Спешнев Иван. Забытая экспедиция

Речь идет об экспедиции Шестакова - Павлуцкого в период между двумя экспедициями Беринга-Чирикова-Шпанберга, когда была открыта Аляска и обследовано устье реки Амур, но сведения об этом частично бесследно пропали, частично обнаружились слишком поздно для тех, кто осуществлял географические открытия, признанные впоследствии великими.

ЗАБЫТАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ.

Всех героев этого очерка, оставшихся навсегда в истории великих географических открытий, а также в камчатских именах и фамилиях, объединил человек, которому удалось по тем временам просто невозможное — он был по монаршей милости произведен в высшее должностное лицо всей Северо-Восточной, еще неизведанной, части Российской империи, убедив петербургских чиновников в том, что ему известны пути — дороги в «незнаемые» земли, продемонстрировав в столице карту, какую здесь еще не видели. В 1725 г. (между 18 и 20 июля) якутский казачий голова Афанасий Федотович Шестаков прибыл к главному командиру Кронштадта вице-адмиралу П. И. Сиверсу, рассказал о Сибири, Камчатке и Японских островах и показал карту северо-восточной Сибири, составленную по его указанию на основании рассказов местного населения и описи, сделанной И. М. Евреиновым и Ф. Ф. Лужиным. П. И. Сиверс рекомендовал А. Ф. Шестакова А. Д. Меншикову (ЦГАВМФ, ф. 315, оп. 1, д. 534, л. 4).
В 1727 году якутский казачий голова Афанасий Шестаков начал свой поход.
А 14 марта 1730 года он его закончил на реке Эгач, которая с той поры зовется рекой Шеестакова, ибо сложил Афанасий Федотович свою голову именно на ее берегах, будучи на голову разбитый чукчами.
Но дело, замышленное им и поддержанное вельможами, продолжалось и принесло несомненный успех... если бы... Впрочем, об этом-то и пойдет у нас речь.

Перед Шестаковым были поставлены не только очень серьезные государственные задачи по продвижению россиян «встречь солнцу» и изысканию для государства новых земель, но и другие не менее серьезные, а может быть, судя по обстановке, и более первостепенные и значительные -- по приведению инородцев под высокую государеву руку. Для решения этих задач ему были предоставлены все необходимые для этого средства. Но кто же мог предполагать, что Шестаков столкнется с силой, которой не сможет противопоставить ни лучший по тем временам тихоокеанский флот России, ни огнестрельное оружие, ни обученных солдат из Тобольского драгунского полка, ни закаленных в дальних походах казаков, собранных со всех сибирских острогов. И этой силой были как раз те инородцы, которых практически беспрепятственно покоряли до этого россияне, стремительно продвигаясь от Уральского камня до берегов Великого океана. И хотя географические результаты экспедиции Шестакова будут ошеломляющими по своим успехам (открытие Америки, промеры устья Амура, описание побережья Охотского и Берингова морей), о них станет известно только тогда, когда этими путями-дорогами пройдут другие. Экспедиция окажется забытой и современниками, и потомками. Потому что ее след в истории окажется настолько кровавым, что современники предпочтут о нем забыть, а потомки не захотят вспоминать.
И большинство из наших героев этого очерка, совершив то, что почитается отечественной историей за подвиг первооткрывателей, примут смерть (либо мученическую, либо в бою) или долгие годы проведут за решетками казенок, будучи под следствием «по государеву слову и делу».
Конечно, было бы просто объяснить этот факт тем, что Россия посылала на восток всякое отребье, которое или гибло в бою, захватывая чужие земли, или заканчивало жизнь на каторге за то, что преступало законы государства Российского — грабило, убивало, насиловало...
История покорения Сибирского царства полна примеров, которыми мы могли бы легко доказать, что такое объяснение вполне заслуживает нашего внимания. Но не все так просто — жизнь гораздо сложнее привычных повседневных формул. И нам еще придется в этом убедиться не раз.
А пока представим наших героев.
Афанасий Шестаков — якутский казачий голова, руководитель экспедиции, комиандир всего Северо-Востока России.
Его первый помощник по сухопутной части экспедиции — капитан Тобольского драгунского полка Дмитрий Иванович Павлуцкий. Из ссыльных поляков, как и Иван Петрович Козыревский, монах Игнатий, первооткрыватель Курильских островов, по собственной воле примкнувший к экспедиции.
Помощники по морской части — штурман Якоб (Яков) Генс, голландец на русской службе, подштурман Иван Федоров, геодезист Михаил Гвоздев, ботовых дел подмастерье (инженер-судостроитель) Иван Спешнев, который присоединился к партии в Казани (6 сентября 1727 года). Нужно сразу подчеркнуть, что это были люди, которые входили в морскую элиту России и были не простыми людьми по происхождению. Геодезист Михаил Спиридонович Гвоздев, хотя и был по происхождению «из солдатских детей», но его отец служил в лейб-гвардии его императорского величества Семеновском полку, и потому Михаила направили сначала в Московскую математико-навигацкую школу, а потом в Морскую академию в Санкт-Петербург. Стоит вспомнить, как император Петр Первый направлял лучших боярских недорослей учиться различным наукам за границу — и в первую очередь учиться строительству морских судов. Откроем самую высокоразрядную для дворянской элиты той поры «Бархатную книгу» и узнаем, что Спешневы —дворянский род, восходящий к началу XVI в. Семен Григорьевич Спешнев был головой стрелецким; убит под Астраханью в 1591 г. Иван Спешнев был воеводой в Новодевичьем монастыре (1616), Михайло Иванович Спешнев, в 1617 - 1639 гг. - в Данкове, Козлове, Коломне и Великом Устюге, Фрол-Чегодай Васильевич Спешнев - в Новосили (1632 - 33) и у Воцкой Засеки (1639), Осип Иванович Спешнев - воеводой в Луху и Кокшайске (1655 - 57), Григорий Силич - на Короче, в Усмани и Ефремове (1663 - 80). В XVII в. многие Спешневы служили стольниками и стряпчими. Иван Федоров учился в навигацкой школе вместе с другим хорошо известным на Камчатке мореплавателем, Дмитрием Овцыным, который происходил, как и Иван Спешнев, из старинного боярского рода.
То есть, повторяю, это была морская элита России, которую олицетворяют такие имена сокурсников Федорова - Гвоздева, как Федор Лужин, Степан Малыгин Малыгин и последующие поколения мореплавателей и морских офицеров, обучавшихся в навигацкой школе, Морской академии, морском кадетском корпусе, подвигами которых гордится весь мир, так как они были первопроходцами.
Что же касается Якова Генса, то и в этом случае выясняется, что на морскую службу в Россию приглашались отнюдь не худшие иностранные моряки — вспомнить Витуса Беринга, Свена Вакселя, Мартына Шпанберга.
У Павлуцкого под ружьем было 400 солдат и казаков.
В распоряжение Шестакова для морских вояжей были предоставлены два построенных судна -- «Фортуна» и знаменитый «Святой Гавриил», на котором Витус Беринг совершил свой первый поход. И два судна для экспедиции должен был построить Иван Спешнев (и он их построил в 1729 году – малый бот «Лев» и большой бот «Восточный Гавриил»). Все четыре судна были полностью укомплектованы экипажами, в том числе и опытными матросами, такими как Лаврентий Сметанин и Лаврентий Петров (хотя тот был поначалу при Шестакове больше по хозяйской части).
То есть для этой экспедиции были подобраны незаурядные личности, что в скором времени и стало первым камнем преткновения для решения общих задач, -- каждый мнил себя первым начальником. И в результате случился тот камнепад, которых похоронил под собою всех.
Сначала разошлись в разные стороны (и характером, и судьбой) Афанасий Шестаков и Дмитрий Павлуцкий. Шестаков на «Восточном Гаврииле» пошел через северную часть Охотского моря в земли пенжинских коряков, чтобы, устроив остроги на реках Пенжине и Олюторке, примирить ясашных инородцев, а потом дойти до Анадырской крепости, чтобы здесь вплотную "заняться немирными" чукчами— и погиб в первом же бою, не дойдя и до Пенжины. Осталось лишь имя на карте. Правда, 11 марта, за три дня до трагической гибели, Шестаков успел дать последнее распоряжение для морской части экспедиции – идти к Большой Земле.
Но эта вражда уже имела большие последствия: Афанасий Шестаков приблизил к себе и власти матросов (а Лаврентий Петров вообще был наделен правами непосредственного его помощника, который после смерти головы объявил себя главным начальником Тауйского острога, где зимовал по приказу Шестакова, а потом, боясь ответственности за многочисленные злоупотребления пытался бежать из острога), а на стороне Павлуцкого находились Я. Генс и И. Спешнев (а Гвоздев находился в непосредственном подчинении Дмитрия Ивановича).
Потом рассорились между собой руководители сухопутной и морской части экспедиции — Дмитрий Павлуцкий и Яков Генс. Штурман Генс отправился на Камчатку на «Восточном Гаврииле» и разбил судно. Капитан Павлуцкий повел свой отряд на Чукотку — и безнадежно застрял там на долгие годы вплоть до своей героической гибели у горы, которую чукчи назвали потом Майорской — по чину, который имел к 1747 году, дате своей смерти, драгунский офицер Павлуцкий.
Яков Генс в 1731 году готовит к морскому походу в будущее Берингово (а тогда Анадырское) море «Святой Гавриил», который и совершит в конце концов все те открытия, которые обессмертят имена всех, без исключения, членов экспедиции Шестакова, но ему самому не удастся совершить великое географическое открытие — не успеет бот выйти из устья реки Камчатки, как вернется из-за «противного ветра», а тут будет уже ждать известие от казаков о камчадалах, которые подняли знаменитый свой бунт, писать о котором намеревался даже великий Пушкин.
Бунт будет подавлен. Особо отличится при этом ботовых дел подмастерье, будущий соправитель Камчатки, Иван Спешнев. Для проведения расследования по бунту, который будет назван Харчинским по имени его вождя Федора Харчина, отозван с Чукотки капитан Павлуцкий, а из Якутска командирован на Камчатку Якутского полка майор Василий Мерлин.
Следователи не только выясняли причины бунта, но и проводили расследование как, кто и где этот бунт подавлял и кто, что и сколько с этого поимел. Злоупотребления, как выяснилось, носили тотальный, крупномасштабный и изуверский характер. Об этом очень подробно написано и у Крашенинникова, и у Стеллера в их «Описаниях земли Камчатки», и у Окуня в его «Колониальной политике царизма...».
И «заводчики», и виновники бунта, и те, кто нагрел на бунте руки были жестоко наказаны — повешены, биты кнутом, сосланы в дальние сибирские остроги (если что-то считать дальним после Камчатки).
И Спешнев, и Гвоздев не были обвинены ни в одном из перечисленных грехов и, начиная со злополучного дня начала бунта, продолжали оставаться в Камчатке, восстанавливая из пепла на новом месте Нижнекамчатский острог и подготавливая к морскому походу бот «Святой Гавриил», с которого никто не снимал задачи, которую история позже сформулирует, как открытие северо-западного побережья Америки.
Но штурман Яков Генс, не выдержав навалившихся на него испытаний,опасно заболел и ослеп.
Подштурман Иван Федоров не мог ходить -- отказывала пораженная огромной открывшейся язвой правая нога.
Оставались геодезист Михаил Гвоздев, опытный архангелогородский мореход Кондратий Мошков, четыре матроса — в том числе Лаврентий Сметанин и Лаврентий Петров, и камчатские «служилые» -- И. Портнягин, Е. Пермяков, Л. Поляков и другие, готовые отправиться туда, где не так и давно уже побывал «Святой Гавриил» под командованием лучших тихоокеанских моряков России — Витуса Беринга, Алексея Чирикова и Мартына Шпанберга.
Иван Федоров, несмотря на болезнь и немочь, возглавил этот поход. И как сегодня не спорят специалисты о том, кто был в этом походе главным, спор не стоит и выеденного яйца, потому что было совершено открытие, имеющего мировое значение, которое сделало всех без исключения, кто находился на борту «Святого Гавриила» знаменитыми мореплавателями-первопроходцами, потому что оно состоялось как результат их труда, их отваги и мужества, несмотря на все перенесенные ими лишения и трудности.
Хотя трудности и лишения, оказывается, только еще начинались.
По одной из версий смертельно больной подштурман Иван Федоров отправился в тот вояж только потому, что в капитанской каюте «Святого Гавриила» ему было гораздо комфортнее, чем в избе нижнекамчатского казака, где он вынужден был поселиться и терпеть все мытарства и издевательства со стьороны хозяина. Это не слухи — об этом имеются документальные свидетельства самого Федорова и мы можем представить себе ту житейскую обстановку на Камчатке, в которой приходилось не только жить, но и служить нашим героям.
Иван Федоров по возвращении из похода умер.
Михаил Гвоздев и Иван Спешнев были назначены соправителями Камчатки (руководителями Камчатской партии), но ненадолго. Во-первых, с возвращением майора Павлуцкого на Чукотку значение этой партии резко снижается. А, во-вторых, в отношении всех троих оставшихся руководителей партии (в том числе и Генса) было заявлено «слово и дело», а это никогда и не для кого добром в России не кончалось. Автором доноса (навета, как позже выяснилось) были матрос Петров и казак Скурихин, оба со «Святого Гавриила».
Штурман Генс, геодезист Гвоздев и судостроитель Спешнев в 1735 году были высланы под караулом в Иркутск. В Якутске у Гвоздева отобрали все казенные бумаги, в том числе и карту.
Затем Генс и Гвоздев были отправлен в Тобольск, где Генс умер в 1737 году, будучи «на поруках».
Иван Спешнев был оправдан... в 1739 году. 30 октября этого года Сибирский приказ «санкционировал выдачу всех отобранных у рнего различных товаров, а через месяц указал сибирскому губернатору «о даче отправляющемуся в Санкт-Питербурх в Адмиралтейскую коллегию бывшему в Камчатской экспедиции ботового и шлюпочного дела подмастерью Ивану Спешневу на две ямские подводы денег» 5 рублей 31 копейку».
Что же касается Генса и Гвоздева, обвиняемых в государственных преступлениях «по первому и третьему пунктам», то матрос Лаврентий Петров признался в лжесвидетельствовании. О дальнейшей его судьбе сообщает Л.А. Гольденберг: «Согласно указа 11 октября 1733 г. за ложный донос Петрова в Москве прогнали пять раз сквозь строй из 500 солдат. Для определения матроса к дальнейшей службе 20 ноября 1736 г. он был прислан в Адмиралтейств-коллегию, а оттуда 16 декабря того же года был направлен в Кронштадт».
Но на судьбе невиновного Генса не отразилось никак — в 1737 году он умер, будучи еще под следствием. Но отразилось на судьбе Гвоздева: Лаврентий Петров за ложный донос был заключен в Кронштадтскую крепость. Находясь там, 9 февраля 1738 г. он подал командиру Кронштадтского порта доношение о плавании вместе с М. С. Гвоздевым и И. Федоровым к берегам Америки и необыкновенном богатстве пушнины на открытых ими землях. Доношение заинтересовало Адмиралтейств-коллегию и14 февраля 1738 года на ее заседании принято решение о Генсе и Гвоздеве: «...ежели содержутся, ис под караула освободить и, выдав подлежащее им жалованье, Генса отправить по-прежнему в Камчатскую экспедицию к капитан-командору Берингу, а геодезиста Гвоздева, где он обретаетца, в прежнюю команду при указех немедленно». Только через несколько лет после смерти мужа вдова Мария Генс «для сущей ее с малолетними детьми бедности» получила через Адмиралтейств-коллегию жалованье, причитающееся штурману за 1735 год.
Гвоздев был освобожден из-под стражи только в июле 1738 года и отправлен служить в Охотск. В 1740 году, обиженный тем что он обойден «безвинно» в жалованьях и чинах, он пишет челобитную на имя Анны Иоанновны. Ответа не последовало. Промолчала и Адмиралтействз-коллегия, куда он тоже попытался обратиться с «нижайшей» просьбой о милосердии.
Об открытии им совместно с экипажем «Святого Гавриила» Америки Гвоздев даже не заикался — разве можно о таком говорить в присутствии Беринга, Чирикова и Шпанберга, на экспедицию под руководством которых была затрачена уйма средств.
Ситуация усугублялась еще и тем, что вместе с Берингом полномочия по управлению Северо-Востоком России (Охотским портом) имел еще один весьма незаурядный и очень на всех обиженный человек — особа, действительно, весьма приближенная к императору, один из фаворитов Петра Первого Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев, сосланный в Сибирь всесильным князем Александром Меньшиковым, не желавшего делить власть с конкурентами. А затем эту власть получил и другой бывший фаворит императора и незадачливый зять Меньшикова Девиер, у которого также были весьма сложные отношения с руководителями Второй Камчатской экспедиции.
Но неожиданно для всех (как это часто бывает в России) истина все-таки открылась — ссыльный Скурихин (тот самый, что писал ложный донос на Спешнева и за что сам же и пострадал, как и Петров) написал новый, теперь уже чистосердечный донос на Гвоздева. Это произошло в апреле 1741 года в канцелярии Охотского порта — тот есть почти через девять лет (1732 г.) после похода к берегам Америки.
И сразу возник преогромный интерес к этому походу, а главное к бумагам и картам побережья Чукотки и Аляски во всех губернских и столичных инстанциях, так как Чукотка оставалась после подавления Харчинского бунта на Камчатке самым болевым местом на Северо-Востоке России, где не прекращались боевые действия. Но в Якутске обнаружить казенные бумаги не удалось. Без пропавшего вахтенного журнала воссоздать карту Гвоздев не мог. Девиер, которому было поручено исследовать и доложить результаты того похода увидел во всем этом «и злости и с упрямством к команде противности».
По инициативе М. Шпанберга Гвоздева 14 июля 1741 года зачисляют геодезистом во Вторую Камчатскую экспедици, готовясь, по всей видимости, повторить поход Федорова-Гвоздева-Мошкова к берегам Большой Земли.
Одновременно активизируется деятельность Анадырской партии, чтобы получить новые сведения о Большой Земле — Аляске.
Но в 1743 году деятельность Второй Камчатской экспедиции прекращена.
В 1750 году Михаил Спиридорнович добивается многочисленными прошениями повышения в чине — становится геодезии подпоручиком.К этому времени на основании личного журнала подштурмана Федорова, все эти годы хранящегося у рудознатца Гордеболя, совместными усилиями с другими участниками Камчатской экспедиции создана карта похода 1732 года. Но и ей суждено было пропасть. Позже материалы об этой экспедиции нашлись... во Франции.
Последующие годы Михаил Гвоздев служит геодезистом в Иркутске.
В июне 1758 года он подает челобитную на имя Елизаветы Петровны с просьбой об отставке -- «из-за болезней, старости и долговременных трудов». Просьбу ветерана уважили. О последних годах его жизни пока нет никаких сведений — по всей видимости, умер в безвестности.