Б. Л. Модзалевский
Декабрист Батеньков
(Новые данные для его биографии)
Алексеевский равелин: Секретная государственная тюрьма России в XIX веке.
Кн. 1. Сост. А. А. Матышев.
Л.: Лениздат, 1990.-- (Голоса революции)
OCR Ловецкая Т. Ю.
Декабрьское дело вовлекло в свой водоворот 579 человек1, но наиболее страшная судьба из всех этих почти шести сотен человеческих жизней, не считая даже пяти казненных, постигла Гаврилу Степановича Батенькова. Отнесенный лишь к 3-му разряду государственных преступников, он подлежал, наравне со своими товарищами по разряду, ссылке в 20-летнюю каторжную работу, к которой был приговорен конфирмацией 10 июля 1826 года и которая через месяц, по случаю коронации, была уменьшена до 15-летней с переводом затем на поселение2, но вместо того, по неизвестным нам, загадочным и оставшимся невыясненными причинам, был отправлен в крепостное заключение -- сперва в Свартгольм, а потом, через 15 месяцев, "по особому Высочайшему повелению, в июне месяце 1827 г. состоявшемуся", переведен в октябре в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. В обеих крепостях Батеньков провел в строжайшем одиночном заключении 21 год 1 месяц и 18 дней {Считая со дня ареста -- 27 декабря 1825 г.-- по день вывоза из Петербурга -- 14 февраля 1846 г.}. Вина его была формулирована в известном "Алфавите" декабристов следующим образом:
"Был членом Общества со дня смерти покойного Императора, но еще прежде вступления питал образ мыслей, согласный с духом онаго. В совещаниях пред 14 декабря участвовал и подавал мнения, хотя и клонившиеся к достижению цели Общества, однако более умеренные и ограничивающиеся одним стремлением ко введению конституционного правления, стараясь, впрочем, оградить во время переворота общее спокойствие и удалить всякую возможность от грабежа и буйства. Когда при нем сказано было, что можно забраться и во дворец, то он возразил: "Дворец должен быть священное место; если солдат до него коснется, то уже ни от чего удержать его будет невозможно". Готовясь к участию в предприятии Общества, которое, как он показал, для достижения своей цели считало необходимым принести на жертву ныне царствующего Императора, он питал честолюбивые виды быть членом временного правления и надеялся, в виде регентства, управлять государством под именем Его Высочества Александра Николаевича3. Наконец, раскаявшись в преступлении своем, он дал присягу ныне царствующему Императору и в возмущении 14 декабря никакого участия не принимал" {Правитель дел Следственной о декабристах комиссии и составитель упомянутого "Алфавита" А. Д. Боровков в "Записках" своих (Рус. стар., 1898, No 11, ноябрь, с. 342) дает такую характеристику Батенькова: "Гордый, высокомерный, скрытный, с ясным и дельным умом, обработанным положительными науками. Он пользовался благосклонностью графа Сперанского, который обратил на него внимание, быв в Сибири генерал-губернатором, и поставил его правителем дел Сибирского комитета, учрежденного в С.-Петербурге. Гордость увлекла Батенькова в преступное общество: он жаждал сделаться лицом историческим, мечтал при перевороте играть важную роль и даже управлять государством, но видов своих никому не проявлял, запрятав их в тайнике своей головы. Искусно подстрекал он к восстанию; по получении известия о кончине императора он провозглашал, что постыдно этот день пропустить... В предварительных толках о мятеже он продолжал воспламенять ревностных крамольников, давал им дельные советы и планы в их духе, но делом нисколько не участвовал, ни в полках, ни на площади не являлся; напротив, во время самого мятежа присягнул императору Николаю".}.
Итак, за конституционные мнения, к тому же "более умеренные", чем мнения многих других {Свои конституционные мнения Батеньков изложил в письме к Николаю I от 29 марта 1826 г.-- См. у А. Бороздина: Из писем и показаний декабристов. СПБ., 1906, с. 45--514.}, Батеньков пострадал неизмеримо сильнее, чем большинство его товарищей высших, по сравнению с ним, разрядов.
Почему же так случилось? Существует четыре предположения по этому поводу: во-первых, полагают, что Батенькова, как сибиряка по рождению и по прежней его службе, не желали, опасались ссылать в Сибирь, где его хорошо знали {В записке своей о Батенькове, составленной в 1856 г., А. П. Елагина (см. ниже) говорит, будто он был уже на дороге в Сибирь, в каторжную работу, но возвращен с пути и посажен в крепость. Это же самое подтверждает и неизвестный автор любопытных заметок о декабристах, напечатанных в "Щукинском сборнике": "Батеньков вовсе не был в каторжной работе, как его товарищи, и вот по какой причине: Батеньков, как и все прочие, был сначала отправлен в Сибирь к назначенному наказанию; его довезли до Новгорода (или что-то близ этого места), но тут его нагнал фельдъегерь и воротил назад; дело было в том, что кто-то доложил Государю Императору, что Батеньков -- сибирский уроженец и что ссылка туда не будет ему наказанием; поэтому-то он и был заключен в крепость" (вып. X, с. 173).}, во-вторых, существует рассказ о том, будто бы Батеньков в письме к императору Николаю I грозил, в случае своего освобождения, устроить новый заговор; в-третьих, по мнению В. И. Семеновского, заключение было актом личной мести Батенькову со стороны Николая Павловича за то, что тот с горячностью защищал деятельность и планы членов Тайного общества и проявил мечты не только о роли члена временного правления, но даже члена регентства и о роли "утвердителя в России представительного правления" {Политические и общественные идеи декабристов. СПБ., 1909, с 677.}. Наконец, в-четвертых, говорили, по утверждению князя М. С. Волконского, что Батеньков "был просто забыт в тюрьме вследствие ошибки в списках, и что граф Орлов, близко его знавший, заняв пост шефа жандармов [в 1844 г.], приказал навести о нем справку; без этого обстоятельства Батеньков, вероятно, окончил бы жизнь в заточении" {Записки княгини M. H. Волконской. 2-е изд. СПБ., 1906, с. 170. Знавший Батенькова уже в последние годы его жизни С. М. Сухотин свидетельствует: "Его долгое заключение можно объяснить тем, что, находясь в каземате, соседнем с казематом Бестужева-Марлинского, он в припадке белой горячки умолял его посредством условных знаков, для его будто пользы, показать на него при допросах разные небылицы; еще тем, что он был сибиряк, и его боялись туда ссылать по причине его в том краю популярности и, наконец, близостью его к Сперанскому, которого тогда все еще, по старой памяти, в чем-то таинственном подозревали" (Рус. арх., 1894, кн. 1, с. 236--237).}.
Вторая версия идет из дружественной Батенькову семьи Елагиных: там передавали, что "на следствии будто бы обнаружилась невинность Батенькова, и Николай приказал освободить его, произвести в следующий чин и наградить денежно" и что "тогда Батеньков, из страха, как бы остальные заговорщики, узнав, не обвинили его в предательстве, написал царю, что, если его выпустят, он составит новый заговор",-- вследствие чего будто бы его и приговорили к двадцатилетнему заключению в Петропавловской крепости {Гершензон М. Русские пропилеи, т. 2. М., 1916, с. 21. Заметим здесь, что в публикуемом ниже письме А. П. Елагиной к императрице Марии Александровне эта близкая приятельница Батенькова говорит о 20-летнем заключении его, как о наказании, на него наложенном. Ср.: Лит. вестн., 1902, кн. 3, с. 267.}.
М. О. Гершензон, приведя эту легенду, сам признает ее "слишком фантастичной, чтобы ей можно было доверять", но тем не менее допускает возможность думать, "что в главном она сообщает истину: Батеньков, по-видимому, действительно был посажен в крепость по его собственному желанию"; при этом почтенный исследователь ссылается на публикуемые им материалы, из которых он извлекает сбивчивые и неясные указания самого Батенькова на какие-то таинственные причины и побуждения, заставившие его убедиться в том, что он не должен был, даже получив к тому возможность, "оставлять своего уединения", и не жалеть, "что прекращает все связи с людьми"; в том, что к Батенькову "не применяли исключительных строгостей" {Выше, однако, г. Гершензон свидетельствует, что Батеньков прожил "двадцать лет в самых ужасных условиях" (с. 21).}, что "он получал хорошую пищу, мог получать книги и писать" ("ему было дозволено [?] писать в собственные руки Государя"), что "А. Ф. Орлов и комендант крепости Скобелев относились к нему сердечно,-- и очевидно [?], он мог выйти из крепости в Сибирь во всякое время, когда бы того ни пожелал",-- М. О. Гершензон видит косвенные доказательства правильности своего предположения о добровольном самозаключении Батенькова в том каменном мешке в десять аршин в длину и в шесть в ширину, день и ночь освещавшемся лампою (потому что наклонные окна под потолком почти не давали света), в котором "одичалый" узник провел почти двадцать лет, причем первые 4--5 лет он совсем не выходил из камеры, а позже мог прохаживаться по коридору, но никого, кроме солдат, не видел и ни с кем не говорил, так что почти разучился говорить {Там же, с. 22--23.}.
Какую бы, однако, исключительную силу воли ни предположить в Батенькове, трудно допустить в нормальном, здоровом человеке способность такого длительного, беспримерного самоистязания. Можно предполагать одно из двух: или Батеньков сидел в крепости не по своей воле, или если сидел по своей воле, то воля эта была больная, ненормальная, не свойственная здравомыслящему человеку. Сбивчивые, неясные указания Батенькова, на которые ссылается М. О. Гершензон, уже сами по себе доказывают, по нашему мнению, то, что несчастный узник был если и не вполне умалишенным, то, во всяком случае, умственно ненормальным, психически больным человеком. Поэтому мы полагаем, что сидел он, вернее всего, по обеим вышеуказанным причинам: с одной стороны, он задерживался в тюрьме по распоряжению начальства, как психически больной, а как таковой, он, быть может, и сам заявлял о желании оставаться в одиночном заключении, чем-то "убедившись", по его собственным словам, "в том, что не должен оставлять своего уединения и не жалеть, что прекращает все связи с людьми". Соединение этих двух причин и привело к такому исключительному случаю, как двадцатилетнее одиночное заключение для человека, который был осужден лишь на 15 лет каторги в Сибири; причем, с одной стороны, как известно, срок этот для его товарищей с течением времени был еще сокращаем, а с другой -- узник своим образом жизни и поведением заслуживал только похвалы со стороны своих тюремщиков, и лишь однажды, как увидим ниже, в начале своего заключения (в марте 1828 г.), заставил их волноваться, проявив намерение "лишить себя жизни истощением сил от неупотребления никакой пищи и пития" и "в словах и суждениях своих показывая иногда себя человеком, в уме помешанным"; так что задерживать его дольше окончания срока,-- если бы он был в чем-либо виновен или совсем здоров,-- не было бы, казалось, оснований.
М. О. Гершензон в предисловии своем к публикации ценнейших материалов для биографии Батенькова говорит: "О Батенькове много писали, но тайна его судьбы до сих пор не разгадана, и еще никто не пытался восстановить глубокое и оригинальное мировоззрение этого замечательного человека. Нижеприводимые материалы до некоторой степени поднимают завесу и над этой тайной, и над душевной глубиной, в которой следует искать ее корни" {Там же, с. 20.}. Действительно, опубликованные М. О. Гершензоном письма и писания Батенькова чрезвычайно любопытны и важны для его биографии, хотя, по приведенным выше соображениям, мы и не можем согласиться, что они "поднимают завесу" над тайной заключения его в крепости.
Если этой тайны _в_п_о_л_н_е_ не разрешают и те документы, которые мы приводим ниже, тем не менее они весьма ценны, как новый вклад в собрание материалов для биографии видного декабриста и как свежий источник для начертания полной картины трагической жизни человека, перенесшего исключительные по своей жестокости страдания,-- страдания заживо погребенного, _ж_и_в_о_г_о_ _в_ _м_о_г_и_л_е.
Материалы эти мы извлекли из двух источников: первый -- архивное дело "III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии о государственном преступнике Гаврииле Батенькове", 1-й экспедиции, 1826 г., No 61, ч. 71, не бывавшее еще в детальной научной обработке {Из серии дел о декабристах; к делу этому присоединено также другое дело --1-й экспедиции 1828 г., No 462: "О взыскании с надворн. советника Зеленцова денег, должных им бывшему подполков. Батенькову, осужденному в каторжную работу". "Дело" началось 23 ноября 1828 г. по письму графа П. В. Голенищева-Кутузова к А. X. Бенкендорфу, в котором первый, препровождая обязательство надв. сов. Зеленцова на занятые у Батенькова 890 р. (из коих 600 р. было погашено), просил о взыскании в пользу последнего "достальных" 290 рублей. Зеленцова разыскивали в Петрозаводске, куда он выехал из Петербурга в 1823 г., но оказалось, что колл[ежский] сов[етник] Александр Зеленцов проживает в Пермской губернии, в Екатеринбургском уезде, в собственном имении. Губернатор К. Я. Тюфяев взыскал деньги с Зеленцова и 23 января 1829 г. препроводил их к Бенкендорфу, а тот 19 февраля переслал их к Петербургской крепости коменданту А. Я. Сукину; последний 23 февраля уведомил Бенкендорфа, что деньги им получены и переданы "смотрителю Алексеевского равелина Фельдъегерского корпуса поручику Яблонскому для внесения оных по надлежащему в опись о собственных его, Батенькова, вещах, хранения их с прочими суммами, в ведении его, смотрителя, состоящими, и для объявления о получении сих денег упомянутому Батенькову". Заметим здесь, кстати, что приложенный в снимке ко 2-му тому "Русских пропилеев" М. О. Гершензона литографированный в 1822 г. портрет Батенькова рисован К. Зеленцовым, очевидно Капитоном Алексеевичем (р. 1790, ум. 1845), учеником Венецианова, впоследствии академиком живописи исторической, рисовальщиком и композитором (о нем см. статью П. Н. Столпянского в "Русском биографическом словаре", т. Ж-3, с. 346--347).
Делом о Батенькове из архива III Отделения пользовался князь М. С. Волконский при издании "Записок" своей матери, княгини M. H. Волконской, и извлек из него некоторые сведения для своих объяснительных примечаний. Князь Волконский, так же как и мы, склонен был объяснять причину заключения Батенькова в крепости временным помешательством его (Записки княгини M. H. Волконской. 2-е изд. СПБ., 1906, с. 170-- 172).}, второй -- те материалы из архива журнала "Русская старина", об утрате или неизвестности которых давно сетовали П. А. Висковатов в заметке о Батенькове в ж[урнале] "Литературный вестник" 1902 г. (кн. 3, с. 268) и М. О. Гершензон в своей статье в "Русских пропилеях". Последний исследователь писал по этому поводу: "Еще больший интерес представляли бы записи Батенькова, писанные в самой тюрьме. И такие записи были, да может быть, целы и сейчас; но ими пренебрегло невежество. В безымянной {Автором неподписанной статьи о Батенькове был Ив. Ив. Ореус, о чем мы находим указание во втором прибавлении к систематической росписи "Русской старины" за 1888--1890 гг. СПБ., 1891, с. 39.} статье о Батенькове, напечатанной в 1889 г. в "Русской старине" за август, читаем {С. 329.}: "Памятником умственных упражнений Батенькова [именно за время его заключения] случайно сохранилась толстая, в 40 писанных листов, тетрадь, в которую заносил он мысли, или, лучше сказать, обрывки мыслей, накопившихся у него в голове. Предметом рассуждений являются тут вопросы политические, административные, философские... но увы! ознакомление с этими записками приводит лишь к убеждению, что 20-летнее одиночное заключение сделало свое дело и что стройный ход мозговой работы у несчастного узника иногда прерывался... да и не мудрено!" А в 1902 г. проф. П. А. Висковатов, очевидно наведя справки у наследников покойного издателя "Русской старины", кончал свою статью о Батенькове такими словами: "Может быть, эта моя заметка послужит к разысканию материала, бывшего у Семевского. Тогда легче будет дать характеристику Батенькова" {"Русские пропилеи", т. 2, с. 26.}.
Рукописи, как и книги, "имеют свою судьбу" -- и материалы, о которых шла выше речь, теперь разыскались, составляют собственность Пушкинского дома при Российской Академии наук и лежат перед нами вместе с другими его рукописями, уже позднейших лет, малоинтересными по существу {Это -- делавшиеся Батеньковым в 1853--1855 гг. выписки и переводы из "Revue des deux Mondes"5, "L'Ind[ch233]pendance Belge" и других газет -- главным образом по восточному вопросу, о войне, о европейских политических событиях,-- которые он исполнил для богатого сибирского золотопромышленника И. Д. Асташева (о коем он упоминает в письме своем к неизвестному от 1 ноября 1862 г.-- Русские пропилеи, т. 2, с. 108).}. Но и документы архивного дела, в которых имеются собственноручные писания Батенькова, и материалы, бывшие некогда в руках Семевского, убеждают лишь в одном: что Батеньков -- по крайней мере в 1835--1845 гг.-- был совершенно безумен,-- так же безумен, как и в период приезда из крепости в Томск в марте -- июне 1846 г., к каковому времени относятся заметки его, опубликованные М. О. Гершензоном в "Русских пропилеях" (т. 2, с. 36--40). Мы приведем ниже некоторые из писаний несчастного декабриста -- теперь же выскажем убеждение, к которому привело нас сопоставление документов архивного дела и собственной исповеди Батенькова, опубликованной М. О. Гершензоном: из них надо вывести заключение, что сумасшедший Батеньков, больной какою-то формой mania grandiosa {Мания величия (лат.).}, возомнил себя Творцом, равным Богу, и существом высшим, чем тогдашний земной царь Николай I, к которому он питал враждебные, озлобленные чувства, "и вместе с Богом решился разрушить мир и пересоздать"... В бреду больного, в лепете его извращенного рассудка можно уследить угрозы, предостережения Николаю Павловичу; слова: "цареубийство", "убить", "рассеять прах", "Пестель", "Тайное общество", "дом Романовых", "Сперанский" -- не могли не пугать охранителей из Петропавловской крепости и III Отделения и заставляли их относиться к секретному узнику Алексеевского равелина с особенным страхом, вниманием и бдительностью. Но и из значительно более ранних бумаг -- начала 1828 года -- видно, что Батеньков "показывал иногда себя человеком, в уме помешанным", а крепостной доктор свидетельствовал, что еще в 1826 г. он "имел случай заметить, что он [Батеньков] намеревался производить пред начальством о себе мнение, будто он теряет или потерял свой рассудок".
Итак, мы видим, что в продолжение всех 20 лет одиночного заключения -- 1826--1846 -- Батеньков был умалишенным -- быть может, конечно, с проблесками сознания, momenta lucida {Светлое мгновение (лат.).}, более или менее продолжительными, когда, напр., протоиерей Мысловский, а позднее комендант Скобелев вступали с ним в беседы {П. А. Висковатов со слов А. П. Елагиной передает, что "в заключении на Гаврилу Степановича находили месяцы или годы (продолжительность он сам не сознавал) то бешеного, то тупого безумия. Тогда-то он писал бесконечный ряд стихов под общим названием "Одичалый". Кое-что из этого проникло в печать. Но это, повторяю, не одно стихотворение, а целый ряд четверостиший, иногда без связи и разного размера" (Лит. вестн., 1903, с. 267--268).}. Какой вид умственного и психического расстройства представляла собой болезнь Батенькова, решить могут врачи,-- мы же должны с еще большей долей сочувствия к душевным мукам страдальца преклониться пред его многотерпением и той безропотностью, с которой он нес свой крест.
* * *
Перейдем теперь к изложению дела III Отделения о Батенькове. В деле этом нет документов, относящихся ко времени, непосредственно следовавшему за судом и ссылкой Батенькова в Свартгольм {Из дел архива Комендантского управления С.-Петербургской крепости (кн. 4, 1826 г., ч. 1) видно, что уже секретным предписанием военного министра Татищева от 19 июля 1826 г. за No 2 на имя коменданта крепости (коим велено было приступить к рассылке осужденных Верховным уголовным судом) Батеньков был предназначен со Штейнгелем и Бечасновым к отправке в Свартгольм (л. 446 и 447) и что предписанием Татищева коменданту от 21 июля приказано было отправить указанных трех декабристов ночью 25 июля в сопровождении 1 фельдъегеря и 3 жандармов (л. 457-- из материалов С. А. Панчулидзева, сообщ. А. В. Шебалов). Затем туда же отправлены были Повало-Швейковский, Панов, Сутгоф и Щепин-Ростовский (статья M. M. Попова "Конец и последствия бунта 14 дек. 1825 г." в сборнике "О минувшем". СПБ., 1909, с. 119). Попов сообщает, что рассылка 32 осужденных по крепостям была произведена "по тесноте помещения в С.-Петербургской крепости" (там же), в которой было временно оставлено 44 человека из осужденных в Сибирь (куда было отправлено 35 человек); с 5 казненными и 3 осужденными в крепостные работы -- всего было подвергнуто наказанию 120 человек.}, нет даже документов, современных переводу этого "секретного арестанта" в Петропавловскую крепость {M. M. Попов в вышеуказанной статье своей, составленной на основании находившихся в его делопроизводстве дел III Отделения о декабристах, пишет, что Батеньков перемещен был из Свартгольмской крепости в С.-Петербургскую "по причине помешательства ума" и что случилось это в октябре 1827 г. (сб. "О минувшем", с. 120). Следует полагать, что Попов основывался на нижеприведенном заявлении имп. Николая I о том, что Батеньков содержался в крепости только оттого, что "был доказан в лишении рассудка", и верил этому заявлению.}: первая бумага, в деле находящаяся, -- "секретное" письмо коменданта крепости А. Я. Сукина к шефу жандармов А. X. Бенкендорфу от 24 марта 1828 года (это была Страстная суббота) за No 55, в которой Сукин дает такое ничем не подготовленное сообщение: "Согласно предписанию Вашего Превосходительства на имя исправляющего должность смотрителя Алексеевского равелина, Санкт-Петербургской крепости плац-адъютанта штабс-капитана Трусова от 24-го сего марта, отец Петр, Казанского собора протоиерей {Это -- сердобольный о[тец] Петр Николаевич Мысловский, оставивший во всех декабристах самое доброе воспоминание6. Отрывки из его записной книжки, с ценными заметками о Пестеле, напечатаны в "Щукинском сборнике", вып. IV. М., 1905, с. 35--39 (перепечатаны в "Рус. арх.", 1905, кн. III, с. 132--133). Его подробные записки о декабристах, о коих он упоминает здесь, по-видимому, не сохранились.}, сего же числа пополудни в 5-м часу допущен был для христианского утешения к содержащемуся в том равелине государственному преступнику Батенькову". К этому времени, очевидно, нравственное состояние узника стало уже для него нестерпимым -- и начальству пришлось обратить внимание на заключенного. Но появление Мысловского не принесло облегчения узнику: вот что уже через день, 26 марта, за No 57 Сукин писал Бенкендорфу, также "секретно":
Милостивый Государь
Александр Христофорович!
Ваше Превосходительство изволите уже знать, что содержащийся в Алексеевском равелине государственный преступник Батеньков на прошедшей неделе принял намерение не употреблять никакой пищи и питья и лишился вовсе сна; а в словах и суждениях своих показывает иногда себя человеком в уме помешанным.
Посещение присланного к нему для христианского утешения казанского протоиерея Петра не произвело над ним желаемого действия и никакой перемены в словах и суждениях его: а штаб-лекарь коллежский советник Элькан, с пятницы той недели имея в ежедневном наблюдении сего арестанта, донес мне сего дня, что Батеньков показываемым сумасшествием желает закрыть намерение свое лишить себя жизни истощением сил от неупотребления никакой пищи и питья. По сему донесению,-- продолжает Сукин,-- я был в Алексеевском равелине у арестанта Батенькова и при кротком разговоре о непринятии никакой пищи слышал говоренные им в исступлении слова, показывающие человека, в уме помешанного (если только произнесены оные были непритворно; ибо при первоначальном с ним разговоре он никакого исступления не показывал). Я намерен был лично изъяснить все сие при свидании с Вашим Превосходительством сего дня во дворце, но как за сильной головной болью я не мог иметь щастия быть там у стола {26-го числа был второй день Пасхи, пришедшейся на день Благовещения.}; а полагая нужным, на случай доклада Государю Императору, довести все оное до Вашего, Милостивый Государь, сведения, препровождаю при сем и поданной мне сего дня от штаб-лекаря Элькана рапорт.
С совершенным почтением и пр.
А. Сукин
В конце письма сделана такая любопытная собственноручная приписка генерала:
"...сей час донес мне плац-адъютант Трусов 1-й, что Батеньков по убеждению его начал уже пить чай.-- 10-й час вечера".
Приводим полностью и рапорт лекаря Элькана {Густав Ильич Элькан; он и в 1837 г. служил врачом при Петропавловской крепости.}, написанный в нарочито туманных выражениях, эзоповским языком,-- очевидно, из осторожности; он намекает даже на симулянтство Батенькова, к которому он прибег будто бы для того, чтобы скрыть (от кого?) намерение покончить с собой голодом.
Подан 26 марта.
Секретно.
Господину генералу от инфантерии, генерал-адъютанту,
Санкт-Петербургской крепости коменданту и кавалеру
штаб-лекаря коллежского советника Элькана
РАПОРТ
Прежде возвращения Вашего Высокопревосходительства в Санкт-Петербург я имел уже наблюдение над душевным состоянием содержащегося в Алексеевском равелине, в No 5-м, арестанта и о всем том, что мною замечено в сем арестанте, имею честь донести, что и во время содержания его в здешней крепости в 1826 г. я несколько раз при пользовании его в разных болезнях имел случай заметить, что он намеревался производить пред начальством о себе мнение, будто он теряет или потерял свой рассудок. Сие обстоятельство и ныне склоняет меня к мнению помешательство его признавать добровольно произведенным, чтобы скрывать намерение свое к лишению себя жизни от совершенного неупотребления пищи и питья; но так как всякое намерение лишить себя жизни некоторым образом происходит от расслабления или помешательства в рассудке, то по сей причине должно признать и оного арестанта не в совершенном уме; дальнейшее же продолжение воздерживать себя от всякой питательности и сна истребит непременно телесные его силы, рассудок приведет более в ослабление и, наконец, сделает его совершенно безумным. Касательно мер врачебных, то он как от употребления всякой пищи и питья, равно и от всякого рода пользования решительно отказался.
Штаб-лекарь коллежский советник Элькан
No 15
26 марта 1828 года.
Итак, в 10-м часу вечера 26 марта 1828 г., в Светлый понедельник, Батеньков прекратил голодовку и снова вошел в какую-то жизненную колею, продолжая свое существование заживо погребенного, отвыкая от звуков человеческой речи и сам постепенно теряя способность говорить. Архивное о нем дело -- немой свидетель этого немого страдания: на листе 3-м "дела" находится вышеприведенный рапорт лекаря Элькана от 26 марта 1828 г., а на следующем листе -- 4-м -- письмо Сукина от 26 января 1835 г. Таким образом, 6 лет 10 месяцев протекли в молчаливом сидении в каменном мешке, без единого повода со стороны заключенного к воспоминанию о нем, безымянном секретном арестанте каземата No 5! {Лишь в конце февраля 1829 г. ему было объявлено о том, что должные ему А. Зеленцовым 290 р. асс[игнациями] взысканы в его пользу и переданы смотрителю Алексеевского равелина (см. выше).}
К весне 1832 г. относится любопытное,-- не нашедшее отражения в "деле" Батенькова и оставшееся ему неизвестным, -- вступление в его судьбу его товарища по несчастию -- декабриста Александра Осиповича Корниловича, сидевшего также в Петропавловской крепости. Вот что писал он Бенкендорфу 31 мая из своего каземата {См.: Щеголев П. Е. Благоразумные советы из крепости.-- Современник, 1913, кн. 3, с. 290--291 [а также настоящее издание].}: "Ваше Высокопревосходительство, Милостивый Государь! Прибегаю к Вам с просьбой весьма нескромной. Но чистому все чисто, говорит св. апостол Павел; а посему, надеюсь, будете снисходительны к моей смелости, если и найдете ее неуместной. В Чите сказывали мне товарищи, содержавшиеся в Свеаборге, что вместе с ними заключен был Батеньков, которого повезли в Петербург, и что он не раз подвергался там припадкам белой горячки -- болезни, к которой и прежде оказывал предрасположение. Здесь слышу,-- когда днем, когда ночью,-- пронзительные, раздирающие душу вопли и, узнав по голосу, чьи они, заключаю, что он содержится обок меня и нередко мучится недугом. Эта болезнь душевная, которой едва ли пособят средства физические. Мы были хорошо знакомы, когда ни я, ни он, вероятно, не имели еще понятия о тайных обществах; и надеюсь, что мне удастся, бывая с ним вместе и доставив ему развлечения, облегчить его страдания. Посему покорнейше прошу Вас, благоволите исходатайствовать мне Высочайшее дозволение с ним видеться.
Верьте, Ваше Высокопревосходительство, что, пишучи сие, имею в виду не себя: ибо доволен своим положением и не умею высказать своей признательности за оказываемое мне снисхождение, притом не большая радость видеть в состоянии болезненном человека, которого я знал в положении цветущем. Руководствуюсь единственно надеждой доставить облегчение существу, коего надобно послушать, чтоб составить себе понятие о его страданиях. Догадываюсь,-- спросить об этом не смел у людей, с которыми весь разговор мой заключается в ответах на вопросы о здоровье,-- догадываюсь, что он содержится в одном коридоре со мной, от моей через одну или две комнаты. Свидания наши не выйдут из стен равелина; и, кажется, нет неудобства, почему бы нам, всегда бывающим на виду, не быть на несколько часов в день запертыми вместе или не встречаться в саду, огражденном со всех сторон стенами. Впрочем, если б что и могло от сего выйти, к чему, однако ж, не предвижу возможности, то четыре с лишком года, в которые я не только словом или делом, но даже видом не давал повода к неудовольствию окружающим меня лицам, да послужат мне порукой, что не употреблю во зло сей новой милости".
"Чисто человеческое чувство диктовало это письмо Корниловича, -- говорит П. Е. Щеголев,-- но Бенкендорф и Николай Павлович не могли не увидеть тут важного нарушения тюремной дисциплины". Голос Корниловича оказался "гласом вопиющего в пустыне", а бедный "одичалый" узник -- Батеньков остался без товарищеского утешения и без утешающих душевные муки бесед со старым знакомым {П. Е. Щеголев предполагает, однако, что просьба Корниловича была исполнена, хотя и говорит, что в его распоряжении не было о том сведений.}.
Между тем что в эти долгие годы чувствовал и переживал Батеньков, какая работа мысли шла в нем? Что делал он в эти бесконечные дни, месяцы, годы? Он уже не задавался, как в Свартгольме в мае 1827 г., вопросами:
Скажите: светит ли луна?
И есть ли птички хоть на воле?
И дышут ли зефиры в поле?
По старому ль цветет весна?
Ужели люди веселятся?
Ужели их, их не страшит?
Друг другу смеет поверяться
И думает, и говорит?
Не верю...
Но, как и тогда, он обращался к властителям:
Вкушайте, сильные, покой,
Готовьте новые мученья!
Вы не удушите тюрьмой
Надежды сладкой воскресенья.
Бессмертие! В тебе одном
Одна несчастному отрада,
Покой -- в забвенье гробовом,
Во уповании -- награда!
Здесь все, как сон, пройдет. Пождем --
Призывный голос навевает.
Мы терпим, бремя мук несем,
Жизнь тихо теплится -- но тает*.
{Из стихотворения Батенькова "Одичалый".-- Рус. стар., 1889, т. 63, с 323--327.}
В душе Батенькова за это время произошел между тем перелом -- он привел себя к убеждению, что он должен отрешиться от мира, "прекратить все связи с людьми". В позднейшей записке своей он так описывал -- анализируя с удивительной отчетливостью -- тот перелом, который он ощущал в себе "с ноября 1827 до 1846 года", когда ему "было откровение, Слово Божие", но, прибавляет он ниже, "это слово, как и ожидать надобно было, не было ни принято, ни уважено. Оно произвело некоторое слабое сочувствие в высшем слое властей, к которому прямо и относилось, но главное почтено сумасшествием и преступным покушением беспокойного ума". "Следующим образом,-- продолжает Батеньков,-- Слово было принято. В ноябре месяце 1827 года я стал чувствовать сильный пиитический восторг, неколебимую веру Богу, стал выражать мысли обыкновенным размером стихов и ясно чувствовал, что это действие в душе высшей силы. Значение этого вдохновения... огонь. В генваре или феврале 1828 года последовало действительное наитие духа {Теперь мы видим, что это было время, когда в Батенькове назревала мысль о совершенном воздержании от пищи и питья.}. Казалось, весь покой, в котором я находился, наполнился волнующимся пламенем, столько же видимым, сколько и понятным. Само собою разумеется, что пламя не могло сжигать, было невещественное, и я разумел это. Разумел также, что со мною происходит то самое, что происходило с пророками в день Пятидесятницы. С этого времени слагал уже я стихи чрезвычайно сильные и умные. В них развивалась наиболее свобода веры, мысли и гражданского быта, стремление ко слиянию добра и зла в идее жизни. Множество предстало сомнений. Разум не мог отказаться от критического направления. Жизнь моя естественно стала быть строгою, и я приспособился к моему положению".
"На Страстной неделе 1828 года произошло новое потрясение души {Мы видели, что тревожная бумага Сукина о том, что стражи Батенькова почувствовали необходимость для него "христианского утешения", была написана в Страстную субботу 1828 г., а в 1-й день Пасхи он уже не принимал пищи и питья.}, но я приметил самый переход, в котором стал слышать голос. С этого дня я не имел уже воли и должен был беспрекословно следовать всякому повелению, в котором не замечал еще противоречия, и покоряться влечению силы, далеко превосходившей естественное состояние.
Так наконец среди ночи стало мне ясно, как главное в учении христианском,-- крест и воскресение. Не знаю уже, как я вообразил, что крест всякому необходим и должен состоять в ощущении духа. Ужасно было страдание этой ночи; мне казалось, что если усну, то и погибну со всеми последствиями Ада {Вот почему Батеньков "лишился вовсе сна", как доносил Сукин в то время (см. выше, с. 88). Известно, что еще в детстве Батеньков отличался крайней религиозной впечатлительностью и даже пытался подвижничать (см.: Рус. стар., 1889, т. 63, с. 303).}. Гортань моя исполнилась желчной горести, но к рассвету пролился в душу мою чистый свет и на место горечи прямо в чувство влилось зримое умом чувство новой жизни, которое я и назвал живой водою. Голос между тем дал мне заповедь: для сохранения этой жизни не пить тленной воды. Огонь вдохновения, заменившись светом, тогда же и прекратился".
"В день Пасхи, а может быть (чего нельзя помнить), в другой день Светлой недели, восторг достиг своей высшей степени. Я почувствовал себя Творцом, равным Богу, и вместе с Богом решился разрушить мир и пересоздать.
По окончании этого восторга первый возврат обыкновенного разума с отсутствием чрезвычайной силы привел меня в крайний ужас. Я не мог исчислить всех последствий сделанного преступления и поспешил пить обыкновенную воду, как средство избавиться от наваждения и от действительного сумасшествия, слишком возможного в совершенном удалении от людей, в лишении с ними связи, строго пресеченной надолго и надолго {Итак, Батеньков и впоследствии, будучи уже здоровым, не считал тогдашнего своего состояния -- состоянием сумасшествия!}.
"В этом состоянии возвратился говорящий мне голос и стал строго судить и осуждать меня. Поступал строго и жестоко. "В прах!" -- вопиял он -- и я должен был броситься на землю и разбиться. Целую ночь не мог я различить, умер я или жив; голос уверял, что возвращен только для покаяния. Он поставил меня на колени на непрерывную молитву перед образом Троицы и мучил, повелевал и отменял свои повеления и изъяснения".
"Так простоял я на коленях целый месяц. Не знаю уже как, но стража совсем ничего не примечала; но действия ее также были необыкновенны, и я назвал это состоянием безбрежия, ибо также точно полно и ясно, как видят обыкновенно в физическом мире, я точно, полно и ясно видел, что это действие Божие, и поелику оно в пределах, то и понял, что пристойно называть все это действие Ангелом".
"Видя несообразность с разумом такой жестокости, я решился не повиноваться Ангелу и оставил молитву, устремясь всеми силами к обыкновенной жизни. Между тем понятие светлело и светлело, хотя голос ничему не наставлял, но я знал уже, что на языке слово [и] оно ключ принятию высшего [служит], слово и прямо ум может руководствовать. Голос тем лжет [?], что играет употребляемыми в языке фразами, слабым напутствием грамматики и отсутствием в науке понятия Божия бытия" {Русские пропилеи, с. 32--35, Ср. там же, с. 101 и след.,-- описание происшедшего в Батенькове душевного перелома.}.
Итак, все двадцать лет заключения длился в Батенькове этот процесс "откровения"!
* * *
Мы сказали выше, что за период времени от конца марта 1828 г. до конца января 1835 года у нас нет никаких данных, чтобы судить о том, что делалось с Батеньковым, кроме только что приведенного повествования его самого о тех переживаниях, которые он испытывал, и свидетельства А. О. Корниловича от 1832 г. Зато от января и февраля 1835 года "дело" сохранило целый ряд документов, которые дают возможность заглянуть в жуткую обстановку каземата No 5 и посмотреть, что делал в нем узник: он не бездействовал -- его мысль напряженно работала, и, по-видимому, именно в это время он был обуреваем желанием разрушить мир и пересоздать его...
Вот что писал А. Я. Сукин графу Бенкендорфу (все письмо писано собственноручно):
Секретно.
Милостивый Государь
граф Александр Христофорович!
Смотритель Алексеевского равелина капитан Яблонский представил мне от содержащегося в сем равелине государственного преступника Батенькова пакет _н_а_ _В_ы_с_о_ч_а_й_ш_е_е_ _и_м_я_ _Е_г_о_ _И_м_п_е_р_а_т_о_р_с_к_о_м_у_ _В_е_л_и_ч_е_с_т_в_у_ в собственные руки; но как известно мне, что Батеньков бывает иногда по нескольку дней в расстройстве ума; для того и не представил я сего пакета при всеподданнейшем рапорте моем _Г_о_с_у_д_а_р_ю_ _И_м_п_е_р_а_т_о_р_у, а неизлишним считаю, не открывая оной, препроводить при сем к Вашему Сиятельству на Ваше, Милостивый Государь, рассмотрение и для представления _Е_г_о_ _В_е_л_и_ч_е_с_т_в_у_ письма Батенькова, если изволите найти оное заслуживающим того.
С совершенным почтением и таковою же преданностью имею честь быть
Вашего Сиятельства
покорнейший слуга
А. Сукин
No12
В С.-Петербургской крепости
26 генваря 1835
Его Сиятельству
графу Бенкендорфу.
Что же было в пакете Батенькова? Прежде всего -- обращение к Николаю {Писано на бумаге с водяным знаком 1833 г.}:
Постучимся еще -- не отворят ли.
Вить я Столько-то есм,
Что могу каждый день пить и есть, Даже икру --
Могу пламенно любить: невесту и Деву.
Будь же ты Благороден, Богат, сколько Ты ни есь;
Но возврати мне Свободу поведать людям Вседневные мне Божий Благодеяния.
Ежели и дошел ко мне луч, передвигающий из Солдатской школы {Батеньков учился в Тобольской военно-сиротской школе, мало отличавшейся от школы солдатской.} над Дворцесоседственные ваши Лицеи {Царскосельский лицей, как известно, помещен был во флигеле Царскосельского дворца.}, все, кажется, не надлежало бы Тебе убить меня.
Доколе же будешь томить чувством Единой Твоей не правды.
И паки прошу:
Уготованное в простоте моей Вашему Императорскому Величеству Слово удостоить Высочайшего смотрения.
Затем в "деле" следуют несколько листов грубой синей бумаги (с водяным знаком 1832 г.), на которых находятся следующие рассуждения, совсем уже безумные, в коих какая-то мысль, какое-то сознание только слабо брезжут:
Как стоит сия необъятная громада, вмещающая в себе миллионы лиц, племена и языки -- Царством именуемая.
Что каждый человек в сравнении с нею!
Он беспомощен поколебать ее, ни исправить, не успокоить.
Бог, Существо вечное, и яко Единый Сущий, непостижимое и недоступное, произвел ее, содержит и вращает.
Нет другой Воли и быть не может.
Такая ли слабая тварь, как человек, может иметь Самостоятельную Волю?
Сего Бога мысли прокаляются жизнью народов. Но кто уразумел их и постигнул.
Мнить, что действие Его может быть предусмотрено и отвращено -- суетно.
Где древняя политика мудрых? Не стало Египта, не стало Рима. Цыганы да Тальянцы шатаются, как тени, во свидетельство и обличение тщеты ее.
Но сей Бог, как открывает святая наша Вера, столько благ и человеколюбив, что благоволил быть издревле в общении с людьми.
Он давал Тиру и Ниневии просвещенных Сиянием своим Послов от себя и блюстителей.
Помазывал Пророков Израиля.
Послал в мир Единородного Сына Своего.
Исполнил Духом Святым Его Апостолов.
И так довел до человека Слово жизни, ведение правды и истины.
На сих столпах созидать советует.
Как это было?-- Он брал Себе всю Волю у человека и заменял ее в нем Своею Волею, просветлил мысль, слово, разум, воображение, память, взор и слух, выведя из всех переделов и поставив в подобие вечного своего Бытия.
Что видимо из вне?
Люди обыкновенно не понимали и не веровали.
Не понимали, что это точно то же самое, чего они алкают и чем они наслаждаются, в состоянии безмерно благом и совершенно светлом.
Что глаголы сих людей, по верности Божества Слову, суть то самое, что все мучители чтут под именем Высокого и Граций.
Направляют Дух к пользе прочной и истинной, к Царству совершенному и неразрушимому, во всяком терпении и снисхождении.
Что их грубое и дерзновенное надлежало бы слушать, а не судить мертвыми буквами.
Что никто не может принять их слова и последовать им, кому не дано от Бога.
Кто чужд простого чувства правды и истины.
Им не веровали. Это уже и понимать трудно. Можно ли солгать: Бог говорил со мной.
Кто осмелится притвориться даже простым Царем.
Кто осмелится назвать себя ученым, не быв ученым.
Особливо теперь, когда Европа зорка и не совсем без света.
И я не понимаю, почему мне не верят.
Страшусь даже.
Нельзя представить ниже чувства, как не верить. Солгать что-то лучше.
Не простится человеку тому, говорит Иисус. Вот как Он это чувствовал.
Царю не верить -- Это что-то чудовищное!
Дай тут же знамение --
Да на что знамение. Ум ли тут. Свет ли тут. Опять страх, опять поклонение человека человеку.
Тут опять, чтоб сохранить разум, может Бог поглядеть на Царя. Требуют ли от него: дай сей час:
Вечное вечно.
Человек Божий весь внутрь себя. Лицо Его обращено к Свету, явно ему сияющему, и ухо к Слову, явно с ним беседующему. Но он зрит соотношение; чрез даль бесконечную.
Он есть. В нем Слово. Как искра в булыжнике.
Выкресанная {От слова "кресало",-- коим из кремня высекают искры. Б. М.} волею воспалится, произведет в нем пожар и даст ответ на вопросы. Всегда деятельная и парящая, не почиет прежде, нежели создаст новое:
Как это можно восхитить самозванством?
И сих-то убивали. Задушали тюрьмою.
Если б, например, Апостол Павел не был убит и отвергнут. Он был в Небе, был в Раю. Знал, как язык человеческий расплавляется в Слово, и одними названиями мест мог бы нынешний Царский Свет вознести до ненависти слепоты.
-- -- --
Вслед за этим рассуждением-бредом находим проект указа или рескрипта преосвященному архиерею об образовании Комитета для выслушания "Слова" от Батенькова:
ПРЕОСВЯЩЕННОМУ N. N.
Настоит надобность, дабы избрали Вы Священника, простого, простодушного бельца, ученого, добрых нравов.
К Вам, по повелению моему, присовокуплены будут чиновники:
Один от Департамента Иностранных Дел.
Один от Двора нашего.
Один от Воинских, бывший в действительной битве
и от Академии Художеств один.
Комендант С.-Петербургской Крепости доведет Вас к человеку, у коего есть писанное к Нам Слово, во имя Божие.
Поручаю Вам принять сие Слово, рассмотреть, сличить с писанием. И представить мне в то время, когда сей Комитет из Вас составленный, в докладе по Общей форме, назвать Дверию приимите изящным.
Дань и проч.
Потом -- опять рассуждение, в котором мы подчеркнули некоторые места, имеющие какую-то реальную подкладку:
Что такое Пророк?
Человек, которому Бог давал Слово.
Станем говорить просто как было.
Вот одно дано Слово: Камень. Да уж действительно камень. Оно и оставалось, как младенец во чреве жены.
К сему слову все прочие слова и слышны. По их сочетаниям и размеру.
А поелику человек видит и слышит Словом: то и становились ясными все события жизни.
К сему же Слову уже слышно.
Из вне что говорят и думают или что где происходит. Внутрь -- Глас Божий.
Высший Степень сего небесного дара есть Слово творящее.
Оно-то и есть то самое: никто же взыде на Небо.
С сим Словом нисходит на человека Воля.
Он может уже события переставить и вновь творить.
Себя самого может возносить и пресуществлять.
Изменять глаголемое Слово.
Отсюда проистекли все фразы, тропы и фигуры.
Когда я поравнялся с Гомером {В своей записке, писанной после 1848 г. и опубликованной М. О. Гершензоном, Батеньков, как мы видели, утверждает, что "в генваре или феврале 1828 года последовало действительное наитие духа... С этого времени слагал уже я стихи чрезвычайно сильные и умные. В них развивалась наиболее свобода веры, мысли и гражданского быта; стремление ко слиянию добра и зла в идее жизни" (Русские пропилеи, т. 2, с. 33).}, тогда стало раскрываться, что такое вознести народ.
Когда я поравнялся с Рафаэлем, узнал, что такое быть. Созидал Себя и Слово, они могли переставать быть и умирать.
По сему Слово их широко, трудно в чтении, но на каждом их умирали есть нечто и возвратить силу.
По сему глаголы их и называются животными.
Когда Бог осиявает, тогда все Слово уже ново. Рождается голос.
И раскрывается умный, неистощимый океан.
Здесь все любовь. Тут ли помышлять препинать Царей.
Но не верить Пророку опасно.
Ревнитель Илия словом истребил дом Царский, и слушай, как доселе он славен в народе.
Надобно же его превысить.
Предтеча Иоанн был столько добр, что в Тюрьме Царем убитый, не хотел сказать Слово во зло.
Его ученики, известные Масоны, доселе не сделали никакого зла.
Но их гонит тьма {Батеньков был масоном, вступив в Томскую ложу "Восточного Светила" (1813) и в Петербургскую -- "Избранного Михаила". Масонство сыграло, по его словам, важное значение в его личной жизни: "Пробыв 20 лет в секретном заключении, не имея ни денег, ни живой беседы, чего никто в наше время не мог перенести, не лишась жизни или, по крайней мере, разума, я не имел никакой помощи в жестоких душевных страданиях, пока не отрекся от всего внешнего и не обратился внутрь самого себя. Тогда воспользовался методом масонов к обозрению и устройству представшего мне нового мира. Таким образом укрепил себя и пережил многократные нападения смерти и погибели" (А. Н. Пыпин. Русское масонство. XVIII и первая четверть XIX в. Редакция и примечания Г. В. Вернадского, Пг., 1916, с. 468; здесь, на с. 461--468, напечатано письмо Батенькова к С. В. Ешевскому из Калуги от 20 мая 1863 г. и записка его о старом масонстве).-- Иоанн Креститель считается покровителем масонов. Намекая на преследования масонов, Батеньков вспоминает, вероятно, указ 1822 г. о закрытии лож в России.}.
Власти, погрязшие в сомнениях и подозрениях, не слышат.
Судя людей по внешнему дел их, они оставляют за собою целые громады или необнятые.
И по тому доселе прекрасно с ними говорить во зло.
На этом бы и остановиться.
Брат Бейрон для этого и был послан.
Когда уйдем далеко, драгоценен будет сей слух.
Стать бы Словом теперь прямо к разрушению России.
И утопить оборотной шх#р ее,
На тысячу лет вперед, под осияние Бога Сил.
Для сего бы надобно (только и надобно) освободить Царя и возвысить в чувстве Лез-Маиесте {Т. е. оскорбления Величества. Б. М.}
Государь, ты дурак -- и тут уж кнут. Что это, что это, что это --
Ну если ни запятая, ни двоеточие, ни точка сих слов не разлучают.
Вели разлучить их жизнию.
Половину отдай в рабочие, назови хоть крючок какой; и другую отдай пажам либо фрейлинам.
Да и слушай пока Царствуешь.
Тако глаголет Господь.
Чтоб быть такому царству, как Россия, надобно действительно дойти туда, что быть ему нельзя.
Надобно лицом встретить Смерть Царства.
Ему и теперь быть нельзя, да ето ничево.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Вот то-то оно, оно, оно, оно --
Чтоб каждый брак юноши и девы искал осенения в Венце твоем.
Чтоб длинные, вечерние тени Твоих чертогов были верные часы,
Когда перо потрясется, и Нарышкин --
Или падет Царский Слух венчанного чела --
Когда угол ты сделаешь --
Полу на полу заложишь --
Совьешь в голове рогами до десятка лет Твоей жизни и чревом Царицы к стене --
и через струйку над стулом встретишь свое неделать --
Тогда возложат на Олтарь Твой тельцы.
Ссуди мне, пожалуйста, рублей до пяти. Тяжело все одну кашу.
Отдам -- когда разбогатею.
Упорный, ищешь склон во зло сломить.
Обозрись. Не трепещит ли кровать под Тобою и продходящий по стогнам не играет ли в ровень с высоким Дворцом твоим,
Когда луч ока твоего всю широту окна измеряет.
И отторженный ответствует тяжелому хвосту.
Обращаю впротив и вспять к игривым пестротам Горностая.
Honny soit, qui mal y pense --
Das hatte ich für--7
Я дважды был в Полюсе.
Как?
Силою чувств.
Как?
Ну. Ты понимаешь, помнишь, воображаешь Полюс. И так он в тебе.
Осияй же светом.
Будь: я свержен с престола, я во Аде на тысячу лет. Ну и минуешь льды, остановившие Паррия.
Я приминул тут к Слову: непробудно.
Да. Вить дважды я был --
Ето слово у того самого Полюса, о котором сказал мне в первый раз Титулярный Советник Лафинов.
Другое-то вот что: день и ночь.
А как было?-- плоты гонять.
Тут и уснешь пожалуй -- Вить ты не умеешь читать Доносы.
Я пишу к Тебе -- потому что точно люблю.
Алмаз твоего Скиптра -- пустое. Жизнь Твоего Народа.
Мне бы тебя хоть одиножды убить.
Тогда бы я прах Твой и рассеял.
А чем?-- и подумать нельзя; так мудрено.
Надобно точно знать, на что ты глядел тогда, когда Бог назначил Тебе умереть.
Невероятно, чтоб Пестель знал ето.
Доселе только и открыто --
А я знаю, что ето широко.
До селе не с кем и подумать, о Цареубийстве.
Как бы нам, как бы нам, как бы нам.
В боге всегда ищи зачинщика.
и _с_о_з_л_о_у_м_ы_ш_л_е_н_н_и_к_а.
Ежели позвать Тебя на трубку табаку; то пожалуй и не помиримся.
Тогда возложат на Олтарь Твой тельцы.
Смотри же не отстань. Видишь уже где Тайное Общество.
Им легко. У них нет ни тюрьмы, ни
А забота каждый день -- о хлебе и о сапогах. Ето не шутка.
Разве подписками -- то ты их уничтожил.
Да вить их много -- -- -- ето -- да слов-то Ты так не говоришь.
(Поверь, Николай Павлович, по ниточке уж разобрали Тебя) {Зачеркнуто.}.
(И ежели не убьют -- трудно Тебе будет) {То же.}.
Почему ты думаешь, что Глаз вернее Ума.
В России сколько Глаз, столько и Ум.
Заставь работать весь Петербург -- не сроют ли Пулкову Гору. Но ето не едино и не вдруг и потому не столько сильно как слово.
Могу убо и я из тюрьмы моей переставить Пулкову Гору.
Вот и переставил -- слушай.
Как же не могу сладить и Стратановичевы -- -- --
Смотритель не ждет. Поневоле перестаю {Это все написано на одном листе бумаги, вшитом в "дело" неправильно; мы воспроизводим здесь записку так, как следовало ее подшить: сперва л. 9--9 об., а потом -- 8--8 об.}.
* * *
Отправив свой пакет на имя государя и не получая ответа на него, Батеньков не успокаивался; 19 февраля 1835 г. Сукин писал Бенкендорфу секретное письмо (No 22), в котором сообщал своему шефу: "Смотритель Алексеевского равелина капитан Яблонский представил мне пакет на Высочайшее имя Государя Императора от содержащегося в том равелине арестанта Батенькова {Письмо писано писарем, имя же Батенькова вписано после -- рукою самого Сукина.}, которой, отдавая пакет смотрителю, сказал, что сие написал он в дополнение к последнему письму его, отправленному на Высочайшее имя Его Императорского Величества. Вследствие личного вчерашний день объяснения моего об оном Вашему Сиятельству, пакет сей при сем к вам, М. Г., препровождая, имею честь быть" и т. д.
В этом, втором, пакете было две записки Батенькова, из коих на первой сделаны следующие пометки рукою управляющего III Отделением А. Н. Мордвинова: карандашом -- "Это принадлежит к отношению коменданта Сукина с препревождением бумаг Батенькова" и "Убрать" и чернилами: "Доложено Государю". Обе записки писаны чрезвычайно нервным, торопливым почерком, видимо, в большом душевном волнении. Приведем начало первой, наиболее страшной по бессмыслице записки, из которого будет вполне ясно, что это -- бред сумасшедшего:
Вот посылаю Тебе Лекарство
Не ищи в Старом Уложении.
§ . Лез Маяста --
Вот какой ето род дел:
1) Превысить Царя Словом и делом.
2) Похитить Тайну Царского Часа.
3) Вступить с Царем в родство по крови и телу.
4) Стать в Угроз Царю.
5) Принять Слово другови Царя.
6) Оставить Царское Слово в бездействии.
7) Сказать Царю Слово на всегда незабвенное.
8) Открыть тайну Царского ложа.
§ . Дела начинаются там, когда по сошествии Духа Святого человек в Слове о событиях минувшей Его жизни, прямо-ли сводимых к настоящему дню, или чрез протав к примете творящего Слова, дошедшей памятью порока или действительной смерти, остановится честолюбием и чувством высокого {Сюда отнесена выноска на поле: Праведного, святого, остановится.} на мысли, к вышеозначенному роду дел принадлежащей и на деле преступит закон./либо и не преступит закона.
§ . Человек сей, по первому его о том признанию, должен быть немедленно Арестован и представлен Императорскому Величеству, со всеми Его бумагами.
§ . Если он был член Тайного Общества -- да отречется.
§ . Если он принадлежал Тайному Обществу и во внутреннем чувстве не далее каменной головы, а глазом, разум, не разумеет растирать,-- тогда давать ему при Аресте Слово, к произнесению пред Императорским Величеством.
§ . Если же пред тем прикосновен был к делам сего рода. Тогда в одну сторону когда к чувству прикосновения ум за разум заходится, то продолжать дело до толе пока п. . . . . {Неприличное слово.} / еще не произнесено станет {Здесь выноска на поле: "в Уголовных делах ето иначе".} лезвеем.
Когда в другую сторону прикосновенный остается полоумным, тогда до проявления ему голоса во сне пресечь общение внешней жизни. Пока примет огненной язык или вдохновение Оды.
Вот ето я смотрю со стороны уголовной. В Политическом свете
Одно Целым / смерть Словом во глубине.
Таково же и фальшивые Ассигнации.
Оне должны указать степень, сколько просветить народ.
Я все еще на тебя сержусь --
Ето вить опять надо будет --
Вить все Ум.
Как бы нам с тобой уладиться.........
..........Надобно иметь Царские чувства --
-- -- --
Как послать в каторжную работу человека, который писал законы.
Ето гроб себе рыть.-- Да кто тебя знает, что ты делал.
Вот переход к политике -- Смотри как на царя.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И так далее -- на четырех страницах; выпишем еще самый конец записки, не удерживая красных строк, а отмечая их чертою:
"...Бентам ето слышал.-- Да вот что. Главное. Надобно Слово.-- Дотоле Лез Маясте глядит в раздвоенную красоту честолюбия.-- Но понеже я есм: то и не перестану свидетельствовать.-- Да. Учреждение Императорской фамилии. Слово то у Вас.-- Но едва ли не войдет три или четыре.-- Вот слушая ето к Моисееву закону и выходит такое, как Бентам либо Магницкий.-- Вить ето может быть и бурлак на Волге. Потому на дела и нечево смотреть.-- А там просияли уж дела.-- Сами можем творить Ро-беспиеров.-- Что с Тобой делать. У Тебя только и есть, что убить.-- Оно растворяется в Идеале вечной муки. Смотри как повесили, зуб за зуб и проч." --...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Во второй записке, от февраля 1835 года, среди непонятного бреда -- упоминания о столь близком Батенькову Сперанском:
Царской Дом.
Что ето такое и на что ето?
Да. Там должна быть Пора Царства./Пора
Вот мы в узле, разорвавшем Римскую Империю.
Что же слышно? --
Тут надо чувства --
Тут -- Выше, Светлее, Смиреннее, Многолюбивее, Многолюбезнее, чем был Константин,
Великий, Равно-Апостольный.
Вот говорят -- отдать до половины Царства.
Шесть миллионов хозяев и миллион Солдат. 6:1. Да и правление еще и Царский дом, ето и двадцать лет не устоит.
Ежели не число, а Слово держит уже,
Тогда все надо искать в Слове.
Сперанский. Да. Сперанский. Вить.
Не захочет же он быть похитителем.
Если б обладая полуцарством {В бытность сибирским генерал-губернатором?} с войсками вошел в Петербург и во дворец. То и тогда в ноги поклонился, яко Старейшему и Государю своему.
И Муравьеву велено было поклониться.
Вот то-то.
Он тех чувств не знает, и там никто не знает его чувств.
Его-то Свет.
Уж не плошки ли зажжены.
Дальше. Мы уж знаем. У Хивинского Хана еще яснее.
Ты думаешь легко учить Царей.
Надобно, чтоб кровать вертелась над тобой; когда пошлю ноту. А в лицо говорить стану -- ето громы.
Ваше Величество. Ваше Величество.
Ну и спустят, как кораблик.
Вот тут, возле меня, человек, в коем проявился уже Дух.
Надобно бы взять во дворец и смотреть! Вот какое оно.
Дух-то. А тут. Молчи. Связать его..."
И дальше все в том же роде. Приведем лишь самый конец, достойный вопля Поприщина:
"...Милой бесчастной -- Доколе ты будешь страдать.-- Как могло быть, что на двадесятом годе твоей жизни -- Не нашлось от Солдата до Царя -- Кто бы тебя понял".
Любопытно, что вышеприведенное место с упоминанием о Сперанском отчеркнуто по полю карандашом,-- вероятно, тем же Мордвиновым.
* * *
За этими записками Батенькова в деле о нем снова жуткое молчание на протяжении... десяти лет! Узник снова забыт, он сам не подает о себе признаков жизни -- молчит, но еще живет и мыслит. Вот что сообщал 14 января 1845 года секретным рапортом за No 8 на имя вновь назначенного шефа жандармов генерал-адъютанта графа-Алексея Федоровича Орлова комендант С.-Петербургской крепости генерал от инфантерии Иван Никитич Скобелев (известный писатель-инвалид, "отец и командир", как он любил называть своих начальников и самого себя) {Дед знаменитого "белого генерала" М. Д. Скобелева, известный своим доносом на юного Пушкина. О нем см. очерк И. А. Кубасова "И. Н. Скобелев" в "Рус. ст[арине]", 1900, No2 и 3 и отд. отт. Он был назначен комендантом крепости 8 июня 1839 г., после чего, очевидно, и познакомился с Батеньковым, если не знал его раньше.}. "Имея честь покорнейше представить в оригинале записку из равелина No 5-го, докладывая при том: что Журнал христианского чтения постоянно выписывается и что Библия на всех возможных языках ему вручена, чем единственно ограничивается власть моя и моих предместников. И потому просьба его повергается в рассмотрение и разрешение Вашего Сиятельства".
Орлов или докладывавший ему чиновник сделали на рапорте этом резолюцию: "записку", которая находится тут же. Записка самого Батенькова, писанная им собственноручно -- твердым, спокойным почерком,-- обращена к И. Н. Скобелеву и составлена в следующих выражениях:
12 Января 1845.
В продолжении нескольких лет выписывался здесь журнал для чтения, и по временам покупаемы были и другие книги.
Сему небогатому средству помогали иногда Гг. Коменданты и Плац-Майоры присылкою нескольких собственных книг.
Библию прочитал я уже более ста раз, а также и все книги, какие здесь были, не единожды.
И так терплю в этом нужду.
Для облегчения печальных моих чувств желал бы я переменить чтение.
Посему обращаюсь к Вашему Высокопревосходительству с покорнейшей просьбой: явите добрую волю, разрешив выписать на наступивший 1845 год Журнал: Отечественные Записки с принадлежащей к ним Литературной Газетой.
Вы будете чрезмерно милостивы, ежели прикажете, хотя на первую половину года, присовокупить Газету Русский Инвалид. И желал бы я еще прочитать какой-нибудь Министерский (казенный) журнал. Например Журнал Министерства Внутренних Дел.
Все это не может стоить дороже 50 руб. сер[ебром].
Примите при сем случае уверение в искреннем моем к особе Вашей почтении и любви, и в беспрестанных о вас молитвах Богу.
В составленной Канцелярией III Отделения записке о Батенькове была сделана краткая о нем справка из "Алфавита" декабристов, причем было прибавлено, что "причины, по которым Батеньков не был отправлен в Сибирь и заключен в крепость, 3 Отделению неизвестны", а затем дана выписка из "дела" с упоминанием о намерении Батенькова в 1828 г. голодом и бессонницей лишить себя жизни и о подаче им в 1835 г. пакетов на имя государя с записками "бессвязного и запутанного содержания, обнаруживающими в нем явное помешательство ума"; в заключение было указано, что "не только одного разряда с Батеньковым, но все государственные преступники даже 2 и 1 разрядов находятся на поселении -- одни с 1839, а другие еще с 1835 года".
На соответствующем всеподданнейшем докладе графа А. Ф. Орлова, приобщенном к "делу", рукою его написано: "Высочайше позволяется", а рукою Л. В. Дубельта поставлена дата: "18 янв. 1845 г." Уже на следующий день Скобелев был уведомлен письмом графа Орлова за No 99 о разрешении выписать для Батенькова "Отечественные записки", "Литературную газету" {О чтении в крепости "Литературной газеты" Батеньков вспоминал впоследствии в письме своем к Н. С. Кашкину из Калуги в апреле 1858 г. Оно опубликовано нами в ж[урнале] "Голос минувшего", 1914, No 1, с. 280--282 (со снимком с портрета Батенькова).}, "Русский инвалид" и "Журнал Министерства внутренних дел".
По странной случайности те хранящиеся ныне в Пушкинском доме писания Батенькова, которые в 1889 г. находились в распоряжении "Русской старины" и с которыми так желали ознакомиться П. А. Висковатов и М. О. Гершензон, относятся как раз к январю 1845 года, когда Батеньков писал свою столь правильно и вразумительно составленную просьбу о выписке для него журналов и газет, и продолжаются до октября этого года {Писания эти занимают 4 тетради писчей бумаги, по 12 листов в каждой, и составляют всего 48 (а не 40) листов, мелко исписанных бледными чернилами, с многочисленными позднейшими поправками, приписками и дополнениями.}. Но, ознакомившись с этими писаниями, нельзя прийти к иному заключению, чем то, к которому пришел автор статьи о Батенькове в "Русской старине" 1889 года И. И. Ореус, писавший: "Памятником умственных упражнений Батенькова случайно сохранилась толстая, в 40 писанных листов тетрадь, в которую заносил он мысли или, лучше сказать, обрывки мыслей, накопившихся у него в голове. Предметом рассуждений являются тут вопросы политические, административные, философские... но, увы! ознакомление с этими записками приводит лишь к убеждению, что 20-тилетнее одиночное заключение сделало свое дело, и что стройный ход мозговой работы у несчастного узника иногда прерывался... да и немудрено!" {T. LXIII, авг, с. 329.}
И действительно, это тот же бред сумасшедшего, образцы которого, относящиеся еще к 1835 году, мы привели выше. Таким образом, напрасны обвинения в невежестве, высказанные М. О. Гершензоном по адресу биографа Батенькова, не приведшего этих записей в своей о нем статье, а ограничившегося лишь вышеприведенной их характеристикой. В доказательство приведем несколько выписок. Вот, например, начало 1-й тетради:
Генварь
1845.
К Науке принадлежит:
1. Древние смотрели на это же видимое Небо.
А иначе мыслили.
C другой стороны мыслили. мысль/мыслили . . .
Должно удивляться, как могли они познать Небо.
Всегда подобало быть разуму и по тому всегда была Наука.
Если бы Моисей, вместо писанного закона, который вообще невозможен, постановил, что народу Божию не нужен закон, то мы теперь положительным путем пришли бы к понятию той потребности порядка, которую тщетно силились отвратить
законом.
Древние... делали... вообще худо и для нас бесполезно, часто обременительно (обыкновенно... все... повелевали всем потомкам). Стоят упрека, а в мысли они стояли ближе к истоку (*).
Удивляться должно: Это не то, что им инструментов недоставало. Мы никак бы не могли, по образу жизни нашей, познать это небо, и так они для нас начали.
Трудно за что-нибудь приниматься.
Работать в идеале.
И посылать Дух на дело.
В древних та идея свободно и развивалась, которая была в них.
Им надо было мыслить о Небе... Они все занимались Небом.
Как это мудрено, чтобы выразить, что хочу сказать, надобно бы разделить пополам и на другой половине написать диаметрально противно. Но не выразить момента ./. ./.
Наши мысли преходят в обществе. Мыслью древних Бог занимался. Наша мысль вся лежит на земле.
Около Рождества Христова цикл тот кончен. Она вся стоит еще в Китае и Японии. Уже зрелая и перезрелая.
Новый мир, начиная от Карла-Магна, идет уже от разума.
(* Под именем древних я разумею народы до Рождества Христова. Не люблю называть древними время Римских Императоров. [Примеч. Батенькова])
Далее все в этом же роде; чтение мелко исписанных страниц, порожденных больным мозгом узника, производит невыразимо тяжелое впечатление, перед которым ничто впечатление от записо