. 1845 г." Уже на следующий день Скобелев был уведомлен письмом графа Орлова за No 99 о разрешении выписать для Батенькова "Отечественные записки", "Литературную газету" {О чтении в крепости "Литературной газеты" Батеньков вспоминал впоследствии в письме своем к Н. С. Кашкину из Калуги в апреле 1858 г. Оно опубликовано нами в ж[урнале] "Голос минувшего", 1914, No 1, с. 280--282 (со снимком с портрета Батенькова).}, "Русский инвалид" и "Журнал Министерства внутренних дел".
По странной случайности те хранящиеся ныне в Пушкинском доме писания Батенькова, которые в 1889 г. находились в распоряжении "Русской старины" и с которыми так желали ознакомиться П. А. Висковатов и М. О. Гершензон, относятся как раз к январю 1845 года, когда Батеньков писал свою столь правильно и вразумительно составленную просьбу о выписке для него журналов и газет, и продолжаются до октября этого года {Писания эти занимают 4 тетради писчей бумаги, по 12 листов в каждой, и составляют всего 48 (а не 40) листов, мелко исписанных бледными чернилами, с многочисленными позднейшими поправками, приписками и дополнениями.}. Но, ознакомившись с этими писаниями, нельзя прийти к иному заключению, чем то, к которому пришел автор статьи о Батенькове в "Русской старине" 1889 года И. И. Ореус, писавший: "Памятником умственных упражнений Батенькова случайно сохранилась толстая, в 40 писанных листов тетрадь, в которую заносил он мысли или, лучше сказать, обрывки мыслей, накопившихся у него в голове. Предметом рассуждений являются тут вопросы политические, административные, философские... но, увы! ознакомление с этими записками приводит лишь к убеждению, что 20-тилетнее одиночное заключение сделало свое дело, и что стройный ход мозговой работы у несчастного узника иногда прерывался... да и немудрено!" {T. LXIII, авг, с. 329.}
И действительно, это тот же бред сумасшедшего, образцы которого, относящиеся еще к 1835 году, мы привели выше. Таким образом, напрасны обвинения в невежестве, высказанные М. О. Гершензоном по адресу биографа Батенькова, не приведшего этих записей в своей о нем статье, а ограничившегося лишь вышеприведенной их характеристикой. В доказательство приведем несколько выписок. Вот, например, начало 1-й тетради:
Генварь

1845.

К Науке принадлежит:
1. Древние смотрели на это же видимое Небо.
А иначе мыслили.

C другой стороны мыслили. мысль/мыслили . . .
Должно удивляться, как могли они познать Небо.
Всегда подобало быть разуму и по тому всегда была Наука.

Если бы Моисей, вместо писанного закона, который вообще невозможен, постановил, что народу Божию не нужен закон, то мы теперь положительным путем пришли бы к понятию той потребности порядка, которую тщетно силились отвратить
законом.

Древние... делали... вообще худо и для нас бесполезно, часто обременительно (обыкновенно... все... повелевали всем потомкам). Стоят упрека, а в мысли они стояли ближе к истоку (*).
Удивляться должно: Это не то, что им инструментов недоставало. Мы никак бы не могли, по образу жизни нашей, познать это небо, и так они для нас начали.
Трудно за что-нибудь приниматься.
Работать в идеале.
И посылать Дух на дело.
В древних та идея свободно и развивалась, которая была в них.
Им надо было мыслить о Небе... Они все занимались Небом.
Как это мудрено, чтобы выразить, что хочу сказать, надобно бы разделить пополам и на другой половине написать диаметрально противно. Но не выразить момента ./. ./.
Наши мысли преходят в обществе. Мыслью древних Бог занимался. Наша мысль вся лежит на земле.
Около Рождества Христова цикл тот кончен. Она вся стоит еще в Китае и Японии. Уже зрелая и перезрелая.
Новый мир, начиная от Карла-Магна, идет уже от разума.

(* Под именем древних я разумею народы до Рождества Христова. Не люблю называть древними время Римских Императоров. [Примеч. Батенькова])

Далее все в этом же роде; чтение мелко исписанных страниц, порожденных больным мозгом узника, производит невыразимо тяжелое впечатление, перед которым ничто впечатление от записо
В надежде радостных свиданий,
Мечты вилися на пути,
А с ними ряд воздушных зданий.
Там друг приветливый манил,
Туда звала семья родная,
Из полной чаши радость пил,
Надежды светлые питая.
Теперь - прости всему навек!
Зачем живу без наслаждений?
Ужель еще я человек?
Нет!.. да! - для чувства лишь мучений!
Во мне ли оттиск божества?
Я ль создан мира господином?
Создатель - благ. Ужель их два?
Могу ль его назваться сыном?
Шмели покоятся в дупле,
Червяк в пыли по воле гнется -
И им не тесно на земле:
Им солнце светит, воздух льется,
Им - все! А мне
Едва во сне
Живая кажется природа...
Ищу в бесчувственной стене
Отзыв подобного мне рода.
2
Вон там туман густой вдали
И буря тучами играет;
Вода одна, и нет земли,
Жизнь томно факел погашает.
Вон там на воздухе висит,
Как страшный остов, камень голый,
И - дик и пуст - шумит, трещит
Вокруг трущобы лес сосновый.
Там серый свет,
Пространства нет,
И время медленно ступает...
Борьбы стихий везде там след...
Природа в сиротстве рыдает...
И там уму
В тюрьме тюрьму
Еще придумалось устроить...
Легко ему
Во мраке - тьму,
В теснине - тесноту удвоить!
Там пушек ряд,
Там их снаряд;
При каждом входе часовые.
Кругом крутят,
Кругом шумят
Морские волны лишь седые.
Куда пойти?
Кому прийти
Сюда без ведома смотрящих?
И как найти
К родным пути,
Где даже нет и приходящих?
Все это там, друзья, для вас -
И редко вам на мысль приходит...
Все это здесь, друзья, для нас:
Здесь взор потухший лишь находит
Пространство в нескольких шагах,
С железом ржавым на дверях,
Соломы сгнившей пук обшитый
И на увлаженных дверях
Следы страданий позабытых.
Живой в гробу,
Кляну судьбу
И день несчастного рожденья!
Страстей борьбу
И жизнь рабу
Зачем вдохнула из презренья?
3
Скажите: светит ли луна?
И есть ли птички хоть на воле?
Им дышат ли зефиры в поле?
По-старому ль цветет весна?
Ужель и люди веселятся?
Ужель не их - их не страшит?
Друг другу смеет поверяться,
И думает, и говорит?
Не верю. Все переменилось:
Земля вращается, стеня,
И солнце красное сокрылось...
Но, может быть, лишь для меня?
4
Вон там весной
Земли пустой
Кусок вода струей отмыла.
Там глушь: полынь и мох густой-
И будет там моя могила!
Ничьей слезой
Прах бедный мой
В гробу гнилом не оросится,
И на покой
Чужой рукой
Ресниц чета соединится.
Не урна скажет, где лежит
Души бессмертной бренна рама;
Не пышный памятник стоит,
Не холм цветистый - влажна яма.
Кто любит, не придет туда;
Родной и друг искать не будет
Ко мне заросшего следа;
Его могильщик позабудет.
Здесь имя - в гробовую тьму...
Добра о нем уже не скажут -
И с удовольствием к нему
Враги одно лишь зло привяжут.
Погибли чувства и дела,
Все доброе мое забыто,
И не осмелится хвала
Мне приписать его открыто.
Довольно раз
К цепям у нас
Себе позволить отвращенье,
Сказать... поднять чело на час -
И расклокочется гоненье...
Кукушка стонет, змей шипит,
Сова качается на ели,
И кожей нетопырь шумит -
Вот песнь кругом сырой постели.
Песок несется, ил трясется,
Выходит пар из мокроты,
И ржавый мох в болоте ткется -
Вот мне приветные цветы!
Придет холодный финн порой -
И в сердце страх один имея,
Смутится самой тишиной
И скажет: "Здесь приют злодея -
Уйдем скорей, уж скоро ночь.
Он чудится и в гробе смутой..."
С колом в руках, в боязни лютой,
Крестясь, пойдет оттоле прочь.
О люди, знаете ль вы сами,
Кто вас любил, кто презирал
И для чего под небесами
Один стоял, другой упал?
Пора придет:
Не лживый свет
Блеснет - все будет обличенье...
Нет! не напрасно дан завет,
Дано святое наставленье,
Что бог-любовь, и вам любить -
Единый к благу путь указан...
И тот, кто вас учил так жить,
Сам был гоним, сам был наказан...
Но чем то сердце будет здесь,
Которое любить умело
И с юных лет уже презрело
Своекорыстие и спесь?
Что будет око прозорливо,
Которое земли покров
Так обымало горделиво
И беги мерило миров?
Что будет череп головной,
Разнообразных дум обитель?..
Земля смешается с землей,
Истлит все время-истребитель!
Но скоро ли? Как для меня
Желателен конец дыханья!
Тлен благотворного огня
Сулит покой, конец страданья!
Но, други, в этот самый час,
Как кончу я мой путь печальный,
Быть может, трепет погребальный
Раздастся в сердце и у вас -
Иль меж душами нет сношений
И чувство чувства не поймет?
Ненужный вам для наслаждений
Равно - живет иль не живет?
Ужель, себя
Одних любя,
Во мне лишь средство веселиться
Искали вы, и не скорбя,
Могли навек со мной проститься?
И крови глас
Ужели вас
Ко мне порой не призывает?
И дружбы жар в "прости" погас -
И стону хохот отвечает?
Пусть так. Забытый и гонимый,
Я сохраню в груди своей
Любви запас неистощимый
Для жизни новой, после сей!
Вкушайте, сильные, покой,
Готовьте новые мученья:
Вы не удушите тюрьмой
Надежды сладкой воскресенья!
Бессмертие! В тебе одном
Одна несчастному отрада:
Покой - в забвеньи гробовом,
Во уповании - награда.
Здесь все, как сон, пройдет. Пождем -
Призывный голос навевает.
Мы терпим, бремя мук несем,
Жизнь тихо теплится... и тает...

Среди имен декабристов имя Гавриила Степановича Батенькова известно мало. О нем больше говорят как о человеке, в полной мере принявшем наказание только за свое сочувствие заговору. Батеньков — единственный декабрист из Сибири, и именно в нем сказались особенности сибирского характера: выдержать двадцатилетнее одиночное заключение в крепости смог бы далеко не каждый даже очень мужественный человек.
Он же сумел не только сохранить в себе разум, мужество, желание благодарить за добро, но и способность творить: остались его стихи, написанные после освобождения, замечательные письма.
И хотя в своих произведениях Батеньков предстает как глубоко страдающий человек, поражает его способность прощать, он не умеет держать зло на обидчиков...

Для того чтобы понять смысл этого стихотворения, необходимо обратиться к документам, в которых рассказывается о жизненном и творческом пути Г.С. Батенькова.
В сборнике «Декабрист Батеньков Гавриил Степанович (к 200-летию со дня рождения)», изданном в 1993 г. в Москве, отмечается, что родился он в 1793 г. в Томске. Но тобольские исследователи доказали, что он родился 28 марта 1793 г. в Тобольске. По некоторым данным, он был двадцатым ребенком в семье, но в метрических книгах указано, что детей в семье Батеньковых было только двое: Гавриил — восьми лет и Пелагея — одиннадцати лет.
В сборнике рассказывается о том, что ребенок с момента рождения выглядел совершенно мертвым и первый раз вздохнул только в гробике. В тобольских документах этого эпизода нет. Однако тобольский краевед В.Ю. Софронов в статье «Поэт, декабрист, сибиряк» провел интересные исследования: «В метрических записях указано о смерти в семье Батеньковых сына Николая и еще двух новорожденных. Предполагается, что семья Батеньковых взяла приемного сына, именно он-то мог быть Гавриилом Степановичем. Ребенок рано проявил способности к чтению». Есть сведения, что читать Батеньков научился, самостоятельно складывая буквы. Затем, предположительно в 11 лет, он становится школьником, а в 12 — кантонистом. Кантонистами в начале XIX в. называли учеников полувоенных школ, в которых солдатских детей обучали сопутствующим военному делу профессиям. Из них выходили шорники, цирюльники, музыканты... Кантонистские школы просуществовали в России с 1805 по 1856 г.
В Томске на Степановке декабрист выстроил себе дом, назвал его соломенных хутором и жил в нем летние месяцы. В Томске он работал над воспоминаниями, занимался переводами, поддерживал дружеские связи и вел обширную переписку с декабристами, друзьями и знакомыми в Сибири и Европейской России. По амнистии, последовавшей после смерти Николая 1, Батеньков был освобожден и уехал из Томска 11 сентября 1856 года.
Ещё в 1819 году Томской католической церкви был отведен участок земли в конце Воскресенской горы по Ефремовской улице (ныне Бакунина).
В 1856 году, по проекту Гавриила Батенькова, была построена звонница (кампанелла) из кирпича в виде ворот, с тремя колоколами над ними (третий колокол — в 2 пуда).
К идее строительства нового деревянного моста через реку Ушайку, вместо старого, Батеньков относился с особым интересом. В письме к своему другу А. А. Елагину от 24 мая 1817 г. Батеньков писал: ”Теперь занимаюсь проектом моста и хочется построить оный аркою из железа на каменных быках”. Но вместо задуманного железного, Батеньков построил деревянный, прочный мост, прослуживший томичам почти сто лет.
Сооружение деревянного моста началось в октябре 1817 г. В течение трех месяцев Батеньков лично вел надзор за строительными работами. В строительстве моста принимали участие сосланные в Томский острог преступники или как их называли “колодники”. К 26 (6 сентября) августа 1818 г. в целом плотничьи работы были завершены, и примерная стоимость моста была исчислена в 12 тысяч рублей. Профиль моста украсили два обелиска, увенчанные гербами Российской империи, которые обозначали границы моста. Устройство мостовой деревянного моста выполнялось в порядке повинности самими жителями города. Поэтому работы шли с перебоями: временами они прекращались из-за занятости населения сельскохозяйственными работами. Среди городских обывателей мост получил название Думского, т.к. неподалеку, в здании магистрата, долгое время (с 1864 по 1899 г.) располагалась Городская Дума.
В 1819—1821 годах Батеньков был ближайшим помощником М. М. Сперанского по управлению Сибирью, позднее член совета военных поселений при А. А. Аракчееве
Батеньков участник Отечественной войны 1812 и заграничных походов, за отличие произведен в подпоручики — 17.12.1813, за отличие в бою при селении Ларотьер награжден орденом Владимира 4 ст. с бантом — 20.1.1814, раненный 30.1.1814 в сражении при Монмирале (10 штыковых ран), попал в плен, в котором находился до 10.2.1814; по переименовании бригады поступил в 27 артиллерийскую бригаду — 23.9 1814, переведен в 14 батарейную роту 7 бригады — 11.1.1816, за ранами уволен от службы — 7.5.1816
А вот краткий перечень дат жизни.
1793 г. — рождение в Тобольске Г.С. Батенькова.
1811 г. — Батеньков покинул Тобольск и был зачислен в Дворянский полк при 2-м кадетском корпусе в Санкт-Петербурге.
21 мая 1812 г. — прапорщик Батеньков поступил в 13-ю артиллерийскую бригаду и осенью принял участие в боевых действиях против армии Наполеона.
30 января 1814 г. — прикрывая отступление корпуса при местечке Монмираль, получил десять штыковых ран, взят в плен, затем освобожден.
13 декабря 1814 г. — получив отпуск «для излечения ран», едет в Тобольск к матери.
1 апреля 1815 г. — с корпусом Дохтурова участвует в заграничном походе.
7 мая 1816 г. — подает прошение об увольнении от службы и едет в Сибирь. Вступает в масонскую ложу «Избранный Михаил».
5 октября 1816 г. успешно сдает экзамены в Институте корпуса инженеров путей сообщения и, получив звание инженера 3-го класса, прибывает в Тобольск для службы.
1817 г. — руководит инженерно-строительными работами в Томске.
3 января 1818 г. — в Тобольске назначен управляющим 10-м округом путей сообщения (временно).
1819—1820 гг. — поездка с генерал-губернатором М.М. Сперанским по Сибири, работа над инженерными проектами, подготовка реформ по Сибири.
Май 1821 г. — прибыл в Санкт-Петербург на службу в Сибирском комитете.
29 января 1823 г. — откомандирован в Отдельный корпус военных поселений под руководством генерала Аракчеева.
25 января 1824 г. — «за отличие по службе» произведен в подполковники.
Зима 1825 г. — начинает встречаться с участниками тайных обществ.
14 ноября 1825 г. — по собственному прошению получает отставку и намеревается выехать на Аляску для службы в Российско-американской компании.
13 декабря 1825 г. — участвует в последнем собрании заговорщиков у Рылеева.
28 декабря 1825 г. — арестован и заключен в Петропавловскую крепость.
5 июля 1826 г. — осужден Верховным уголовным судом по III разряду и приговорен к лишению чинов и дворянства и вечной ссылке в каторжные работы. Затем вечную каторгу заменили 25-летней.
31 января 1846 г. — освобождение из Алексеевского равелина и высылка на поселение в Томск, куда Батеньков прибыл 11 марта.
11 сентября 1856 г. — по амнистии покидает Сибирь и едет в Тульскую губернию к друзьям Елагиным.
29 октября 1863 г. — умер в Калуге и похоронен в селе Петрищево рядом с могилой А.А. Елагина.
Итак, обращаемся снова к стихотворению Г.С. Батенькова, его первой строке: «Я прожил век в гробу темницы...». Она появилась не случайно: 20 лет он пробыл в Алексеевском равелине Петропавловской крепости (5 июля 1826 — 31 января 1846). Следует обратить внимание на первую дату — 1826 г. Это было время, когда заканчивался суд над декабристами.
С молодых лет Батеньков общался с будущими декабристами и разделял их взгляды, но в тайное общество долгое время не вступал. Только в 1825 г. он вошел в Северное общество, где занимал умеренную позицию, отстаивая идею конституционной монархии. Тем не менее, авторитет его как человека больших знаний, богатого опыта и сильной воли стоял высоко; его даже намеревались сделать государственным секретарем в случае успеха восстания и перемены образа правления.
Г.С. Батеньков был арестован лишь через две недели после 14 декабря. Его приговорили к каторге, однако в Сибирь он не попал, а был отправлен в крепость Иартгольм (Финляндия), затем переведен в Петропавловскую крепость.
Однако вскоре выяснилось, что Батеньков не участвовал в восстании; император Николай Павлович приказал выпустить его, произвести в следующий чин и дать денежное вознаграждение.
Батеньков чрезвычайно испугался этого, предполагая, что заговорщики, узнав о царской к нему милости, обвинят его в предательстве. Он написал письмо государю, в котором объявлял, что хотя он и не участвовал в восстании 14 декабря, но сочувствует людям, которые участвовали в нем, и что если его выпустят, то он, Батеньков, будет продолжать отстаивать свои идеи. Государь послал к нему своего доктора Арендта освидетельствовать, нет ли у осужденного горячки; Батеньков же предупредил Арендта: «Если вы скажете, что я болен, то и вы отвечаете за последствия моего освобождения!»
Арендт доложил государю, что хотя пульс арестованного и возбужден, но умственной болезни он не находит. В результате Батенькова приговорили к двадцатилетнему заключению в Петропавловской крепости. С 1826 по 1846 г. он был заживо похоронен в трехаршинном каземате.

Алексеевский равелин Петропавловской крепости
Друг Батенькова Алексей Андреевич Елагин, узнав о заключении своего приятеля, прискакал в Петербург, но, несмотря на все старания, ему не удалось выпросить свидания, а позволили послать заключенному только Библию. Елагин послал ее на всех возможных языках, приложив также лексиконы. Это чтение Библии и изучение языков стало единственным занятием Батенькова и спасло его от сумасшествия. За все время своего заключения он не слышал человеческого голоса, не видел человеческого лица, исключая дней Светлого Праздника, когда комендант по обычаю приходил христосоваться с заключенными.
Пища подавалась Батенькову в окошечко из коридора, в котором день и ночь стояли часовые. Каземат его не имел окна и освещался лампой.
Однажды Гавриил Степанович сильно заболел и через часового попросил коменданта допустить к нему священника, но в этом ему было отказано. Гавриил Степанович потерял счет времени: ему казалось, что прошло несколько сот лет, что он стоит на молитве несколько месяцев и все время ничего не ест.
За 20 лет Батеньков совершенно разучился говорить, о многом потерял понятие. Друзья Батенькова были уверены, что он умер или сошел с ума.
Когда начальником тайной полиции назначили графа А.О. Орлова, участь несчастного Батенькова немного облегчилась: ему разрешили читать прошлогодние газеты. Орлов прислал ему сигар, бумаги для писания и велел спросить, какого он желает вина. Вскоре Батенькову позволили каждый день гулять на крепостном дворе, со всех сторон окруженном стенами.
Наконец в 1846 г. комендант Петропавловской крепости Скобелев доложил государю, что такой-то № (имя Батенькова, кажется, не было известно коменданту) отсидел срок своего заключения.
Император приказал спросить у Батенькова, в какой город Сибири он желает выехать на поселение. Батеньков назвал Томск.
Перед отъездом Скобелев дал обед в его честь и спросил, кого он желает пригласить. Как оказалось, большей части названных им лиц уже не было в живых! Батеньков отправился с жандармом по ошибке в Омск. Узнав об этом дорогой, он потребовал остановиться на станции и ждать из Петербурга распоряжения с исправленной ошибкой, что и было исполнено. Когда Батеньков проезжал через Москву, то упросил своего провожатого жандарма заехать в дом Елагиных у Красных Ворот; но, к несчастью, все семейство было в то время в деревне и дом был пуст.
Батенькову было запрещено писать свободно, каждое его письмо должно было пройти цензуру в Петербурге, и он принужден был ехать дальше, никому не сообщив, что он еще жив.
По приезде в Томск жандарм снял с него казенный тулуп и отпустил без гроша на улицу. Батеньков, чтобы согреться, пошел в трактир. Там неожиданно встретил он своего старинного знакомого Деева, которому во время службы оказал услугу. Каким-то чудом они узнали друг друга. Но у Деева уже были запряжены лошади: он уезжал в Россию. Тогда он повел Батенькова к своему приятелю Лутчеву, которому и поручил заботиться о нем: «Вы говорили мне, что желали бы найти случай выразить мне свою благодарность; вот я и привел к вам Батенькова. Поручаю его вам: теперь настало время, когда вы можете доказать на деле ваши слова. Пусть отныне Гавриил Степанович будет у вас в доме хозяином». Лутчев свято исполнил просьбу Деева, и Батеньков прожил в его доме все десять лет ссылки безвыездно.
Теперь ему было дано право писать письма один раз в месяц, и он воспользовался этим, чтобы писать Елагиным, но письма попадали в Третье отделение, и адресаты их получали уже из Петербурга.
Чтобы этого избежать, Батеньков часто диктовал письма Лутчеву, который писал как бы от своего имени. Наконец в 1856 г. декабристам было разрешено возвратиться домой, Батеньков в ноябре приехал в тульское имение Елагиных, село Петрищево, и там поселился. Своего друга А.А. Елагина в живых он уже не застал (он умер от удара в 1846 г., по совпадению в тот самый день, когда Батеньков проезжал через Москву). В Петрищеве жили его вдова и дети. Батеньков иногда уезжал в Москву, Петербург или Варшаву, где гостил у своего друга Василия Васильевича Погодина.
Гавриил Степанович избегал вспоминать о крепости, так что большого труда стоило узнать от него что-нибудь об этом страшном периоде жизни.
Проведя 20 лет в полном безмолвии, Батеньков чрезвычайно тяготился тишиной. Однажды в Петрищеве он сидел у камина, в комнате никого не было. Вдруг в соседних комнатах услышали крики; все побежали туда, но увидели Батенькова, спокойно сидящего у камина.
— Гавриил Степанович, что с вами? — спрашивают его.
— Ничего, надо же человеку и покричать.
Видно, эта привычка появилась у него в крепости, чтобы услышать звук собственного голоса. Батеньков также не мог долго сидеть на месте и пользовался всяким случаем, чтобы куда-нибудь выехать, хотя бы покататься на коляске. Однажды проезжал он через Калугу во время сильного пожара и тотчас решился купить там дом для того, чтобы, как он говорил, поддержать несчастный город, в котором теперь никто жить не захочет. Он действительно исполнил свое намерение и скоро переселился туда совсем; выписал к себе вдову Лутчеву с ее двумя сыновьями, устроил их в гимназию. В Калуге жили в то время многие декабристы. Батеньков сошелся с ними и принимал активное участие в губернских комитетах, занимавшихся освобождением крестьян. Он высоко ценил губернатора Арцимовича (бывшего тобольского губернатора) и горячо заступался, если на него за что-нибудь нападали.
Годы заключения в крепости не прошли бесследно: Батеньков стал необыкновенно благочестив, знал наизусть Библию, все церковные службы и старался не пропускать богослужений. Когда Батеньков был арестован, все его состояние исчезло неизвестно куда; но незадолго до 14 декабря Батеньков был представлен к награде (бриллиантовому перстню). Теперь перстень этот был оценен в 5 тыс. рублей, и, когда Батенькова выпустили из крепости, государь Александр II приказал выдать ему эти деньги с процентами. Батеньков получил 15 тысяч серебром. Сверх того друзья Батенькова, сибирские золотопромышленники (Аргамаков и другие), сообщили Гавриилу Степановичу, что в то время, когда его посадили в крепость, они купили на его имя пай золотых приисков. С этого пая они выдавали Батенькову ежегодно 1000 червонцев. Таким образом, старик жил совершенно безбедно.

Батеньков скончался в октябре 1863 г. на 71-м году, от воспаления легких. Свой дом и свое состояние он завещал вдове Лутчева (Цуриновой) и приказал похоронить себя в селе Петрищеве, рядом со своим другом А.А. Елагиным, что и было исполнено.
Очень жаль, что нет даже маленького сборника стихов Батенькова. Поэт близок и к Державину, и к Жуковскому, и к Пушкину. Он умел в поэтических строчках раскрыть свою душу, и не в одном стихотворении подчеркивается, что «с людьми не враждовал, не знал любви», но умел быть свободным даже в темнице. Особое внимание привлекает его стихотворение с латинским названием «Non exegi monumentum». Размер стиха, содержание его напоминают стихотворения «Памятник» Г.Р. Державина и А.С. Пушкина. Конечно, он знает эти произведения, но его стихи не подражание.

Себе я не воздвиг литого
монумента...
Но весь я не умру: не ведомый
потомок
В пыли минувшего разыщет
стертый след
И скажет: «Жил поэт,
чей голос был негромок,
А все ж дошел до нас сквозь
толщу многих лет».
Узнают обо мне в России
необъятной
Лишь те безумцы, чей мне
сродствен странный дух...
История донесла до нас письма Г.С. Батенькова, которые можно объединить в две группы: письма к Елагиным и письма к И.И. Пущину.
С Елагиными Г.С. Батенькова соединяет старинная дружба. Поэтому в письмах к ним он не только сообщает факты своей жизни, но и размышляет о тех событиях, свидетелями которых стал. Письмо из Томска, написанное 5 декабря 1817 г., т.е. до участия в заговоре декабристов и тюремного заключения, явилось, как можно догадаться, ответом на пожелания уехать из Сибири. Да, Г.С. Батеньков мечтает об этом: в минуты огорчения «единственная тогда отрада», но это же — самая мучительная мысль у него в те часы, «когда сердце мое добро, чувства согласуются с природою и обманчивые призраки как сон исчезают». Это письмо — поэтический гимн Сибири. Он пишет: «...мне нелегко оставить Сибирь; ежели я когда-нибудь вынужден буду перешагнуть через Урал с той мыслию, что никогда уже не увижу седые верхи этого исполина ... я обольюсь слезами и навсегда расстанусь с добрым покоем — с самою надеждою». Он считает Сибирь своей «родимой стороной», считает, что «это место — Иерусалим мой, я всегда там на поклонении и, может быть, нигде не благодарю Творца вселенной так усердно и искренно».
Второе письмо, дошедшее до нас, написано уже из Петербурга 14 ноября 1824 г., вскоре после опустошительного наводнения. Он пишет, что город понес огромные жертвы и в людях, и в зданиях, мечтает о том времени, когда прекрасные кварталы Петербурга снова возродятся.
Знаменательно письмо А.П. Елагиной, вдове друга, после освобождения из Томска 23 апреля 1854 г.
Казалось бы, 20 лет крепостного заключения в одиночке могли полностью подорвать душевное состояние Г.С. Батенькова. Но это письмо показывает, насколько глубоко он способен любить людей и свой край.
Вот отрывок из этого письма:
А.П. Елагиной
«Томск, 23 апреля 1854 г.
Чудное у нас время; вовсе не Сибирь. Тихие, теплые, ясные дни, легкий отлив зелени на полях и в перелесках, белые и фиолетовые цветочки, пух и листья на вербах; летние птицы. Река давным-давно скрылась со всеми протоками, и небольшие из них величавы своим половодьем.
Бывают годы, в которые дикая наша природа вспоминает свое географическое достоинство и дарит нас теплым, плодородным годом: прекрасною раннею весною и прекрасною долгою осенью... У нас нет моря, зато широта континентального размера в чувствах жителей далеко превосходит балтийскую. Тысяча верст у нас нипочем, и, прислушавшись к говору, можно подумать, что до Тихого океана легко перебежать взапуски. Но пространство ласкает только населенную природу... Нас вдохновляет оно одним математическим величием. Правда, это смежно с диким эпосом, но певца Сибирь еще не произвела, красоты ее безмолвны и неосмысленны...»
Зная судьбу Г.С. Батенькова, нельзя не обратиться к письмам декабриста к другу и товарищу по несчастью И.И. Пущину. Эти письма доказывают, что сильная личность способна выжить и сохранить чувство собственного достоинства даже после того, как на нее обрушилось тяжелейшее наказание. Хотя в тексте не указано, откуда письма, но по датам можно догадаться, что большая часть писем из Сибири. И опять Батеньков восхищается сибирской природой, сибирским климатом и говорит о своей неразрывной связи с жизнью страны.
У него постоянная переписка с друзьями, он живет их интересами, в письмах встречаются имена и Оболенских, и Басаргиных, и других знакомых.
Итак, человек, обреченный на страдания, болезнь и смерть, выстоял, сохранил в себе душу.
Можно много спорить о значении и уроках восстания декабристов. Но главная заслуга большинства декабристов в том, что, перенеся тяжелейшее заключение, они считали своим долгом быть полезными людям и этим служить своему отечеству. Глубокий след оставили они в истории Сибири, ее культуре, науке, образовании. Именно поэтому деятельность декабристов осталась в памяти потомков.
В 1819—1821 годах Батеньков был ближайшим помощником М. М. Сперанского по управлению Сибирью, позднее член совета военных поселений при А. А. Аракчееве.
Выступал за ликвидацию крепостного права и конституционную монархию. Основным принципом познания и действия считал волевую интуиции. На его взгляды повлияли Беме, Сведенборг, русские масоны, Монтескье и физиократы.
Оставил много (по большей частью неопубликованных) работ (в том числе «Повесть собственной жизни»), был незаурядным поэтом и критиком.
Именем Батенькова в Томске названа площадь (бывшая Благовещенская), на которой он жил, и переулок Батенькова

ЛИТЕРАТУРА

Рассказы о Батенькове. Декабрист Батеньков Гавриил Степанович (к 200-летию со дня рождения).
М.: Российский фонд культуры, 1993.
Софронов В. Поэт, декабрист, сибиряк. Т. II.
Страна без границ. Литературная хрестоматия для 8–11-х классов. Т. II.
Тобольский хронограф. М.: Культура; Элтра, 1994.
Надежда КРЮКОВА,
заслуженный учитель РФ,
г. Тобольск
Историческое беспамятство (фото)
Поделиться…

Фото: dn.vtomske.ru
Ровно полтора века назад — 29 октября 1863 года — в далекой Калуге отошел в вечность Гавриил Батеньков. Декабрист, которого с полным основанием можно считать томичом. Угасал он тихо, сознавая скорый уход, и пока были силы, не выпускал из рук перо. В последнем письме, адресованном хозяйке знаменитого в Москве общественно-литературного салона Авдотье Елагиной, пытался ее приободрить. А последние слова там были такие: «И еще слабее моя рука, так что и чернильницу уронил на пол». Это было 11 октября. Через пару недель его не стало.

В последние часы с ним был Евгений Оболенский, другой декабрист, поселившийся в Калуге. Как только Батенькова не стало, князь отправил вдове Ивана Киреевского, сына Елагиной, короткую записку: «29 октября в 9 [ch189] часов он испустил посмертный вздох, в полной памяти… Обратив очи к небу, вздохнув глубоко, закрыл очи [ch8213] и с той минуты его не стало уже между нами».

Так ушел из жизни выдающийся сибиряк, один из создателей законоположений, по которым Сибирь развивалась добрую сотню лет. Крупный администратор, правовед, инженер путей сообщений. И вместе с тем — оригинальный мыслитель, предвосхитивший движение русской философской мысли, создатель трактатов, записок, религиозных произведений, которые не перестают удивлять. Обилие монографий, диссертаций и книг, посвященных Батенькову, кажется, не приблизили к его пониманию. Человек-загадка продолжает будоражить пытливые умы вот уже на протяжении полутора веков.

В конце жизни Батеньков был поразительно деятелен. Поселившись в Калуге, вел скромную жизнь старика-отшельника. И при этом занимался переводами с французского и английского. Составлял деловые записки, адресованные правительству, по вопросам отмены крепостного состояния, университетской реформы, судебных преобразований. Много путешествовал: Орел, Тула, Тверь, Москва, Петербург. Съездил в Подмосковье к Пущину. Побывал в Польше, где поселился сенатор Погодин, задушевный приятель.

Он торопился, понимая: времени отпущено мало. «Мой близится горестный путь к рубежу, за коим видна беспредельность», [ch8213] писал Батеньков в одном из калужских стихотворений.

Он торопился. Не проходило дня, чтобы не составил послание. Едва ли кто из декабристов вел такую интенсивную переписку. Среди его адресатов были Иван Аксаков, Модест Корф, Николай Свербеев, Федор Чижов, Василий Ратч, Алексей Жемчужников. Известные писатели, государственные деятели, декабристы. А еще томичи — Александр Лучшев, Семен Аргамаков, Андрей Романов, Тереза Булгак, братья Сосулины.

Вырвавшись из ссылки, о чем мечтал долгие десять лет, Батеньков вернулся к томскому образу жизни. Пригласил жить в свой дом, купленный томичами-промышленниками, Ольгу Лучшеву с сыновьями, которых опекал до конца дней. И говорил, что «твердо заявляет себя особняком, продолжающим сибирскую жизнь». Несколько из его работ калужской поры посвящены были Томску, его истории, экономике и культуре. Ни одно из событий, связанных с Томском, не оставалось им незамеченным.

Когда умер Аргамаков, который оказывал ему попечительство, он посвятил другу теплые строки. Некролог завершался словами о добронравии томского промышленника. А открывался датой: 23 сентября 1862 года.

Через год не стало самого Батенькова. На его смерть скорбно откликнулись многие современники, и не только декабристы. Газета «День» поместила некролог, где, между прочим, ошибочно назвала Гаврилу Степановича уроженцем Томской губернии. Миф о его томском происхождении оказался невероятно живучим.

Но Томску до этого не было дела. «Томские губернские ведомости» не отозвались на смерть декабриста ни словом. Город продолжал жить своей жизнью, не заметив уход религиозного философа, мыслителя и поэта, равных которому было мало в России. Через полтора века приходится наблюдать то же самое.

Тоболяки выпустили медаль к 220-летию со дня рождения выдающегося земляка (оба юбилея — памятные даты рождения и смерти Батенькова — пришлись на 2013 год). Иркутяне готовятся выпустить собрание сочинений и писем декабриста. Не забыли о нем и Москва, и северная столица. А Томск, как и раньше, наблюдает за всем этим со стороны.

Идей, предложений о том, как отметить юбилей декабриста, высказано было немало. Еще при прежней губернской, так сказать, вертикали власти. На базе госуниверситета предлагалось провести межрегиональную конференцию «Наследие Батенькова в контексте современного гуманитарного знания». Не вышло. В краеведческом музее могла бы открыться выставка предметов и книг, принадлежащих Батенькову и людям из его окружения. Не открылась. Могло бы выйти издание — переписка Батенькова с томичами [ch8213] десятки этих писем хранятся в фондах Российской государственной библиотеки. Не получилось. Пушкинская библиотека провела скромную читательскую конференцию. Два-три портала поместили строки к памятной дате. Этим все и завершилось.

Между тем, стоит вспомнить, как три года назад широко отмечалось столетие со дня рождения Георгия Маркова. Губернатор издал распоряжение, где предписывалось провести смотр-конкурс библиотек, вечера, организовать показ фильмов, созданных по произведениям титулованного советского писателя, родившегося на томской земле.

Батеньков же титулами не обладал. Напротив, умалял свою значимость, говорил, что «не мастер попадать пером в цель», повторял, что «не видит большой нужды оставлять после себя память». Да и декабристом себя не считал, хотя в этом качестве заслужил бюст, установленный на площади его имени от благодарных «тружеников Томска».

Площадь была переименована к юбилею восстания декабристов — в 1925 году. Бюст поставили в 1960 году, его автор — Сергей Данилин. К той поре церковь Благовещения, куда ходил молиться Батеньков, была снесена. Поблизости стоял дом Лучшевых со флигелем, где жил декабрист, [ch8213] дома тоже не стало. Снесли церковь, построенную по проекту Батенькова на Степановке. Разрушили или сожгли «Соломенный хутор», где он жил в последние годы томской ссылки.

Краеведческий музей хранил тетрадь с его записками той поры, когда он работал в Томске, исполняя должность начальника Сибирского округа путей сообщения. Тетрадь тоже пропала. А что осталось? Разрозненные тома из его библиотеки. Принадлежащие Батенькову две книги псалмов, которые он оставил степановской церкви перед тем, как навсегда покинуть Томск. Служебные документы в фондах областного госархива начала XIX века, составленные рукой молодого тогда инженера второго класса. Вот, пожалуй, и все.

Справедливости ради надо сказать, что историческим беспамятством страдаем не мы одни. Дом Батенькова в Калуге уцелел — там теперь мемориальный музей, а могила в тульском селе Петрищево не сохранилась. Родовое кладбище Елагиных уничтожили, и установить место, где был похоронен «знаменитый несчастливец» по выражению Георгия Чулкова, уже невозможно. Стараниями местных жителей сохранилась только могильная плита. Ее установили на памятнике, который поставлен в другом месте и сильно нуждается в уходе. Письма, направленные в адрес местной администрации с просьбой позаботиться о памятнике, успеха не возымели. Понятно: чиновников ждут другие, куда более насущные дела.

Но Батеньков, надо сказать, и не имел на этот счет никаких иллюзий. В год переезда в Калугу он написал стихотворение, ставшее хрестоматийным:

Себе я не воздвиг литого монумента,
Который бы затмил великость пирамид;
Неясный облик мой изустная легенда
В народной памяти едва ли сохранит.

Но весь я не умру: неведомый потомок
В пыли минувшего разыщет стертый след
И скажет: «Жил поэт, чей голос был негромок,
А все дошел до нас сквозь толщу многих лет».

Узнают обо мне в России необъятной
Лишь те безумцы, чей мне сродствен странный дух.
Ни славой, ни молвой стоустой и превратной
Не отзовется вдруг прошелестевший слух…

Поразительно точные слова. После выхода книги «Поэзия Батенькова», правда, было доказано, что это и некоторые другие включенные туда стихотворения [ch8213] талантливая мистификация. Кто знает. Но потому она и талантлива, что Батеньков мог высказаться в таком духе. Мог уповать на безумцев, «чей сродствен странный дух», полагая интерес к таким «странным», погруженным во внутренний мир людям в прагматичный холодный век достойным безумия. Виктор Юшковский

Гавриил Батеньков. Рисунок из книги Д. Мамонтова

Авдотья Елагина

Дом Батенькова. Калуга

Дом Батенькова. Калуга

Могила Батенькова близ села Петрищево
Записка Гавриила Степановича Батенкова,

представленная генералу Левашеву

Госуд. Архив. дела о декабристах, N 11, Л. 31-35. Записка Батенкова ген. Левашеву.

Батеньков Гавриил Степанович.

Я никогда не писал конституции для России и не рассматривал даже сего важного предмета в полной связи и подробностях: тем не менее в голове моей рождались в разное время мысли, относящиеся к сему предмету, в коих я считаю долгом принести чистосердечное признание.

Основание каждой конституции состоит:

из устройства власти законодательной, то есть безотчетной и неограниченной;

из устройства власти исполнительной, то есть ограниченной в пределах, законами предписанных, и обязательной отчетностью;

из образования суда;

из обеспечения (гарантии) неизменности установленного порядка.

I. Власть законодательная.

1. В течении тысячи лет никакая часть России, не выключая и двух маленьких республик, как в счастливое вермя, так и во время бедствий, не могла обойтись без государей. Уважение к царям всегда было чрезмерно и непоколебимо укоренилось. Из сего я заключил, что Россия, по нравам ее, должна быть монархией. Сверх сего, но собственному моему образу мыслей, я не люблю республик, потому, во-первых, что они угнетаются сильным деспотизмом законов, и по некоторым странностям в моих суждениях, я воображаю республики заветом ветхим, где «проклят всяк, кто не пребудет во всех делах закона», монархия же подобием завета нового, где Государь представляет благодать и может творить добро по изволению. Во-вторых, жизнь народов, по мнению моему, состоит не в единообразной покорности мертвым законам или пременчивому произволу, но в непрерывной моральной борьбе свободы с властолюбием.

Из всех государей наших два только были избранные, а именно Борис и Михаил, и то по необходимости, разве к тому прибавить еще императрицу Анну: следственно сей порядок составлял изъятие, коренной же навык был в праве наследия, с 14-го века не от брата к брату, а от отца к сыну преходящий (sic!).

2. История свидетельствует, что Россия благоденствоавала всегда при монархах сильных, но имевших некоторые предостережения. С одной стороны, где монарх стоял прямо перед демократиею, там были непрерывны позорища мятежей; с другой же, где все предостережения для монарха исчезли, там являлся тиран, нарущающий общее и частное благо. Сыздавна существовали в России бояре, уваженные народом и сильные в делах. Первое потрясение произведено им было царем Алексеем Михайловичем; Петр Великий нанес удар важнейший, особенно введением инострнцев; но вельможество наше было довольно еще сильно, чтобы при Императрице Анне предложить, хотя нарушенные, условия, и чтобы при Елисавете иметь в руках всю власть. Петр III и Екатерина II, подтвердив права дворянству, тем самым сильно поколебали вельможество, особенно Екатерина, обратив оное в царедворцев и возвышая людей новых путем военных заслуг. Павел I произвел сильную революцию, смешав почти все сословия; при Александре влились свободные мысли также к разрушению различия состояний. Но Россия вр все сие время не только благоденствовала, но истощалась. Из сего заключал я, что сильное вельможество нам свойственно и необходимо. Сверх сего существует оно во всех славянских народах, нам единоплеменных.

3. Народ наш в массе всегда довольствовался желанием одной личной свободы и не искал политического влияния. Одни владельцы земель и городовые жители, поставленные к несчастию городовым положением и дворянскою грамотою в важное, между собою соперничество, составляют со включением низшего духовенства класс средний, способный дать еще один элемент в составе власти законодательной.

По сим рассуждениям всегда я полагал, что власть сия в России естественно должна состоять:

из Императора;

из палаты вельмож (верхней);

из палаты по выборам от одного среднего сословия (низшей).

О палате верхней я рассуждал с некоторою побробностию, и мне казалось нужным образовать оную из определенного числа членов, большею частию наследственных. Но дабы не ослабить влияние в оной Государя, считаю нужным присовокупить:

определенное число лиц от черного и белого духовенства по местам, на кои назначаются они Государем;

определенное число лиц, также назначаемых Императором по смерть.

предоставить Государю возведение в звание родовых вельмож на места тех, коих роды прекратятся.

О палате по выборам я не делал никогда подробных соображений, ибо знал, что для сего нужно иметь предварительное множество местных сведений. В общих чертах полпгал только полезным иметь депутатов:

от известных городов;

от губерний, из сословия владельцев земель;

от трех университетов: Московского, Виленского, Дерптского;

от трех академий.

Все три элемента законодательной власти должны быть независимыми и иметь взаимно один на другой воспретительную силу.

Палатам собираться в Москве, и как везде принято, по приглашению Государя. Если же приглашения в течение известного числа лет не будет, то по приглашению вице-президента верхней палаты.

В сем законодательном высшем составе определять законы и меры управления в общих токмо видах; ибо по обширности государства и по разнобразию его климатов, нужд и населения не может быть оно управляемо единообразно. А потому и считал необходимым частные палаты в областях, собираемые губернаторами; но о составе оных никогда не рассуждал подробно.

II. Власть исполнительная.

Власть исполнительную считаю возможным представить во всем пространстве:

Государю безответственному;

Установлению под именем верховного правительства, с ответственностию перед властию законодательною и Государем в особенности;

Министрам, действующим с ответственностию за себя пред Государем и верховным правительством, и за указы, ими исполняемые, пред законодательною властию.

Прочие части администрации расположить по теории и местным соображениям. У меня почти готово целое сочинение под именем: опыта теории правительственных учреждений; но в нем принято началом самодержавие Государя.

Порядок, существующий в управлении дел духовных, оставить неизменным.

III. Суд.

Вообще считал я необходимым введение суда присяжных. Прочие же инстанции могли оставаться в нынешнем их состоянии, с исправлением единственно форм и состава. Ревизию отчетов, как в делах, так и суммах, я полагал предоставить судебной власти, равно как и рассмотрение требований на награды по статутам и законам, рассмотрение просьб о признании состояния и испрашивание разных привилегий.

IV. Обеспечения.

Обеспечения разделял я на вещественные и моральные.

К числу вещественных обеспечений относил:

Обращение военных поселений в народную стражу.

Передачу в ведение города Петропавловской крепости.

Ограничение Государя в личном командовании сухопутною Армиею.

Учреждение родового вельможества.

Право вице-президента собирать палаты, ежели в известное число лет монархом они собраны не будут.

Независимость трех университетов и трех академий.

Учреждение областных палат.

Учреждение в некоторых портах вольных городов.

Некоторые особенные права города Москвы.

К числу моральных обеспечений относил:

Свободу тиснения.

Независимость судебной власти.

Установленные церемониалы.

Признание господствующей веры.

Закон о наследии короны.

Законы о наследии вельможества.

Ответственность министров и верховного правительства.

Сверх сих общих размышлений я имел:

в мыслях своих почти полный обдуманный план, системы народного просвещения, равномерно свойственный как конституционной, так и неограниченной монархии, и критику настоящего устройства сей части;

разные соображения о земских повинностях, кои в виде первоначального опыта, и на основании существующего порядка были уже изложены на письме, под именем устава, который читан и графу Кочубею и который должен теперь быть в министерстве внутренних дел или финансов;

Также обдумал критику настоящего состояния торговли и сделал соображения для лучшего по сей части устройства.

Подполковник Батенков

29 марта, 1826 г.

Печатается по книге: «Из писем и показаний декабристов. Критика современного состояния России и планы будущего устройства», под ред. А.К. Бороздина. - С.-Петербург, Издание М.В. Пирожкова, 1906.

Электронная версия текста перепечатывается с сайта Анны Самаль "Виртуальная энциклопедия декабристов" - http://decemb.hobby.ru/

Здесь читайте:

Николай I Павлович (биографические материалы).

Батеньков Гавриил Степанович (1793-1863) - участвовал в войны в чине прапорщика; декабрист: с 1825 г. состоял в "Северном обществе", масон 1846 г. на поселении.

Россия Николаевской эпохи (введение в проект)

Основные события эпохи (хронологическая таблица)

Лица Николаевской эпохи (именной указатель)

Библиография

Исторические источники эпохи

Из записок Николая I (документ)

Переписка Николая и Константина (документ).

Башилов Борис. Русская Европия к началу царствования Николая I. Религиозные, политические и социальные результаты 125-летней европеизации России.

Башилов Борис. Враг масонов № 1. Масоно-интеллигентские мифы о Николае I.

Декабристы (биографический справочник)

Нечкина М.В. Декабристы.

Движение декабристов (Список литературы)

Румянцев В.Б. И вышли на площадь... (Взгляд из XXI века)

Русский литературный анекдот XVIII-начала XIX вв. Николай I и его времена, Николай I и его времена (продолжение).
Реформы в Сибири в 18 веке

Война кончилась. Совершив патриотический подвиг в борьбе за отечество, народ ждал освобождения, но царизм обманул его ожидания. В стране росло недовольство. Вернувшийся из заграничного похода на родину, в Тобольск, будущий декабрист Г. С. Батеньков, ставший инженером путей сообщения в Сибири, писал столичным друзьям: «Привязанность к той стране, где, кажется, сама природа бросает только крошки безмерного своего достояния, где живут в казне за преступление и имя которой, как свист бича, устрашает; привязанность к этой стране — вам не понятна. . . но ... родимая сторона образует наши привычки, склонности и образ мыслей... Ищи счастье, говорят мне, но счастье на чужой земле — не свое счастье».38

В передовых кругах общества пробуждались свободолюбие и даже революционные мысли. Начали складываться первые тайные общества дворян-революционеров. Союз Благоденствия, возникший в 1818 г., широко развернул свою деятельность. Им создавался, или находился под его прямым воздействием, ряд побочных организаций: Вольное общество любителей российской словесности, Вольное общество учреждений училищ взаимного обучения, масонская ложа «Избранного Михаила», Через них зарождались связи будущих декабристов с передовыми кругами Сибири. В Тобольске вокруг «Неизвестного» сложился кружок «неугомонных спорщиков», которые, несмотря на косые взгляды «четырех важных особ», затевали споры «о литературной материи», горячо критикуя застой и косность. Они прямо говорили, что «умственное рабство хуже всякого на свете».39

В 1818 г. в Томске создалась масонская ложа «Восточного Светила на востоке», организационно связанная с петербургской ложей «Избранного Михаила», в которой состояли Ф. Н. Глинка, братья М. и В. Кюхельбекеры, Н. А. Бестужев. Ее членом уже в то время был Г. С. Батеньков, являвшийся одним из основателей томской ложи.40

Наконец, в Иркутске в 1819 г. развернулась работа «Вольного общества учреждений училищ взаимного обучения», в деятельности которого самое горячее участие принимал все тот же неутомимый Батеньков.

Страх перед революционным движением толкал Александра I к аракчеевщине, но тот же страх вызывал у царя реформаторские потуги. Императору оказывались одновременно нужными Аракчеев как оплот реакции и Сперанский как маска либерализма. Аракчеев поднимался к всевластию в столице, а Сперанский, возвращенный из ссылки и вновь обласканный Александром I, направлялся в качестве генерал-губернатора в Сибирь для реформирования управления далекой окраины. Ему предписывалось «сообразить на месте полезнейшее устройство и управление сего отдаленного края и сделать оному начертание».41

В мае 1819 г. началась большая ревизия. Одна за другой раскрывались страшные картины злоупотреблений и произвола чиновников. Наиболее ярко они проявились в деятельности нижнеудинского исправника Лоскутова — одного из поборников феодально-охранительной системы бюрократической «опеки» населения, установленной Трескиным. Лоскутов разъезжал в сопровождении казаков по деревням и за малейшие упущения в крестьянских хозяйствах расточал наказания: плохо вспахана земля — порка; нечисто во дворе или избе — порка; прорехи на рубахе или сарафане — порка.42 Он тщательно «оберегал» карагасов от общения с русскими торговцами и сам отправлялся в карагасские стойбища «осматривать» ясак. Он обходил все юрты, в каждой садился на разостланные шкуры и подавал хозяевам по чарке водки, всем, не исключая детей, давал дешевые бумажные платочки. За это каждый получивший «подарок» клал к его ногам по ценной собольей шкурке. Исправник забирал их вместе с медвежьими и оленьими шкурами, на которых сидел, после чего отправлялся дальше. Между тем его помощники собирали долги. Чиновники установили свою монополию в торговле с ясачными людьми: снабжали их табаком, ценою в рубль за фунт, а получали за него по соболю— в 10—15 руб. С неимущих задолженность взимали при помощи побоев; несостоятельных побуждали к кабальным займам недостающей пушнины у богатых сородичей.43

Лоскутов стал одиозной фигурой, но малых и больших лоскутовых в Сибири был легион. Надо было менять не отдельных чиновников, а ломать всю бюрократическую систему управления. Под Красноярском кто-то из крестьян признался Сперанскому, что к его приезду в деревне были заготовлены просьбы о смещении местного исправника, но в народе после рассудили, что новый может оказаться еще хуже, так как негде взять хорошего, к тому же и от нового за просьбу крепко достанется; наконец, старый уже сыт, а новый приедет — еще голодный.44

Ревизия могла только вскрыть пороки, но не устранить их. В итоге ревизии два губернатора и 48 чиновников пошли под суд, 681 человек оказались замешанными в раскрытых злоупотреблениях, сумма взыскании, наложенных на администрацию, достигла почти трех миллионов рублей. Но даже отстраненные от должности не очень горевали: они заблаговременно перевели большую часть своих средств на имя жен,45 а сами переехали в Москву или Петербург. «Хотя жестокое, но оригинальное наказание — ссылка из Сибири в столицы», — иронизировал современник.46 Ревизия лишь на время припугнула чиновников. На смену одним помпадурам явились другие.

В этих условиях Сперанский приступил к подготовке реформы управления Сибирью. Она была призвана послужить одной из многочисленных подпорок самодержавию. К разработке реформы Сперанский привлек местные силы. Ближайшим его помощником стал Г. С. Батеньков. Он еще в юности, в канун Отечественной войны, учась в корпусе вместе с В. Ф. Раевским (впоследствии «первым декабристом», вел с ним противоправительственные разговоры, а затем дал другу слово, возмужав, «стараться провести идеи наши в действо».47

Сибирская реформа, как и все реформы в ту пору, готовилась в строжайшей тайне. Прогрессивные круги связывали с нею большие надежды. «Сибирь должна возродиться... у нас новый властелин, вельможа добрый, сильный и сильный только для добра», — писал поначалу о Сперанском Батеньков.48 Но эти восторги были преждевременны. Сперанский прежде всего был хорошо вышколенным царедворцем. Смелыми действиями он боялся спугнуть Александра I и вместе с тем снискать его немилость. Между Батеньковым и Сперанским возникли серьезные расхождения. Первичный проект Батенькова, который сам автор характеризует как «недостижимый идеал, совершенное добро», Сперанский резко осудил, назвав «непрактичным» и «мелодраматическим».49 Наконец, в 1822 г. реформа в итоге длительной работы и борьбы вылилась в ряд законодательных актов: учреждения для управления Сибирских губерний; уставы об управлении сибирских народов и киргизов; уставы о ссыльных и об этапах; устав о сибирских городовых казаках; положения и правила о земских повинностях, о хлебных запасах, о соляном управлении, о вольном переселении казенных крестьян в Сибирь (до того запрещенном) и другие.

Неоспоримо положительным являлось стремление авторов если не привести в соответствие, то во всяком случае, по возможности, приблизить организацию управления к требованиям жизни.

Сперанский еще в первых своих преобразовательских проектах окраины России рассматривал как «гетерогенные» части империи, требующие своеобразной организации управления.50 Батеньков, как и многие декабристы, поборник федеративной организации государства, в этом направлении шел дальше своего наставника, утверждая, что всякое законодательство должно базироваться на народных нравах, учитывать историю, этнографию, климат страны, так как «местные различия всего важнее в таком обширном государстве, как Россия».51 Авторы Сибирской реформы старались проводить в жизнь указанные принципы. Так, анализ экономического развития Сибири, сделанный Батеньковым, помог наметить и осуществить наиболее рациональное районирование огромного края, с тем чтобы в каждой основной административной области — губернии — существовала своя земледельческая база, гармонически сочетающаяся с неземледельческими районами, и были созданы благоприятные условия для развития местной внутрисибирской торговли. Разделение Сибири на Западную и Восточную, с выделением Енисейской губернии, почти полностью совпадавшей по территории с современным Красноярским краем, говорит о жизненности проводившегося районирования, основанного на правильно понятых географо-экономических данных.

Развитие общественного разделения труда требовало свободы торговли. Для облегчения частной предпринимательской деятельности Сперанский как генерал-губернатор издал в 1819 г. «Предварительные правила о свободе внутренней торговли» для всех слоев сибирского населения. Казенная торговля допускалась лишь в исключительных случаях и регулировалась особым «Положением о хлебных магазинах». Велась борьба с соляными и винными откупами. В 1820 г. были изданы «Правила о свободе внутренней торговли солью».52

«Устав об управлении инородцев Сибири» пресекал попытки местных властей изолировать коренное население Сибири от русского. Он утверждал право ясачных людей на свободный и беспошлинный сбыт своей продукции, открывал въезд в их кочевья всем торгующим людям, требовал, чтобы казенные продажи ни в коем случае не стесняли «промышленности» частных лиц.53

Развитию товарного хозяйства содействовало также стремление к замене натуральных податей и повинностей денежными.

Собственно административная сторона реформы выглядит значительно консервативнее. Стремление авторов оградить население от произвола властей не могло получить разрешения в условиях самодержавия.

Реформой 1822 г. генерал-губернаторская власть сохранялась, а Сибирь была разделена на два генерал-губернаторства: Западносибирское и Восточносибирское с административными центрами в Тобольске (с 1839 г. - Омск) и Иркутске. Генерал-губернаторы по-прежнему обладали обширнейшими правами и полномочиями во всех областях жизнедеятельности управляемого края — экономической, административной, судебной. С целью хотя бы некоторого ограничения возможного злоупотребления личной властью при генерал-губернаторах создавались советы из назначенных царем чиновников.

В Петербурге дела Сибири сосредоточивались в ведении специально созданного Сибирского комитета под председательством Сперанского, вскоре замененного Аракчеевым, при которых пост правителя дел комитета вплоть до конца 1825 г. занимал Батеньков. Впоследствии, с 1838 г., Сибирский комитет был закрыт, а дела, связанные с сибирским управлением, стали выноситься на рассмотрение непосредственно в Государственный совет и Комитет министров. Однако эта система себя не оправдала, и в 1852 г. Сибирский комитет был восстановлен.

В состав Западносибирского генерал-губернаторства вошли Тобольская, Томская губернии и Омская область; в Восточной Сибири были Иркутская и вновь образованная Енисейская губернии, а также Якутская область и три особых управления: Охотское, Камчатско-Приморское и Троицко-Савское (пограничное).

При гражданских губернаторах, возглавивших местную администрацию, действовали совещательные советы, состоявшие из чиновников, подчиненных начальнику губернии. По этому поводу Сперанский замечал: «Правильнее было бы составить такой совет из лиц, местному управлению посторонних. Но, во-первых, составить его из дворянства или купечества невозможно потому, что там, в Сибири нет дворянства и весьма мало купечества, во-вторых, составить совет из чиновников посторонних было бы противно экономии в людях». Он выражал вместе с тем надежду, что этот дефект реформы выправится в будущем, «когда Сибирь более будет иметь населения, когда богатства ее придут в большее движение и доходы умножатся».54

Начальники областей, в отличие от гражданских губернаторов, сосредоточивали в своих руках гражданское и военное управление, что имело существенное значение для наиболее отдаленных и пограничных местностей.

Губернии подразделялись «а округа, во главе которых стояли окружные начальники с действовавшими при них в качестве совещательного органа советами. Они составлялись из чиновников округа. Окружная полиция и земский суд находились в ведении земских исправников. В городах административная власть сосредоточивалась в руках городничих. Хозяйственная деятельность населения в городах более крупных направлялась сословной думой в составе выборных головы и заседателей, а в малолюдных — выборным старостой. В Сибири, подобно европейской части России, административно-полицейскими и налоговыми органами для крестьян являлись волостные правления, имевшие в своем составе выборного старшину, сельских старост, сборщиков податей и писаря. Практически они всецело зависели от окружного начальства и полиции.

Существенную часть Сибирской реформы 1822 г. составили уставы о ссылке и этапах. Принужденный работать над их составлением Батеньков в своих неофициальных бумагах резко выступал против царившей в России системы борьбы с преступностью, основы которой «лежат в неограниченной силе правительства и в шестивековой покорности всем его действиям».55 Единственно возможной попыткой улучшить положение ссылаемых явилось учреждение этапов. На 61 этап был разбит путь следования арестантских партий в Сибири. На каждом этапе ставились тюрьмы. Они служили для ночевок и дневок ссыльных и каторжан, измученных подневольным путем. Также уставом делались попытки в какой-то степени облегчить налаживание трудовой и хозяйственной деятельности ссыльнопоселенцев — упорядочить их положение и быт.56

Из всех актов Сибирской реформы несомненно выделяется разработанный в основном тем же Батеньковым «Устав об управлении инородцев Сибири». В противовес тенденциям феодально-охранительного направления Устав предоставлял широкие возможности для общения коренных народов Сибири с русским населением. В Уставе сибирские народности по уровню социально-экономического развития делились на три группы — бродячие, кочевые и оседлые. Устав предусматривал постепенный переход отсталых народов к оседлости, в итоге чего бывшие кочевники «сравняются в правах и обязанностях», а вместе с тем и в организации управления с русскими.57

Интересно, что сходные положения в отношении устройства и развития народов Сибири были сформулированы в «Русской правде» П. И. Пестеля — этом важнейшем законодательном проекте декабризма. По мнению П. И. Пестеля, когда кочующие народы «преобразуются в земледельные, тогда должны они волости составить на общих правилах и в общий состав государственного устройства на общих же правилах поступить».58 В «русской правде» предусматривалось «каждому кочевью особое пространство назначить, взирая на него как на волость», а Устав Батенькова практически закрепил земли за создаваемыми у кочевых народов степными родоначалиями, заменяющими собою волости.59

В области развития народного просвещения Устав предоставлял права ясачным людям отдавать своих детей учиться в правительственные учебные заведения и открывать свои училища. Для своего времени эта мера была прогрессивной.

В отношении религии Устав стоял на позициях полной веротерпимости.60

Реформаторы уделяли большое внимание организации управления народов Сибири, стремясь ослабить опеку над ними со стороны царских чиновников и полиции. У кочевников создавались Родовые управы и Степные думы, объединявшие группы родов. За «родовичами» утверждалось право общественных собраний. На них избирались должностные лица родового и степного управления. Никаких ограничений к участию в общих собраниях и выборах не предусматривалось. Общество и его выборные должны были сами решать все вопросы своей внутренней жизни, раскладывать подати и повинности, выполнять судебные функции на основе своего обычного права.61 Среди кочевников Сибири уже давно выделялась феодальная знать, пользовавшаяся укоренившимися за нею правами, привилегиями и властью. Эти «почетные инородцы» перед лицом закона не имели особых прав и были уравнены с сородичами юридически в качестве ясачных людей. Устав допускал при наличии соответствующих традиций наследственное начало в родоплеменном управлении, но лишь там, где оно было заведено ранее. При составлении же новой инородческой управы из стойбищ, прежде не бывших в общей зависимости, наследственное начало не допускалось.62

Авторы смотрели на Устав как на первый шаг по пути преобразования всей жизни народов Сибири. Исходя из стремлений к федеративной форме государственного управления, Батеньков считал необходимым разработать для каждого кочевого народа свои особые «Степные законы», соответствующие условиям народной жизни. Это удалось оговорить в Уставе.63

«Сибирское учреждение» было утверждено в 1822 г. Непосредственное руководство проведением его в жизнь ложилось на Батенькова как правителя дел Сибирского комитета. Он стал его фактическим главой, так как председатель комитета Аракчеев в дела Сибири вникал мало.

Батеньков долгое время не видел реальных путей революционного переустройства России. В ожидании возможностей этого, считал он, надо действовать исподволь: «взяв в руки тяжелый булыжный камень, сгонять мух с казенного строения», «в сердце с надеждой, с Рогнедон в душе».64 Им разрабатывается план организации тайного «атакующего» общества, члены которого бы, «занимая явно гражданские должности, по данным наказам тайно отправляли и те обязанности, кои будут на них лежать в новом порядке».65 Правитель дел Сибирского комитета придавал исключительное значение подобной деятельности на местах.66 Декабрист-сибиряк хотел «написать целое сочинение в поучение тем, кои занимать будут низшие места»; в то же время он задавался целью «замечать и сближаться с лицами, кои могут быть употреблены, открывая (им) сначала одну токмо цель — утверждение гражданской свободы, что можно было говорить гласно».67

Сразу же после 1822 г. Батеньков как правитель дел Сибирского комитета энергично взялся за разработку Степных законов на местах. В своих замыслах декабрист нашел активную поддержку в кругу прогрессивно настроенных чиновников, подбором которых начал заниматься еще с 1819 г., составляя для Сперанского списки лиц, пригодных для замещения административных должностей.68 В связи с выделением Енисейской губернии кадры ее чиновников комплектовались почти заново. Батенькову удалось провести на пост гражданского губернатора А. П. Степанова,69 человека прогрессивных взглядов, члена Вольного общества любителей российской словесности. В качестве губернатора последний развернул кипучую деятельность. Он выступал против обременения крестьян податями, видя в податном гнете «важный общественный вред». Распространенное в Сибири закабаление русской и инородческой бедноты долговыми обязательствами — ростовщичество — он считал «едва ли не одною из главнейших причин в свете к зарождению рабства».70 Он боролся против экономического всесилия купечества, теснившего вольную крестьянскую торговлю, пытаясь организовать закупки хлеба без подрядчиков, так, чтобы «деньги разбегались по всему сословию поселян».71 Губернатор принимал меры к утверждению свободы торговли в улусах, Чтобы избавить ясачных от притеснений со стороны местных купцов-монополистов,72 и вообще уделял исключительное внимание организации самоуправления и быта коренного населения края — боролся за максимальное его высвобождение из-под власти царских чиновников и полиции. Обращаясь непосредственно к кочевникам хакасских степей, он внушал им: «...чем свободнее люди действуют, тем удобнее могут приобретать для себя и выгоды и спокойствие».73

А. П. Степанов окружал себя либералами. Сын губернатора — Н. А. Степанов стал впоследствии активным участником революционно-демократического движения — сотрудничал в «Искре», редактировал «Будильник»; его друг красноярский чиновник В. И. Соколовский—автор известного стихотворения на смерть Александра I («Русский император в вечность отошел; ему оператор брюхо распорол...») — в 1834 г. был арестован в Москве вместе с А. И. Герценом. Понятно, что в этой среде стремление Батенькова разработать местные Степные законы нашло живой отклик.

А. П. Степанов без проволочки создал для этого специальный комитет под своим руководством. Видимо, ведущим членом комитета явился инженер А. И. Мартос, сын известного скульптора, автор записок об Отечественной войне и военных поселениях. Вторым членом комитета был выдвинутый Степановым губернский чиновник Галкин, который, по свидетельству жандармского донесения, «выслужился из простых казаков».74 К участию в разработке Степных законов были привлечены представители племен. Переводчиком в комитете стал А. К. Кузьмин, по отзыву жандармерии, «чиновник не совсем благонамеренный»75 — знаток жизни обитателей хакасских степей, поэт, впоследствии связавший свою судьбу с бывшими в ссылке декабристами.76

Разработанный в Красноярске проект был с некоторыми разночтениями и дополнениями принят также в Иркутской губернии, куда именно в это время ездил Мартос.77 В конце 1824 г. «Проекты Степных законов для кочевых инородцев Иркутской и Енисейской губернии» были присланы Батенькову.78 Оба проекта были заметным шагом вперед по сравнению с утвержденным правительством Уставом. Выборное начало здесь решительно выдвигается на первый план: «Инородцы управляются своими начальниками, избираемыми из среды их», — провозглашается в проекте, подготовленном в Енисейской губернии; при наличии же наследственной власти «никто не может воспользоваться правом преемничества дотоле, пока не изъявят на то согласие родовичи» (§7).

Проект ограничивал возможность захвата старшинами общинных земель и устанавливал строгую ответственность старшин за свою деятельность. Родовой суд получал гласный характер. Большое внимание уделялось поднятию народного благосостояния путем создания в руках общества постоянных фондов; расходовать общественные суммы разрешалось лишь с ведома и согласия наличных «родовичей», а отчет о доходах и расходах ежегодно должен был обсуждаться на собрании всего общества. Проект пытался урегулировать аграрный вопрос, устанавливал раздел угодий, пашен и сенокосов между «родовичами» «по числу душ мужского пола, состоящих в каждом семействе». Расчистка же новых земель под пашню давала право получать землю в полное владение. В этом проявилось стремление провести в жизнь прогрессивную для своего времени буржуазную идею узаконения частной крестьянской земельной собственности. В противовес Восточной Сибири, где попытка Батенькова провести в жизнь новые идеи путем разработки степных законов встретила поддержку, генерал-губернатор Западной Сибири П. М. Капцевич, «человек... суровый, аракчеевской закалки»,79 явно стал в оппозицию, утверждая, что «все инородцы Томской губернии... не сохранили никаких родовых законов и обычаев».80

Между Батеньковым и Капцевичем шла борьба. Батеньков разоблачал обременявшие население действия западносибирского чиновничества. Капцевич жаловался на Батенькова самому столпу реакции Аракчееву, обвиняя его в пристрастии к Сибири.81

Для рассмотрения восточносибирских проектов летом 1825 г. была назначена междуведомственная комиссия. Батеньков в нее не входил. С первых же заседаний члены комиссии отнеслись отрицательно к представленным проектам. Их возмутило, почему Енисейский вариант не говорит о «разных почетных званиях или классах инородцев и об их особых правах».82 В это время на Батенькова поступил донос: его обвинили в высказываниях, направленных против Аракчеева, и в том, что в сибирских губерниях он «устроил с некоторыми тамошними своими приятелями связи весьма искусно, которые уверяют там кого нужно, что в Сибирском комитете действует решительно он, Батеньков, будучи силен у гр. Алексея Андреевича (Аракчеева), которому Сибирь неизвестна обстоятельно, а с Сперанским находится в теснейших связях». При этом делались прямые намеки, что и Сперанский «по потворству» Батенькову «не без греха».83 Батеньков немедленно был отстранен от работы как в Сибирском комитете, так и в военных поселениях. Декабрист опасался возможного разоблачения своей деятельности и стал готовиться к эмиграции.84 Это было за месяц до восстания декабристов. После событий 14 декабря все планы реформаторов Сибири рухнули окончательно; Батеньков оказался в положении «государственного преступника», судьба самого Сперанского повисла на волоске; Степанов, поддерживавший связи с декабристами, просил их «ни в какой переписке с Россией не упоминать его имени».85

А. И. Мартос поспешил опубликовать «Письма о Восточной Сибири», которые своей нарочитой благонамеренностью резко отличаются от всего написанного им ранее. На предложениях о государственных преобразованиях, изложенных Батеньковым в крепости по требованию следователей, Николай I самолично написал: «Все сие виды и система Н. Муравьева о федеративном управлении; с сим поздравляю тунгузцев». Приводя этот факт, В. И. Семевский недоумевал: «Последняя острота совсем не вызывалась конституцией Н. Муравьева, т. к. кочующим народам не представлялось в ней права гражданства».86 Плоская острота царя действительно не вызывалась ни конституцией Н. Муравьева, ни даже написанным Батеньковым в тюрьме текстом, но она свидетельствует, что Николай I знал о предшествовавшей сибирской деятельности Батенькова — автора «Устава об управлении инородцев» и правителя дел Сибирского комитета... Понятно, что комиссия, созданная для рассмотрения представленных проектов Степных законов, отвергла их. Занявший место Батенькова в Сибирском комитете А. Величко заявил о необходимости отмены всех отступлений от высочайше утвержденного Устава, допущенных в проектах Восточной Сибири, и потребовал от ее управителей «основать свой свод на подлинных показаниях почетнейших родовичей» (разрядка наша,—Авт.).87 Это требование полностью соответствовало реакционному курсу царизма, опиравшегося на местную феодальную и полуфеодальную знать.

В период проведения реформы и в последовавшие за ним годы во всех областях жизни Сибири наблюдалось заметное оживление.

Прогрессивные круги высоко оценили проведенные преобразования, но сразу не заметили их слабые стороны. «Сибирский вестник», издававшийся в это время (1818—1824 гг.) первым автором «Предложений для ясачных орд» Г. И. Спасским, особо отмечал тот факт, что новые законы «не лишили сибирских инородцев драгоценнейшей свободы, не обременили их цепями подобно как некогда испанцы поступали с несчастными американцами», а предоставили возможность народам, населяющим пространную Сибирь, управляться своими собственными законами.88

А между тем становилось все яснее, что лучшие побуждения авторов «Сибирского учреждения» не могли получить практической реализации. Бессилие реформаторов в условиях бюрократической царской монархии отметил уже А. И. Герцен: «Сперанский пробовал облегчить участь сибирского народа», но «года через три чиновники наживались по новым формам не хуже, как по старым».89 Стремление «дать самодержавному правлению логическое устройство и, сколько возможно, оградить его (т. е. самодержавия) действие, требующее свыше человеческих сил», оказалось утопией.

34 К. К - ш о в. Томский заговор. Исторический вестник, 1912, № 8, стр. 622—644.

35 С. Г. Сватиков. Россия и Сибирь. Прага, 1929, стр. 9.

36 ГАОО, ф. Сибирского генерал-губернатора, оп. 1, кор. 44, д. 195.

37 РО ГБЛ, ф. Г. С. Батенькова, кор. 1, д. 21.

38 Письма Г. С. Батенькова, И. И. Пущина и Э. Г. Толля. М., 1936, стр. 83.

39 Неизвестный. Письмо из Сибири. Тр. Общ. любителей российской словесности, ч. XI, М., 1818, стр. 52—70. В описываемое время к тобольскому кружку, видимо, принадлежал Г. С. Батеньков, правда, вскоре переехавший в Томск, затем в Иркутск, и И. П. Менделеев, с 1821 г. ставший официальным членом-корреспондентом Общества любителей российской словесности.

40 А. Н. Пыпин. Русское масонство. Пгр., 1916, стр. 468—472.

41 Н М. Ядринцев. Сперанский и его реформа в Сибири. Вестник Ьвропы, 1876, № 5, стр. 94.

42 И. Т. Калашников. Записки иркутского жителя. Русская старина, № 7, стр. 237—244. 1П

43 ЦГИА СССР, ф. Первого Сибирского комитета, оп. 1, д. 265, лл. 208-210.

44 М. Корф. Жизнь графа Сперанского, т. 2. СПб., 1861, стр. 199.

45 В. Г. Карцев. Декабрист Г. С. Батеньков. Новосибирск, 1966, стр. 50.

46 Э. Стогов. (Подп. Э......В). Сперанский и Трескин в Иркутске, стр. 524—525.

47 М. В. Нечкина. Движение декабристов, т. I. M., 1955, стр. 107.

48 Письма Г. С. Батенькова..., стр. 104.

49 Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов, т. 2. М., 1933, стр. 94, 95.

50 М. М. Сперанский. Проекты и записки. М.—Л., 1961, стр. 112.

51 Т. Г. Снытко. Г. С. Батеньков — литератор. Литературное наследство, т. 60, кн. .1, М., 1956, стр. 299.

52 Л. И. Светличная. Преобразовательные планы и административная деятельность М. М. Сперанского в Сибири. Автореф. дисс. М., 1952, стр. 7.

53 ПСЗ, т. XXXVIII, № 29126, §§ 270, 271, 277, 278 и др.

54 Н. М. Ядринцев. Сперанский и его реформа в Сибири. Вестник Европы, 1876, № 6, стр. 489.

55 Г. С. Батеньков. Записки об уставе для ссыльных. РО ГБЛ, ф. 20, кор. 5, д. 10; Заметка без заглавия, там же, д. 4; Заметки об упорядочении внутреннего управления в Сибири, о полицейской власти, о преступности и наказании, там же, д. 2.

56 ПСЗ, т. XXXVIII, №№ 29128, 29129.

57 Там же, № 29126, § 71.

58 Восстание декабристов. Документы, т. VII, М., 1958, стр. 142, 143.

59 ПСЗ, т. XXXVIII, № 29126, §§ 28—32.

60 Там же, § 286.

61 Там же, № 29125 (Учреждение для управления сибирских губернии), §§ 155, 156 и № 29126 («Устав об управлении инородцев»), §§ 36, 37, 97, 98, 107.

62 Там же, № 29126, §§ 63, 66, 67; № 29125, § 157.

63 Там же, № 29126, §§ 70, 71.

64 Письма Г. С. Батенькова..., стр. 143, 144. (Рогнеда — символ борьбы, возмездия тиранам).

65 ЦГАОР, ф. Следственной комиссии и Верховного уголовного суда по делу декабристов, д. 359, л. 112.

66 Письма Г. С. Батенькова..., стр. 126.

67 Письма главнейших деятелей в царствование имп. Александра I. Сост. Н. Дубровин. СПб., 1883, стр. 468.

68 В. Г. Карцов. Декабрист Г. С. Батеньков, стр. 40.

69 Там же, стр. 110—112.

70 А. П. Степанов. Енисейская губерния, ч. 1, СПб., 1835, стр. 265, 266.

71 Там же, ч. 2, стр. 22.

72 ГАХАО, ф. Койбальской степной думы, оп. 1, д. 38, л. 34.

73 И. П. Кузнецов-Красноярский. Архив Аскыской степной думы. Томск, 1892, стр. 16—19.

74 ГАИО, ф. Канцелярии Иркутского генерал-губернатора, оп. 3, кор. 8, д. 203, л. 13. 5 Там же, л. 15.

76 См.: А П. Беляев. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. СПб., 1882.

77 Алексей Мартос. Письма о Восточной Сибири. М., 1827.

78 ЦГИА СССР, ф. Первого Сибирского комитета, оп. 1, д. 273.

79 И. Т. Калашников. Записки иркутского жителя. Русская старина, 1905, IX, стр. 630.

80 ЦГИА СССР, ф. Первого Сибирского комитета, оп. 1, д. 269, лл. 8, 9.

81 Письма главнейших деятелей..., стр. 433.

82 ЦГИА СССР, ф. Первого Сибирского комитета, оп. 1, д. 280, л. 80.

83 В.Г.Карцев. Декабрист Г.С.Батеньков, стр. 135.

84 ЦГАОР ф. Следственной комиссии и Верховного уголовного суда по делу декабристов, д. 359, лл. 114, 115.

85 ИРЛИ, ф. Бестужевых, д. 6, л. 205.

86 В.И.Семеневский. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909, стр. 483

87 ЦГИА СССР, ф. Первого Сибирского комитета, оп. 1, д. 280, лл 114 115 129.

88 О законах некоторых восточных сибирских инородцев. Сибирский вестник, 1823 ч. 1, стр. 2.
Я прожил век в гробу темницы»

Декабрист Гавриил Степанович Батеньков – сын Тобольска

Тобольск. XIX в.

Материал может быть использован при подготовке урока по теме «Декабристы». 8-й класс. Конкурс «Я иду на урок истории»; номинация «Рассказ о малой родине».
Среди имен декабристов имя Гавриила Степановича Батенькова известно мало. О нем больше говорят как о человеке, в полной мере принявшем наказание только за свое сочувствие заговору. Батеньков — единственный декабрист из Сибири, и именно в нем сказались особенности сибирского характера: выдержать двадцатилетнее одиночное заключение в крепости смог бы далеко не каждый даже очень мужественный человек.
Он же сумел не только сохранить в себе разум, мужество, желание благодарить за добро, но и способность творить: остались его стихи, написанные после освобождения, замечательные письма.
И хотя в своих произведениях Батеньков предстает как глубоко страдающий человек, поражает его способность прощать, он не умеет держать зло на обидчиков...

Судьба Г.С. Батенькова

Я прожил век в гробу темницы,
Меня томила ночи тень,
Но дух мой был вольнее птицы,
И ночь преображалась в день.
В молчании часов тюремных
Я много вынес бурь душевных,
Хотя с людьми не враждовал,
Не знал любви, не правил
царством
И покоренным государством
Склониться не повелевал.

Г.С. Батеньков

Для того чтобы понять смысл этого стихотворения, необходимо обратиться к документам, в которых рассказывается о жизненном и творческом пути Г.С. Батенькова.
В сборнике «Декабрист Батеньков Гавриил Степанович (к 200-летию со дня рождения)», изданном в 1993 г. в Москве, отмечается, что родился он в 1793 г. в Томске. Но тобольские исследователи доказали, что он родился 28 марта 1793 г. в Тобольске. По некоторым данным, он был двадцатым ребенком в семье, но в метрических книгах указано, что детей в семье Батеньковых было только двое: Гавриил — восьми лет и Пелагея — одиннадцати лет.
В сборнике рассказывается о том, что ребенок с момента рождения выглядел совершенно мертвым и первый раз вздохнул только в гробике. В тобольских документах этого эпизода нет. Однако тобольский краевед В.Ю. Софронов в статье «Поэт, декабрист, сибиряк» провел интересные исследования: «В метрических записях указано о смерти в семье Батеньковых сына Николая и еще двух новорожденных. Предполагается, что семья Батеньковых взяла приемного сына, именно он-то мог быть Гавриилом Степановичем. Ребенок рано проявил способности к чтению». Есть сведения, что читать Батеньков научился, самостоятельно складывая буквы. Затем, предположительно в 11 лет, он становится школьником, а в 12 — кантонистом. Кантонистами в начале XIX в. называли учеников полувоенных школ, в которых солдатских детей обучали сопутствующим военному делу профессиям. Из них выходили шорники, цирюльники, музыканты... Кантонистские школы просуществовали в России с 1805 по 1856 г.
А вот краткий перечень дат жизни.
1793 г. — рождение в Тобольске Г.С. Батенькова.
1811 г. — Батеньков покинул Тобольск и был зачислен в Дворянский полк при 2-м кадетском корпусе в Санкт-Петербурге.
21 мая 1812 г. — прапорщик Батеньков поступил в 13-ю артиллерийскую бригаду и осенью принял участие в боевых действиях против армии Наполеона.
30 января 1814 г. — прикрывая отступление корпуса при местечке Монмираль, получил десять штыковых ран, взят в плен, затем освобожден.
13 декабря 1814 г. — получив отпуск «для излечения ран», едет в Тобольск к матери.
1 апреля 1815 г. — с корпусом Дохтурова участвует в заграничном походе.
7 мая 1816 г. — подает прошение об увольнении от службы и едет в Сибирь. Вступает в масонскую ложу «Избранный Михаил».
5 октября 1816 г. успешно сдает экзамены в Институте корпуса инженеров путей сообщения и, получив звание инженера 3-го класса, прибывает в Тобольск для службы.
1817 г. — руководит инженерно-строительными работами в Томске.
3 января 1818 г. — в Тобольске назначен управляющим 10-м округом путей сообщения (временно).
1819—1820 гг. — поездка с генерал-губернатором М.М. Сперанским по Сибири, работа над инженерными проектами, подготовка реформ по Сибири.
Май 1821 г. — прибыл в Санкт-Петербург на службу в Сибирском комитете.
29 января 1823 г. — откомандирован в Отдельный корпус военных поселений под руководством генерала Аракчеева.
25 января 1824 г. — «за отличие по службе» произведен в подполковники.
Зима 1825 г. — начинает встречаться с участниками тайных обществ.
14 ноября 1825 г. — по собственному прошению получает отставку и намеревается выехать на Аляску для службы в Российско-американской компании.
13 декабря 1825 г. — участвует в последнем собрании заговорщиков у Рылеева.
28 декабря 1825 г. — арестован и заключен в Петропавловскую крепость.
5 июля 1826 г. — осужден Верховным уголовным судом по III разряду и приговорен к лишению чинов и дворянства и вечной ссылке в каторжные работы. Затем вечную каторгу заменили 25-летней.
31 января 1846 г. — освобождение из Алексеевского равелина и высылка на поселение в Томск, куда Батеньков прибыл 11 марта.
11 сентября 1856 г. — по амнистии покидает Сибирь и едет в Тульскую губернию к друзьям Елагиным.
29 октября 1863 г. — умер в Калуге и похоронен в селе Петрищево рядом с могилой А.А. Елагина.

Томск. Дом губернатора.

XIX в.

Итак, обращаемся снова к стихотворению Г.С. Батенькова, его первой строке: «Я прожил век в гробу темницы...». Она появилась не случайно: 20 лет он пробыл в Алексеевском равелине Петропавловской крепости (5 июля 1826 — 31 января 1846). Следует обратить внимание на первую дату — 1826 г. Это было время, когда заканчивался суд над декабристами.
С молодых лет Батеньков общался с будущими декабристами и разделял их взгляды, но в тайное общество долгое время не вступал. Только в 1825 г. он вошел в Северное общество, где занимал умеренную позицию, отстаивая идею конституционной монархии. Тем не менее авторитет его как человека больших знаний, богатого опыта и сильной воли стоял высоко; его даже намеревались сделать государственным секретарем в случае успеха восстания и перемены образа правления.
Г.С. Батеньков был арестован лишь через две недели после 14 декабря. Его приговорили к каторге, однако в Сибирь он не попал, а был отправлен в крепость Иартгольм (Финляндия), затем переведен в Петропавловскую крепость.
Однако вскоре выяснилось, что Батеньков не участвовал в восстании; император Николай Павлович приказал выпустить его, произвести в следующий чин и дать денежное вознаграждение.
Батеньков чрезвычайно испугался этого, предполагая, что заговорщики, узнав о царской к нему милости, обвинят его в предательстве. Он написал письмо государю, в котором объявлял, что хотя он и не участвовал в восстании 14 декабря, но сочувствует людям, которые участвовали в нем, и что если его выпустят, то он, Батеньков, будет продолжать отстаивать свои идеи. Государь послал к нему своего доктора Арендта освидетельствовать, нет ли у осужденного горячки; Батеньков же предупредил Арендта: «Если вы скажете, что я болен, то и вы отвечаете за последствия моего освобождения!»

Петропавловская крепость.

Акварель

Арендт доложил государю, что хотя пульс арестованного и возбужден, но умственной болезни он не находит. В результате Батенькова приговорили к двадцатилетнему заключению в Петропавловской крепости. С 1826 по 1846 г. он был заживо похоронен в трехаршинном каземате.
Друг Батенькова Алексей Андреевич Елагин, узнав о заключении своего приятеля, прискакал в Петербург, но, несмотря на все старания, ему не удалось выпросить свидания, а позволили послать заключенному только Библию. Елагин послал ее на всех возможных языках, приложив также лексиконы. Это чтение Библии и изучение языков стало единственным занятием Батенькова и спасло его от сумасшествия. За все время своего заключения он не слышал человеческого голоса, не видел человеческого лица, исключая дней Светлого Праздника, когда комендант по обычаю приходил христосоваться с заключенными.
Пища подавалась Батенькову в окошечко из коридора, в котором день и ночь стояли часовые. Каземат его не имел окна и освещался лампой.
Однажды Гавриил Степанович сильно заболел и через часового попросил коменданта допустить к нему священника, но в этом ему было отказано. Гавриил Степанович потерял счет времени: ему казалось, что прошло несколько сот лет, что он стоит на молитве несколько месяцев и все время ничего не ест.
За 20 лет Батеньков совершенно разучился говорить, о многом потерял понятие. Друзья Батенькова были уверены, что он умер или сошел с ума.

Алексеевский равелин
Петропавловской крепости

Когда начальником тайной полиции назначили графа А.О. Орлова, участь несчастного Батенькова немного облегчилась: ему разрешили читать прошлогодние газеты. Орлов прислал ему сигар, бумаги для писания и велел спросить, какого он желает вина. Вскоре Батенькову позволили каждый день гулять на крепостном дворе, со всех сторон окруженном стенами.
Наконец в 1846 г. комендант Петропавловской крепости Скобелев доложил государю, что такой-то № (имя Батенькова, кажется, не было известно коменданту) отсидел срок своего заключения.
Император приказал спросить у Батенькова, в какой город Сибири он желает выехать на поселение. Батеньков назвал Томск.
Перед отъездом Скобелев дал обед в его честь и спросил, кого он желает пригласить. Как оказалось, большей части названных им лиц уже не было в живых! Батеньков отправился с жандармом по ошибке в Омск. Узнав об этом дорогой, он потребовал остановиться на станции и ждать из Петербурга распоряжения с исправленной ошибкой, что и было исполнено. Когда Батеньков проезжал через Москву, то упросил своего провожатого жандарма заехать в дом Елагиных у Красных Ворот; но, к несчастью, все семейство было в то время в деревне и дом был пуст.
Батенькову было запрещено писать свободно, каждое его письмо должно было пройти цензуру в Петербурге, и он принужден был ехать дальше, никому не сообщив, что он еще жив.
По приезде в Томск жандарм снял с него казенный тулуп и отпустил без гроша на улицу. Батеньков, чтобы согреться, пошел в трактир. Там неожиданно встретил он своего старинного знакомого Деева, которому во время службы оказал услугу. Каким-то чудом они узнали друг друга. Но у Деева уже были запряжены лошади: он уезжал в Россию. Тогда он повел Батенькова к своему приятелю Лутчеву, которому и поручил заботиться о нем: «Вы говорили мне, что желали бы найти случай выразить мне свою благодарность; вот я и привел к вам Батенькова. Поручаю его вам: теперь настало время, когда вы можете доказать на деле ваши слова. Пусть отныне Гавриил Степанович будет у вас в доме хозяином». Лутчев свято исполнил просьбу Деева, и Батеньков прожил в его доме все десять лет ссылки безвыездно.

Г.С. Батеньков

Фото конца 1850-х гг.

Теперь ему было дано право писать письма один раз в месяц, и он воспользовался этим, чтобы писать Елагиным, но письма попадали в Третье отделение, и адресаты их получали уже из Петербурга.
Чтобы этого избежать, Батеньков часто диктовал письма Лутчеву, который писал как бы от своего имени. Наконец в 1856 г. декабристам было разрешено возвратиться домой, Батеньков в ноябре приехал в тульское имение Елагиных, село Петрищево, и там поселился. Своего друга А.А. Елагина в живых он уже не застал (он умер от удара в 1846 г., по совпадению в тот самый день, когда Батеньков проезжал через Москву). В Петрищеве жили его вдова и дети. Батеньков иногда уезжал в Москву, Петербург или Варшаву, где гостил у своего друга Василия Васильевича Погодина.
Гавриил Степанович избегал вспоминать о крепости, так что большого труда стоило узнать от него что-нибудь об этом страшном периоде жизни.
Проведя 20 лет в полном безмолвии, Батеньков чрезвычайно тяготился тишиной. Однажды в Петрищеве он сидел у камина, в комнате никого не было. Вдруг в соседних комнатах услышали крики; все побежали туда, но увидели Батенькова, спокойно сидящего у камина.
— Гавриил Степанович, что с вами? — спрашивают его.
— Ничего, надо же человеку и покричать.
Видно, эта привычка появилась у него в крепости, чтобы услышать звук собственного голоса. Батеньков также не мог долго сидеть на месте и пользовался всяким случаем, чтобы куда-нибудь выехать, хотя бы покататься на коляске. Однажды проезжал он через Калугу во время сильного пожара и тотчас решился купить там дом для того, чтобы, как он говорил, поддержать несчастный город, в котором теперь никто жить не захочет. Он действительно исполнил свое намерение и скоро переселился туда совсем; выписал к себе вдову Лутчеву с ее двумя сыновьями, устроил их в гимназию. В Калуге жили в то время многие декабристы. Батеньков сошелся с ними и принимал активное участие в губернских комитетах, занимавшихся освобождением крестьян. Он высоко ценил губернатора Арцимовича (бывшего тобольского губернатора) и горячо заступался, если на него за что-нибудь нападали.

И.И. Пущин

Г.С. Батеньков

А.А. Елагин

Годы заключения в крепости не прошли бесследно: Батеньков стал необыкновенно благочестив, знал наизусть Библию, все церковные службы и старался не пропускать богослужений. Когда Батеньков был арестован, все его состояние исчезло неизвестно куда; но незадолго до 14 декабря Батеньков был представлен к награде (бриллиантовому перстню). Теперь перстень этот был оценен в 5 тыс. рублей, и, когда Батенькова выпустили из крепости, государь Александр II приказал выдать ему эти деньги с процентами. Батеньков получил 15 тысяч серебром. Сверх того друзья Батенькова, сибирские золотопромышленники (Аргамаков и другие), сообщили Гавриилу Степановичу, что в то время, когда его посадили в крепость, они купили на его имя пай золотых приисков. С этого пая они выдавали Батенькову ежегодно 1000 червонцев. Таким образом, старик жил совершенно безбедно.
Батеньков скончался в октябре 1863 г. на 71-м году, от воспаления легких. Свой дом и свое состояние он завещал вдове Лутчева (Цуриновой) и приказал похоронить себя в селе Петрищеве, рядом со своим другом А.А. Елагиным, что и было исполнено.
Очень жаль, что нет даже маленького сборника стихов Батенькова. Поэт близок и к Державину, и к Жуковскому, и к Пушкину. Он умел в поэтических строчках раскрыть свою душу, и не в одном стихотворении подчеркивается, что «с людьми не враждовал, не знал любви», но умел быть свободным даже в темнице. Особое внимание привлекает его стихотворение с латинским названием «Non exegi monumentum». Размер стиха, содержание его напоминают стихотворения «Памятник» Г.Р. Державина и А.С. Пушкина. Конечно, он знает эти произведения, но его стихи не подражание.

Себе я не воздвиг литого
монумента...
Но весь я не умру: не ведомый
потомок
В пыли минувшего разыщет
стертый след
И скажет: «Жил поэт,
чей голос был негромок,
А все ж дошел до нас сквозь
толщу многих лет».
Узнают обо мне в России
необъятной
Лишь те безумцы, чей мне
сродствен странный дух...

Гавриил Степанович Батеньков

С портретом дочери декабриста
С.Г. Волконского — Елены Сергеевны

По фотографии с натуры.
Начало 1860-х гг.

История донесла до нас письма Г.С. Батенькова, которые можно объединить в две группы: письма к Елагиным и письма к И.И. Пущину.
С Елагиными Г.С. Батенькова соединяет старинная дружба. Поэтому в письмах к ним он не только сообщает факты своей жизни, но и размышляет о тех событиях, свидетелями которых стал. Письмо из Томска, написанное 5 декабря 1817 г., т.е. до участия в заговоре декабристов и тюремного заключения, явилось, как можно догадаться, ответом на пожелания уехать из Сибири. Да, Г.С. Батеньков мечтает об этом: в минуты огорчения «единственная тогда отрада», но это же — самая мучительная мысль у него в те часы, «когда сердце мое добро, чувства согласуются с природою и обманчивые призраки как сон исчезают». Это письмо — поэтический гимн Сибири. Он пишет: «...мне нелегко оставить Сибирь; ежели я когда-нибудь вынужден буду перешагнуть через Урал с той мыслию, что никогда уже не увижу седые верхи этого исполина ... я обольюсь слезами и навсегда расстанусь с добрым покоем — с самою надеждою». Он считает Сибирь своей «родимой стороной», считает, что «это место — Иерусалим мой, я всегда там на поклонении и, может быть, нигде не благодарю Творца вселенной так усердно и искренно».
Второе письмо, дошедшее до нас, написано уже из Петербурга 14 ноября 1824 г., вскоре после опустошительного наводнения. Он пишет, что город понес огромные жертвы и в людях, и в зданиях, мечтает о том времени, когда прекрасные кварталы Петербурга снова возродятся.
Знаменательно письмо А.П. Елагиной, вдове друга, после освобождения из Томска 23 апреля 1854 г.
Казалось бы, 20 лет крепостного заключения в одиночке могли полностью подорвать душевное состояние Г.С. Батенькова. Но это письмо показывает, насколько глубоко он способен любить людей и свой край.
Вот отрывок из этого письма:

А.П. Елагиной

«Томск, 23 апреля 1854 г.
Чудное у нас время; вовсе не Сибирь. Тихие, теплые, ясные дни, легкий отлив зелени на полях и в перелесках, белые и фиолетовые цветочки, пух и листья на вербах; летние птицы. Река давным-давно скрылась со всеми протоками, и небольшие из них величавы своим половодьем.
Бывают годы, в которые дикая наша природа вспоминает свое географическое достоинство и дарит нас теплым, плодородным годом: прекрасною раннею весною и прекрасною долгою осенью... У нас нет моря, зато широта континентального размера в чувствах жителей далеко превосходит балтийскую. Тысяча верст у нас нипочем, и, прислушавшись к говору, можно подумать, что до Тихого океана легко перебежать взапуски. Но пространство ласкает только населенную природу... Нас вдохновляет оно одним математическим величием. Правда, это смежно с диким эпосом, но певца Сибирь еще не произвела, красоты ее безмолвны и неосмысленны...»

Зная судьбу Г.С. Батенькова, нельзя не обратиться к письмам декабриста к другу и товарищу по несчастью И.И. Пущину. Эти письма доказывают, что сильная личность способна выжить и сохранить чувство собственного достоинства даже после того, как на нее обрушилось тяжелейшее наказание. Хотя в тексте не указано, откуда письма, но по датам можно догадаться, что большая часть писем из Сибири. И опять Батеньков восхищается сибирской природой, сибирским климатом и говорит о своей неразрывной связи с жизнью страны.
У него постоянная переписка с друзьями, он живет их интересами, в письмах встречаются имена и Оболенских, и Басаргиных, и других знакомых.

Заключение

Итак, человек, обреченный на страдания, болезнь и смерть, выстоял, сохранил в себе душу.
Можно много спорить о значении и уроках восстания декабристов. Но главная заслуга большинства декабристов в том, что, перенеся тяжелейшее заключение, они считали своим долгом быть полезными людям и этим служить своему отечеству. Глубокий след оставили они в истории Сибири, ее культуре, науке, образовании. Именно поэтому деятельность декабристов осталась в памяти потомков.

ЛИТЕРАТУРА

Рассказы о Батенькове. Декабрист Батеньков Гавриил Степанович (к 200-летию со дня рождения).
М.: Российский фонд культуры, 1993.
Софронов В. Поэт, декабрист, сибиряк. Т. II.
Страна без границ. Литературная хрестоматия для 8–11-х классов. Т. II.
Тобольский хронограф. М.: Культура; Элтра, 1994.

Надежда КРЮКОВА,
заслуженный учитель РФ,
г. Тобольск
Алексеевский равелин
04.12.11 20:16

Для содержания узников в Петропавловской крепости сначала были приспособлены казематы крепостных стен, а потом построили и специальные тюрьмы: Секретную тюрьму Трубецкого бастиона и Алексеевский равелин. Его начали возводить в 1733 году в царствование Анны Иоанновны и назвали в честь деда императрицы — царя Алексея Михайловича.

О существовании Алексеевского равелина никто не должен был знать, ибо расположен он был так, что, даже осматривая крепость, его совершенно не было видно. Единственный доступ в Равелин вел через огромные Васильевские ворота, которые располагались в западной стене и изнутри всегда были заперты большим замком. Кроме стены Равелин был отделен от крепости небольшим каналом из Большой Невы в Кронверкский пролив: через этот канал был переброшен небольшой деревянный мост.

Лишь один раз в год жители Санкт-Петербурга могли взглянуть на эту тюрьму и то только с высоты крепостной стены. Это происходило в день Преполовения, когда устраивался торжественный крестный ход по стенам крепостных бастионов. Только тогда участники крестного хода с невольным страхом рассматривали таинственное каменное здание, стоящее среди тихого и безлюдного двора.

Равелин представлял собой одноэтажное здание треугольной формы. Единственная дверь в него располагалась как раз против Васильевских ворот и вела в приемную; от нее вправо и влево шли внутренние коридоры, которые в одном из углов прерывались квартирой смотрителя и кухней. Камеры Алексеевского равелина предназначались ДЛЯ наиболее опасных государственных преступников: узников помещали сюда исключительно по приказу царя, и только по "высочайшему указу" их могли отсюда выпустить.

До 1802 года Равелин находился в распоряжении Тайной экспедиции, потом, как и другие части Петропавловской крепости! перешел в ведение ее коменданта, а позднее был изъят из его ведения и подчинен непосредственно военному губернатору Санкт-Петербурга. Надзор за внутренним распорядком в Равелине поручался особому лицу — смотрителю, под началом которого состояла вся охрана тюрьмы (команда из 50 человек). Таким образом, власть коменданта Петропавловской крепости распространялась только до наружной охраны Равелина, а что происходило за стенами тюрьмы — было уже вне его компетенции. Офицер, которому поручалось заведовать этим страшным Равелином, должен был жить там один, без семьи; и жена, и дети не могли даже входить в это укрепление, а должны были жить в крепости. По "высочайшему повелению" команда Равелина комплектовалась из людей "способных, испытанного поведения и во всем соответствующих к предназначенной службе".

Инструкции предусматривали такие меры, чтобы охрана, "познав всю важность сего поста… могла удобнее иметь всю необходимую осторожность и бдение… к недопущению покушения (арестантов. — Ред.)на побег или собственное погубление жизни". Узники находились в одиночном заключении, они не могли общаться друг с другом и внешним миром, караульным запрещалось вступать с ними в какие-либо разговоры, чтобы не поддаться "ни ласкательным просьбам, ни величавым угрозам". Даже во время прогулки никто не имел права видеть узника, кроме караульного. О каждом вновь поступающем арестанте смотритель Равелина получал от военного губернатора предписание, "как с ним поступить".

Таким был зловещий Алексеевский равелин, одно название которого повергало людей в ужас. П. Е. Щеголев писал о нем:

Кто сидел там, этого не дано было знать не только чинам комендантского управления, но и тем, кто служил в этой самой тюрьме. Для заключения в эту наисекретнейшую тюрьму и для освобождения отсюда нужно было повеление царя. Вход сюда был дозволен коменданту крепости, шефу жандармов и управляющему III отделением. В камеру заключенных мог входить только смотритель и только со смотрителем кто-либо другой.

Попадая в эту тюрьму, заключенные теряли свои фамилии и могли быть называемы только номером. Когда заключенный умирал, то тело его тайно ночью переносили… в другое помещение крепости, чтобы не подумали, будто в этой тюрьме есть заключенные. А утром являлась полиция и забирала тело, а фамилию и имя умершему давали по наитию, какие придутся.

По первоначальной инструкции 1797 года в камере арестанта постоянно находился один из нижних чинов охраны, но в 1821 году необходимость в этом отпала, так как в дверях камер, выходивших во внутренний коридор, были сделаны маленькие окошки. Со стороны коридора они прикрывались зеленой шерстяной занавеской: приподняв угол ее, часовой мог наблюдать за узником. По коридору всегда ходили два солдата с обнаженными саблями. Под наблюдением караульного унтер-офицера солдаты раздавали узникам обед и чай, убирали камеры и подавали узникам умываться. Собственное белье, деньги и прочие вещи по прибытии в Равелин у заключенных отбирались, тщательно осматривались и хранились в цейхгаузе.

Чтобы "умалить у содержащихся неразлучной с их положением скуки", полагалось снабжать их книгами из библиотеки Равелина, "умножая оную покупкой новых книг". Начальник команды обязан был посещать узников несколько раз в сутки, "остерегаясь, однако, беспокоить их во время сна". Он должен был удовлетворять все претензии арестантов, если это зависело от него, в остальных случаях — докладывать о них смотрителю Равелина.

Некоторые из этих правил могут показаться мягкими, однако одиночное заточение уже само по себе было страшным наказанием. За все время своего существования Алексеевский равелин был самой секретной и самой суровой по режиму тюрьмой России, и по ходу нашего повествования будет говориться о томившихся в нем узниках. Здесь же мы расскажем о трагической судьбе декабриста Г. С. Батенькова — человека незаурядного, способности которого высоко ценили М. М. Сперанский и А. А. Аракчеев. Приговоренного судом к 20 годам каторжных работ, его почему-то не отправили в Сибирь, а поместили в каземат № 5 Алексеевского равелина. Камера его была размерами более обыкновенного: длина ее равнялась примерно 8,5 метра, а ширина была около пяти метров. Но окна, пробитые в сводах — под самым потолком, совсем не пропускали солнечного света, и камера днем и ночью освещалась лампой.

Первые пять лет Г. С. Батеньков находился в ней безвыходно, не видя человеческого лица, не слыша человеческого голоса: только дежурный офицер справлялся о его здоровье, да на Пасху комендант крепости приходил похристосоваться с узником. Потом ему разрешили прогуливаться в садике: там он посадил яблоню и к концу своего 20-летнего заточения ел с нее яблоки. Пищу узник получал по собственному желанию, в основном вегетарианскую, получал и вино, но одиночество его было полнейшим, так как пищу ему подавали через окошечко в двери. Единственным живым существом, с которым общался Г. С. Батеньков, была прирученная им мышь, которая ежедневно — в одно и то же время — выползала из своей норки, чтобы разделить одиночество узника.

Читать арестанту разрешили только Библию: книгу ему прислали на разных языках и со словарями, и таким образом заключенный изучил несколько языков. Временами Г. С. Батеньков терял рассудок: еще в 1828 году он хотел лишить себя жизни голодом и бессонницей. Но с ума узник не сошел, только разучился говорить, забыл многие обыкновенные слова и потерял счет времени: иногда "ему казалось, что он сидит уже несколько лет, иногда — что стоит несколько месяцев на молитве и во все время ничего не ест"… Рассказывают, что новый комендант крепости — И. Н. Скобелев, простой русский человек, выслужившийся из солдат, при каждом удобном случае напоминал царю о несчастном узнике, но все было напрасно: Николай I был неумолим.

После долгих лет заточения сам Г. С. Батеньков обращался к царю со словами безумного человека, из-под его пера выходили бесконечные стихи под общим названием "Одичалый". В 1846 году истек 20-летний срок каторжных работ, назначенных Г. С. Батенькову, и новый шеф жандармов А. Ф. Орлов, пришедший на смену А. Х. Бенкендорфу, докладывал царю о возможности смягчения участи заключенного. Николай I положил тогда такую резолюцию: "Согласен, но он содержится только от того, что был доказан в лишении рассудка; надо его переосвидетельствовать и тогда представить, как далее с ним поступить можно".

Комендант крепости удостоверил "тихое и кроткое поведение арестанта", и в середине февраля 1846 года Г. С. Батенькова отправили в Томск. "Когда отпустили меня из Равелина… я был как новорожденный младенец", — так оценил он свое душевное состояние. Прибыв на место поселения, бывший узник писал своей приятельнице: "Двадцать лет провел я в уединении. Вы, без сомнения, думали, что мне нестерпимо трудно. Может быть, и так; но есть в душе человеческой что-то могущественнее всех зол — и это ощутительнее для лица вполне обнаженного. Как бы то ни было, но я перенес всю тяжесть своего положения, не роптал и не ропщу. Так быть подобало".

Г. С. Батеньков вышел из крепости 50-летним стариком и еще 10 лет прожил в Томской губернии, а после амнистии поселился в Калуге, где и скончался в 1863 году.