СЕЛИВАНОВЫ

Большая семья большерецких казаков, особенно прославившаяся в русско-японскую войну 1904-1905 гг.

Семья камчатских учителей Селивановых, подарившей полуострову прекрасную писательницу Наталью Николаевну Селиванову, члена Союза писателей России.

Но разговор о Селивановых мы начнем с Сергея Афанасьевича -- одного из первых камчатских комсомольцев. http://www.npacific.ru/np/library/publikacii/potomki/potomok.htm

ПОТОМОК ПЕРВОПРОХОДЦЕВ

--------------------------------------------------------------------------------

Он родился почти с новым веком: восьмого сентября тысяча девятьсот первого года. В семье казака. И после смерти отца сам стал, как это было положено, казаком Камчатской команды. Казаком потомственным, чей род пустил корень в этой дальней земле лет, может, двести назад, возможно даже с тех пор, как привел сотник Тимофей Кобелев первый отряд поселенцев на Камчатку, которые, отстроив здесь крепости-остроги, осели в здешней земле, собирая ясак в казну государеву и собственную с непокорных ительменских родов.
А через двести лет инородцы-камчадалы сами ясак платили исправно и вовремя, без роптаний несли повинности, и властительными чиновниками жестоко эксплуатировалось теперь небольшое число оставшихся на полуострове казаков, рожденных от ительменских мамок: и с почтой они маялись, сопровождая на батах или собачьих нартах ее из Петропавловска в казачьи села — Усть-Камчатск, Тигиль, Ново-Маринский пост (Анадырь), Якутск и обратно — за тысячи верст. Охраняя ясак, выезжали за море-океан, в порту несли охрану казенных складов, на мысе Лопатка — бобровых лежбищ, а то и просто в денщиках прислуживали у начальства окружного или губернаторского, всюду терпеливо снося муштровку, зуботычины и холодный карцер. И все — за «шинелку» с погонами, паек и штаны с лампасами.
И несли свою службу каторжную, не подозревая даже о золотых денечках патриархов их старинных казачьих родов, и вставали на смену отцам, верные присяге своей и долгу перед царем-батюшкой...
Но вот свергли царя-батюшку, и шестнадцатилетний Сергей Селиванов попал в водоворот таких событий, о которых сегодня трудно говорить объективно. Поэтому мы продолжаем этот и последующий свой рассказ о гражданской войне и Советской Камчатке на основе того, что говорили о себе в восьмидесятых годах, когда и были написаны эти очерки, сами герои: в газетных ли статьях, при встрече с автором, или говорили и оценивали моих героев и их поступки самые близкие для них люди. А история потом разберется: кто был или не был прав...

* * *
Восемнадцатый год... Камчаткой управляет колчаковский ставленник Червлянский. Коммунисты в глубоком подполье. Их здесь не так уж и много — ведь главные события гражданской войны решаются сейчас на материке.
Белякам здесь бояться особо-то и некого. Червлянский и иже с ним спокойны. Камчадальское население за эти два века приручено, по их мнению, к такому покорству, что вряд-ли в чью инородческую голову придет мыслишка о свергнутых большевистских Советах. А придет — хватит здесь штыков, чтоб ее, каналью, оттуда ковырнуть. А еще где зашевелится — своими же руками и продырявят камчадалы эту голову: для того и создается в Петропавловске Камчатская военная команда из инородцев. Скорее же всего никого дела этой команде на Камчатке не найдется — так что отправим-ка этих камчадалов помогать адмиралу Колчаку в Сибири. Здесь же и милиции своей хватит: вооружены до зубов, военное дело и солдаты, и казаки знают, а то, что числом их не так много, так ведь и людишек в Петропавловске — раз-два и обчелся. Глубинка камчадальская не в счет — она за горами, за долами, за болотами, в тайге дремучей и тундре... Люди там тоже дремучие: нет им никакого дела до той революции в России, до Ленина и Колчака... Власть для них — кто дерет больше (другой не знают), так что здесь, на Камчатке, можно переждать всю эту революцию и войну гражданскую, как у бога за пазухой....
...Коммунистов в Петропавловске было только двое: Маловечкин и Воловников. И еще один кандидат — Фролов. А задача ставилась серьезная: нужно было сорвать формирование военной команды и завоевать доверие петропавловских милиционеров. Цель везде преследовалась одна — свержение колчаковской власти и установление Советской. А без вооруженных отрядов сделать это было попросту невозможно. Так что другого пути у них не было. И действовать нужно было без проигрыша....
А как? — рассуждали они, собравшись на конспиративной квартире. На кого опереться? И есть ли она, эта опора, здесь?
Камчадал? Оторванный от всего происходящего в стране? Не понимающий, а то и просто не подозревающий, что и где происходит?
Казак? Человек той социальной касты, что вымуштрован веками верноподданической службы на благо его императорского величества, будь то Дон или Забайкалье, Кубань или эта самая Камчатка?...
Иль, может, на сынков купцов Машихиных, Подпругиных или Ворошиловых понадеяться? Так они своих сыновей сами, добровольно позаписывали в эту самую команду.
И все-таки, — соглашались между собой подпольщики, — опора должна быть. Ведь кто такой камчадал? Обездоленный, обворованный, замордованный инородец. По рукам и ногам связанный своим вечным долгом — ясаком. Зависящий от промысла рыбы или зверя, как та же чавыча от воды, и нет силы такой, чтобы оторвать его от реки или тайги. Разве лишь смерть. Может ли он стать по эту сторону баррикады? Если очень поверит в то будущее, в которое верим мы, коммунисты.
А казак? Это ведь тот же камчадал, но с дополнительной повинностью: то ли воинской, то ли полицейской, сразу и не поймешь. Недаром же он сам себя каторжником называет — значит и его эта власть допекла. И он подневольный. Так что, если поверит нам, коммунистам, будет с нами.
Кроме них там, в команде милиции, есть еще и русские: демобилизованные солдаты, бывшие сезонники с рыбных промыслов, то есть своя, пролетарская косточка, которые не по доброй воле пошли на службу...
А что касается сынков купеческих и папаш ихних — поговорим с ними позже. Придет время. А теперь давайте-ка распределим силы. Мы с Маловечкиным займемся военной командой. А ты, Фролов, давай записывайся в милицию. С завтрашнего дня — 1 августа. Иди, Фролов, действуй...
А во вторую годовщину февральской революции на общем собрании граждан Петропавловска по поручению подпольного комитета решено было дать слово Маловечкину. Чтобы привлечь на свою сторону население, коммунисты решают действовать открыто и идут на смертельный риск: Маловечкин гневно обличает на собрании зверства палачей-колчаковцев в Сибири и Приморье, говорит о самых насущих проблемах Камчатки — о снабжении ее продовольствием и о кооперации. После его выступления равнодушных не было.
Взбешенный начальник милиции Закржевский подскочил к своим милиционерам.
— Арестовать! — махнул он рукой в сторону окруженного говорливой толпой Маловечкина.
— За что? Он сказал правду, — глядя прямо в глаза колчаковца, спросил старший милиционер Фролов.
Закржевский резко повернулся к стоящим рядом милиционерам Косыгину, Варнавину и Сергею Селиванову.
— Он говорил правду. Его не за что арестовывать...
Закржевский побежал в казарму. Но и оттуда он выскочил один.
...В ночь с 9 на 10 января 1920 года мела пурга. Ветер сбивал с ног. Сухая снежная крупа царапала лица, обжигала холодом руки, сжимающие винчестер или винтовку.
Город точно вымер в эту ночь — даже собаки молчали, хотя — Сергей это знал точно — по всем трем улицам Петропавловска — Большой, Таможенной и Третьей двигались вооруженные отряды.
К утру все колчаковцы были арестованы. В двенадцать часов дня состоялось общее собрание. Пришла, как и в 1917-м, новая власть...

* * *
Осень двадцать первого... Из Читы поступило сообщение о военной экспедиции белых на Камчатку. На военных транспортах двигался отряд генерала Полякова и уполномоченного правительства — камчатского рыбопромышленника Бирича.
Облнарревком принял решение о создании партизанского отряда, командиром которого был назначен начальник петропавловской милиции Н. П. Фролов. С ним готовились уйти в сопки и все его сотрудники.
В конце октября в Авачинскую бухту вошли японские суда: крейсер «Ивами», миноносец и транспорт с военным десантом, а еще через несколько дней — русские военные пароходы — «Свирь», «Кишинев», «Батарея».
Партизаны отошли за город, где у них были заранее подготовлены базы. Отряд был небольшой — двадцать один человек — и противостоять белому гарнизону, конечно, не мог. Поэтому было принято решение об отходе в с.Колыгирь, за сто километров от города, чтоб поднять на борьбу с белогвардейцами охотников и рыбаков всех окрестных сел — Жупаново, Налычево, Шемлячика... После того, как отряд вырос, партизаны снова подошли к городу и перекрыли дорогу в центр Камчатки на с.Завойко, намертво блокировав белых в городе. Холода стояли жестокие, но посты на дорогах не снимались круглые сутки. А скоро был дан и первый бой...
Командир разведки В. М. Чекмарев сообщил в штаб, что из Петропавловска вышла группа белогвардейцев, человек тридцать. Главный у них — подполковник Лукомский. Цель: пробиться на западное побережье Камчатки.
Тревога. Краткий приказ. И вот уже партизанская засада на дорожном перевале зарылась в снег — белые камлейки хорошо скрадывали бойцов.
Показались нарты. Следом, на лыжах, двигался отряд. Солдаты не ожидали никакого нападения — видимо, думали, что слухи о партизанском отряде — обыкновенная выдумка. Но дружный залп из винчестеров убедил их в обратном, смешал ряды. Кто-то, правда, попытался было отстреливаться,но камчадалы-снайперы быстро находили в снегу серую мишень. Белые спешно повернули назад. Сам Лукомский соскочил с нарт и бросился в лес. Но его уже держал на прицеле партизан Тимофей Трухин.
А на другой день против партизан выступил с отрядом в 80 человек сам генерал Поляков. Он хотел одним ударом уничтожить малочисленный партизанский отряд. Бой длился больше часа. И он тоже оказался проигрышным для белых, несмотря на изрядный перевес в силе. Потеряв убитыми шесть человек, белые вынуждены были отойти в город. Блокаду прорвать им не удалось.

* * *
Весна двадцать второго... Сергей Селиванов служил в партизанской разведке. Лучшие лыжники отряда собрались здесь. И недаром прозвали их красными орлами, и группу — летучей: словно на крыльях перемахивали сопки, чтоб за Мишенной у Сероглазки в дупле ветвистого тополя или березы найти сообщение жены своего командира, которое тайно приносила сюда шестнадцатилетняя связная Вера Панова. Или через Петровскую и Красную сопки по берегу Богородского озера выходили к колонии прокаженных в Раковой бухте, где встречались с другим связным — фельдшером Беляевым.
Но чаще всего Сергей пробирался тайком в город, домой. Отчим, Константин Александрович Штрандман, тоже был партизанским связным.
...На этот раз Сережа пришел пораньше — по сопкам только-только разливались сиреневые сумерки.
Бил тело сухой колючий кашель. Горло драло внутри, точно кто его веткой шиповника прочистил. Жар опалял лицо, сушил губы...
В отряде разрешили остаться дома до утра. Немного отогреться, но с рассветом, получив разведданные, обязательно уйти.
Ночью разбудили громкие удары в дверь. Били чем-то тяжелым. Скорее всего — прикладом.
Только успел скользнуть в подпол, как тяжелая крышка захлопнулась. На колени упало что-то мягкое и обступила темень... А наверху раздавались чьи-то голоса. Спрашивали о нем. Видимо кто-то заметил и сообщил. Или просто проверка — на всякий случай, дом-то на подозрении.
А кашель подступал все ближе и ближе. И уже не было сил сдерживаться, когда рука снова коснулась мягкого, что бросила ему сюда в последний момент мать: подушка! И Сергей ткнулся в нее лицом, содрогаясь всем телом в кашле... Белые ничего не услышали. Обессиленный, прямо на картошке и уснул. Его укутали потеплее, а будить не стали — все не под кустом в лесу, не в обледенелой землянке.
Утром, с донесением Штрандмана, минуя посты белых, прошмыгнул за город. Идти было тяжело: лыжи шаркали по оплывшему заледенелому снегу, как по наждаку. Сергей снял их и пошел пешком. Был уже крепкий наст, и он даже не проваливался. Значит, весна скоро, — радостно отметил он про себя. — Настоящая весна — с ручьями, теплом, солнцем. Сергей огляделся. Ого! Почки вон уже как понабухли — клейкие, тугие, нажми — сок брызнет. Да, скоро уже земля откроется, обдаст парным теплом. А там, глядишь, и белым конец. Недаром дядя Костя говорит — лютуют они в городе. И лиса в капкане скалится. А потом лапу отгрызет и — в тайгу. Нет, этих зажали крепко. Только за японскими пушками на крейсерах и спасаются. Но в Камчатку не прорвутся. Разве только на пароходах уйдут. Ну и пускай дают деру...
А денек разгорается славный: солнышко хворь как рукой снимет. И приятно сознавать, что ты сдюжил, сдержал свое слово, клятву свою, данную еще в двадцать первом, когда коммунисты отряда приняли тебя вместе с Василием Зориным в комсомол...
Он навсегда останется в памяти, тот день, та клятва: «Клянусь, что жизнь свою посвящу борьбе за освобождение и счастье трудового народа... не испугаюсь трудностей... выдержу все испытания... и если потребуется, отдам свою жизнь для строительства новой жизни на земле...»
Нет, никто не скажет, что подвел Серега, не сдержал своего слова, сдрейфил. Он готов продолжать борьбу. А вот беляки зашевелились: дядя Костя говорит, что скоро прибудет в Петропавловск какой-то батальон смерти... Да, нужно будет сразу целый батальон покойниками делать, чтобы это их название оправдать... Так что надо спешить в отряд, время не ждет, еще не время на солнышке греться... Но придет оно, наше время!...
* * *
Лето 1922 года... Начальник штаба партизанских отрядов (возле Петропавловска дислоцировалось уже четыре партизанских отряда) Фролов прочел экстренное сообщение связного из города. Нахмурился. Приказал собрать разведчиков.
— Вот что, ребята. Нынешний комендант города, капитан Поярков, приказал никого не выпускать из города. А кто попытается пройти в город или уйти — арестовывать и пытать, как партизанских связных. Короче, прекратив торговлю, он хочет оставить население уезда без продуктов и настроить народ против партизан: дескать, это они перекрыли дорогу. А в результате попытаются использовать это недовольство для массированного удара по нам — там, глядишь, и завойкинцы в спину ударят — кулачье. Пора, орлы, кончать с этим выродком — достаточно уже он нашей кровушки попил. Есть план. Мне сообщили, что в последнее время комендант постоянно ночует в одном из домишек на Третьей улице. Что если мы зайдем к нему в гости с Петровской сопки и попотчуем горячим ужином? А? Ну, тогда готовьтесь в ночь. Погодка сегодня в самый раз...
...Смеркалось быстро. Когда поднялись на вершину Петровской сопки, лишь Авачинская бухта чуть светилась внизу, да кое-где в подслеповатых окнах городских домишек бился изнутри дрожащий огонек жирников или свечей, а все остальное поглотила тьма — густая, как растопленный вар для просмолки шлюпок.
Спускались осторожно, друг за другом. Фролов, Метальников, Трухин, Пересвет-Солтан, Старцев, Селиванов.
— Т-с-с... Ложись. Кажись, пришли.
Две тени метнулись к ограде и растаяли в темноте. Дождь скрадывал шаги. И только врожденное чутье подсказывало, где сейчас Метальников и Трухин.
Вот они пересекли двор. Пробрались к окну.
— Пошли, — толкнул Сергея в бок сосед, — нас зовут...
Трухин уже пристроил у окна небольшой бочонок, влез на него, прижался щекой к прикладу винчестера. Полыхнул из ствола огонь. Грохнул выстрел. И зазвенели осколки стекла, разбрызгивая свет...
* * *
С открытием навигации 1922 года в Петропавловск из Владивостока прибыл батальон смерти. Командир батальона Ильин был назначен новым комендантом Петропавловска и сразу же приступил к разработке плана уничтожения партизанских отрядов, дислоцирующихся в районе сел Халатырка, Паратунка и Авача.
Вечером 31 июля паратунским партизанам из отряда Г. Елизова сообщили, что пароход «Свирь» подошел к берегу и высадил десант в бухте Тарья — не менее тридцати человек. К ночи они могут быть уже в Паратунке. Жители спешно покинули село. Остались лишь несколько парней, которым доверили в паре с партизанами занять посты, и семь партизан — остальные в это время были в разъездах...
Никто не спал в эту ночь. Под рукой было оружие. А время тянулось медленно, как унылый вязкий дождь на дворе. Конечно, можно было отступить — силы были слишком не равны. Но важнее отстоять село — ведь людям нужно будет куда-то возвращаться. И они верят в партизан. А потому необходимо принять бой.
И об этом бое Сергей Афанасьевич Селиванов будет вспоминать потом:
«Была глубокая ночь. Хотелось спать. Командир уже было принял решение — снять часового с наблюдательного пункта у церкви, как вдруг раздался неистовый лай собак. Дверь избушки открылась и мы услышали крик часового:
— Нас окружают белые!
Мы немедленно бросились на улицу и услышали властный голос своего командира: «Товарищи! К бою приготовьтесь». Одновременно незнакомый голос где-то подал команду в темноте «пли!». И ночную тьму прорезали огненные языки из нескольких десятков винчестеров. Не успев даже выстрелить, упал смертельно раненый командир, наш товарищ Елизов. Укрываясь за линией огня, мы яростно сопротивлялись. Расстояние между нами — горсткой партизан и во много раз превосходящим нас белым отрядом — составляло не более 10-15 метров. Отстреливаясь, мы вынуждены были шаг за шагом отступать, унося на руках раненого командира. В это время пошел проливной дождь. За нами еще слышался треск винчестеров, но белые, видимо, не ожидавшие такого яростного отпора, побоялись преследовать нас в темноте. Постреляв еще немного, белобандиты оставили село. И когда на другой день в него прибыл весь наш партизанский отряд, от белых не осталось и следа».
Елизова похоронили здесь же, на месте его последнего боя.

* * *
В августе Ильин разработал план нападения на главный партизанский отряд, штаб которого размещался около села Авача.
«Мы начали готовиться к бою, — вспоминал Н. П. Фролов, — все мелкие партизанские отряды собрали вместе, усилили разведку, а в ночь на 15 августа, когда из города должны были выйти белогвардейцы, мы заняли самые важные укрытия на подступах к Аваче, а один отряд послали контролировать дорогу на Завойко.
Рано утром показались белогвардейцы. Впереди шла разведка. Мы ее пропустили, а как только основная часть белогвардейцев вышла на открытое место, дали залп. Белые бросились с дороги по направлению к Авачинской бухте и стали отстреливаться. Крутой берег на время скрыл их. Но партизаны обошли берег и с двух сторон снова открыли огонь. Белогвардейцам пришлось спуститься по крутому берегу к Авачинской бухте и по берегу уйти в город. Так бесславно закончилась авантюра, на которую возлагали столько надежды Поляков и Бирич. В этом бою мы не потеряли ни одного человека... героически сражались все партизаны, и особенно отличились Метальников, Глухарев, Мандебуро, Старцев, Пересвет-Солтан, Чекмарев, Ивашкин, Селиванов и другие...»

* * *
Осень 1922 года завершилась. Подходила к концу и гражданская война на Дальнем Востоке.
10 ноября партизанские отряды вошли в Петропавловск. В городе установлена Советская власть. Милиционеры-фроловцы вернулись к прежней службе, не менее сложной и опасной, чем в партизанском отряде. Они были и чекистами, и таможенниками, и сторожами, и следователями. На службе, во время обыска у оружейника Киселева, встретился Сергей со своей Наташей.
В городе с 1923 года действовала инициативная группа — Виктор Соловьев, Алексей Шишкин, Борис Григорьев, — подготавливая первый отряд камчатской молодежи для вступления в комсомол и создания комсомольской организации Камчатки.
Собрание состоялось 8 июля 1923 года.
В областной газете «Полярная Звезда» 22 июля этого же года был опубликован список тех, кто получил билеты с первыми камчатскими номерами — восемнадцать действительных членов РКСМ, девять кандидатов с трехмесячным стажем и четыре кандидата с шестимесячным стажем.
Но были уже и свои ветераны комсомола — секретарь горрайкома Виктор Соловьев, красные партизаны Василий Зорин и Сергей Селиванов, оперативные работники органов ГПУ Александр Домман, Алексей Чмыхалов, Леонид Суворов, Петр Могутин, Николай Одляницкий...
После отъезда с Камчатки Соловьева секретарем горрайкома избран Сергей Селиванов. В тот же год он подал заявление о вступлении в партию и стал коммунистом ленинского призыва...

* * *
Он был в самой гуще событий и дел. Его ставили на самые ответственные участки, и он брался за новое дело уверенно, напористо, азартно. И никто не знал, что он уже болен, неизлечимо по тем временам...
Член губбюро РКСМ, коммунист Селиванов в 1925 году направлен в Усть-Камчатск, где начинается строительство первенца советской рыбной промышленности на Камчатке — рыбоконсервного завода на восемь линий.
В 1928 году начинается подготовка к коллективизации. Сергея избирают секретарем сельсовета в Елизово. И здесь, в Хуторе, демобилизованные камчатские пограничники создают первый на полуострове колхоз.
В 1932 году Сергея Афанасьевича командируют в таежное село Ключи. Теперь он плановик-экономист на Ключевском деревообрабатывающем комбинате — первом лесоперерабатывающем предприятии Камчатки, пущенном в этом самом, 1932-м году...
Все было новым по тем годам. А у него было церковно-приходское образование и несколько классов духовного училища, из которого он был изгнан за непослушание... Основу новых знаний положила учеба на рабфаке во Владивостоке. Это было в 25-м. Потом уже и знания, и силы брались из бессонных ночей и постоянной сжигающей его работы.
В 1941 году пошел на фронт. Не допускал мысли, что имеет право на бронь, что может быть негодным по состоянию своего здоровья. И добился своего — ушел добровольцем... А через девять месяцев привезли его обратно. И жена Наташа, Наталья Трофимовна, не узнала мужа своего, Сережу, в этом старике с седой, по пояс, бородой.
А он невыносимо страдал. И страдал не столько от боли, сколько от собственной беспомощности. И сжигал себя уже этим. Сжигал дотла...

* * *
И дети пошли в него.
Шестнадцатилетний Интерн в войну устроился на пароход юнгой. Потом выучился на моториста. Работал в морском торговом порту. По комсомольской путевке после окончания войны Интерн Сергеевич был направлен на Южный Сахалин, освобожденный от японцев. И тут раскрылся отцовский характер: простудился в море во время работы и умер совсем молодым.
Затем в самостоятельную жизнь вступил Анатолий. Его приняли учеником радиста. Тоже в шестнадцать лет. Азбуку Морзе он освоил в первую же ночь. В первую свою бессонную ночь. Такой уж тоже был характер. Отцовский. Литой.
Уже опытным специалистом, мастером послали его на соревнования в Москву. И Селиванов был в первой десятке лучших радистов страны, представляя далекую Камчатку.
Он увлек своим делом и младшего брата, Сашу, теперь уже Александра Сергеевича. Выучил его радиотелеграфному делу. И Саша получил трудовую книжку одновременно с паспортом. По-селивановски, они не боялись никакой работы, выполняя ее честно, как это сделал бы отец. Как делал он это всю свою жизнь.
СЕЛИВАНОВЫ – ОДНА ИЗ ДИНАСТИЙ КАМЧАТКИ.

Не могу сказать, что наша семья входит в плеяду «северных династий» в полном смысле слова. Мои родители приехали на Камчатку сравнительно недавно, ровно 50 лет назад, в 1952 г. Здесь и родились мы с братом. Брат после окончания школы поступил в Новосибирский электротехнический институт, а, окончив его, уже более четверти века трудится в Институте ядерной физики Сибирского отделения Российской академии наук. Фактически он вернулся на родину нашей мамы - в Сибирь. А вот я, получив образование в Московском государственном университете, вернулась на свою родину, и уже около 20 лет работаю в Камчатском институте экологии и природопользования Дальневосточного отделения Российской академии наук. Так что мы оба оказались преданными своей профессии, науке и малой родине, своей и своих предков.
И все-таки, я думаю, что мы связаны давними, хотя, возможно, и очень дальними узами со старинными камчатскими династиями и довольно многочисленными однофамильцами. Дело в том, что в большой семье наших уральских предков (а наш отец – Селиванов Николай Константинович, родом с Урала, из Челябинской области) были и большие путешественники. Примерно в середине 19 века в составе Уральского казачьего войска на освоение далеких восточных зауральских земель отправился наш пра-пра-…дядя – Егор Селиванов (отчество, к сожалению, семейное предание не сохранило). По рассказам моих старших родственников, он дошел до Камчатки, где и «сгинул», т.е. попросту не вернулся назад, на Урал. Но ведь, как известно, невозвращение домой не всегда означает гибель путешественника. Вполне возможно, ему просто понравились новые края, и он остался здесь до конца своих дней. Полагаю, что Егор мог обзавестись семьей, детьми и внуками. Но крайней мере, наша фамилия получила широкое распространение среди потомков, родившихся в смешанных браках русских и коренных жителей Камчатки. Так что многочисленные местные Селивановы вполне могут быть нашими кузенами, двоюродными или троюродными.
Зная семейное предание о том, что один из наших предков осваивал далекую Камчатку, мой отец, после окончания сельскохозяйственного института, попросил распределить его сюда. Это вызвало недоумение у многих его знакомых, говорили о том, что это земля вечной мерзлоты, что здесь ничего не растет, и агроному здесь делать нечего. Но мой отец, видимо, унаследовал такие черты своих предков, как любовь к дальним путешествиям и бесстрашие перед неизведанным. По крайней мере, он отважился на многонедельную поездку сначала поездом, а потом пароходом со своей женой (нашей мамой), которая была на седьмом месяце беременности. Мой брат родился уже на Камчатке. Здесь и вправду, в то время почти не выращивали овощей, за исключением, возможно, картофеля. Даже лук завозили с материка в сушеном виде. Зато было изобилие рыбы и дикоросов. К тому же, Камчатка тогда снабжалась по особому режиму. После голодной послевоенной Сибири, по рассказам моей мамы, мои родители были поражены богатым выбором продуктов в магазинах Петропавловска, можно было свободно, без карточек, купить сливочное масло нескольких сортов, разнообразные консервы и кондитерские изделия. В общем, Камчатка оказалась щедрой и доброй землей. А мой отец стал одним из первых агрономов, который начал внедрять овощные культуры, ранее практически не выращиваемые здесь в хозяйствах (морковь, свеклу, капусту, редис, лук, петрушку и прочую зелень). Для этого пришлось применять разные агротехнические приемы: посев семян в компостные горшочки задолго до начала фактической посевной страды, затем высаживание рассады из горшочков в парники, досвечивание и пр. Но дело пошло, и не в последнюю очередь благодаря трудолюбивым колхозницам, большинство из которых были переселенцами из Белоруссии, приехавшими на Камчатку в начале войны, примерно за десять лет до приезда моих родителей. Папа часто восхищался необычайным трудолюбием и энтузиазмом этих женщин. Он также пользовался уважением и авторитетом среди сельчан.
Но квартирный вопрос и в те времена стоял остро. Хотя мой отец приехал на Камчатку по распределению, как молодой специалист, квартиру колхоз предоставить ему не смог. Молодую семью определили на жительство в дом камчадальской семьи Осьминыных, и как оказалось, они состояли в родстве с Селивановым Константином Ивановичем, который проживал, кажется, в Большерецке и был полным тезкой моего деда. А так как по возрасту, мой отец вполне мог быть сыном этого родственника Осьмининых, хозяин на расспросы односельчан о постояльцах отвечал, что это семья его племянника («Племяш приехал», говорил он). Отец мой был темноволосым человеком, а, пребывая на солнце большую часть трудового дня, имел сильно потемневшую от загара кожу, так что вполне мог и внешне походить на камчадала. Поэтому версия о «племяше» не вызывала ни у кого сомнения, и долгие годы своей жизни на Камчатке мой отец считался «своим» среди местного населения, и это часто помогало ему в работе, когда он стал руководителем. Одним из первых в области он получил звание «заслуженного агронома РСФСР» и стал одним из самых молодых директоров совхоза, когда колхозы были расформированы. Он возглавил самый большой тогда Октябрьский совхоз, включавший 4 отделения: Елизово, Пограничный, Николаевку и Паратунку. Затем был совхоз «Термальный», и работа в областном управлении сельского хозяйства, а также в отделе народного контроля. В общем, за исключением 2-х лет (с 1956 по 1958), которые мой отец, как неисправимый романтик провел на целине, едва только был брошен клич о ее освоении, всю свою трудовую жизнь он посвятил сельскому хозяйству Камчатки. Вернувшись сюда снова после целинной эпопеи с пополнившейся семьей (на целине, под Семипалатинском, родилась моя младшая сестра Надежда, которой, к несчастью, уже нет в живых, она умерла в прошлом году), отец занялся научными проблемами сельского хозяйства в Камчатской областной сельскохозяйственной станции в поселке Сосновка. Но чистая наука не очень увлекала его деятельную натуру, и он снова вернулся к производственной деятельности. Мне кажется, что из двух моих родителей (оба были агрономами), именно у мамы были задатки научного работника: необыкновенная тщательность в опытах, четкость ведения дневников наблюдений, терпение и усидчивость. Имея троих малолетних детей, она не могла вести самостоятельную тему, но была великолепной помощницей отцу в его работе. Возможно, эти ее качества и передались нам с братом и определили нашу научную ориентацию при выборе профессии.
А отец сумел использовать свой агрономический дар и стремление осваивать новые направления для расширения ассортимента овощных культур, выращиваемых на Камчатке, работая директором совхоза «Термальный». Там на огромной по тем меркам площади теплиц, отапливаемых подземными термальными водами, выращивались ставшие теперь обычными, а тогда экзотические культуры: огурцы, помидоры, перцы, различная зелень, а также теплолюбивые цветы, которые не росли в открытом грунте. Это был совершенно новый опыт, требовавший иных подходов в работе, даже в организации труда. Ведь в летний полдень температура в теплицах нередко превышала сорок градусов при высокой влажности, работать было очень трудно. Поэтому летом рабочий день начинался около 6 часов утра, продолжался до 10, а затем делался длительный перерыв на период жары, к работе приступали вновь уже в предвечерние часы и работали до 10-11 вечера. Необходимо было также подобрать самоопыляемые сорта овощей, так как пчелы – главные опылители иных сортов, тоже не выдерживали условий теплиц и часто погибали. Большую трудность представляла борьба с многочисленными вредителями растений, особенно, паутинным клещиком, наносившим большой урон урожаю овощей.
Этот опыт пригодился отцу в преклонные годы. Выйдя на пенсию, он продолжал выращивать в домашней теплице роскошные георгины, гладиолусы, хризантемы, пионы, такой насыщенной цветовой гаммы, каких я более не видела на Камчатке, ни в те времена, ни теперь, при всем нынешнем цветочном изобилии. Мой отец умер на семьдесят втором году жизни в 1993 г. после долгой болезни. Эту заметку я посвящаю его памяти, 1 мая 2002 года ему бы исполнилось 80 лет.

О.Н. Селиванова
Селиванов Николай
отставной казак, участник обороны Камчатки в период русско-японской войны, Георгиевский кавалер
" Коснулась русско-японская война и далекой от Маньчжурии Камчатки. Здесь оборону полуострова и города Петропавловска возглавил уездный начальник А.П. Сильницкий — исследователь Дальнего Востока, литератор и этнограф. В апреле 1904 года он провел сбор горожан и объявил им о возможности вторжения японцев на Камчатку. Сход решил создать воинскую дружину из 89 человек. Сильницкий, подсчитав возможности русского населения и камчадалов уезда, решил, что в случае ведения партизанских действии против японских войск можно опереться на две тысячи вооруженных ополченцев. Японские военные появились на Камчатке в самом конце войны. В 20-х числах мая четыре японские шхуны высадили у села Явино, жители которого ушли в горы, десантный отряд из 150 человек под командованием лейтенанта Гундзи с одним полевым орудием. Водрузив в Явино японский флаг, десантники стали грабить село. Тревожное известие вскоре пришло в Петропавловск. Оттуда вышло в Явино небольшое судно с отрядом дружинников под командой прапорщика Жаба. Из Большерецка, отстоявшего от Явино на сто километров, двинулась дружина унтер-офицера Сотникова. В Усть-Озерной оба отряда соединились — всего набралось 88 человек, из них 71 камчадал и 17 русских, преимущественно казаков. [308] 16 июля дружинники неожиданно напали на неприятельский лагерь. Большая часть японцев на шлюпках бежала на стоявшие у берега шхуны, потеряв при этом в бою 32 человека убитыми и ранеными, а лейтенант Гундзи попал в плен. Потери дружинников составили два человека погибшие и несколько раненых. Японцы пытались высаживать десантные отряды и в других селениях Камчатки. В Усть-Большерецке местная дружина во главе с казаком Селивановым отбила нападение, в бою погибли 11 японских солдат. Под Карегой японский десантный отряд потерял 30 солдат убитыми и только пятерым удалось спастись на шхуне. Полной неудачей закончились попытки захватить прибрежные селения Коль, Воровское и Озерное, остров Медный, который успешно защитили местные жители-алеуты. В конце июля к берегам Камчатки подошли крейсера «Сума» и «Идзума» Войдя в Авачинскую бухту, «Сума» обстрелял Петропавловск. Когда японцы убедились, что город не обороняется и пуст (местные жители покинули его), на берег был высажен десант в 200 человек. После этого крейсера ушли к Камандорским островам, но из-за штормовой погоды высаживать там десант не стали. Крейсерский отряд вновь подошел к Петропавловску, и японцы оставили в городе грозное письмо с требованием освободить попавшего в русский плен лейтенанта Гундзи, одного из руководителей Патриотического общества на севере Японских островов. В ходе обороны побережья Камчатки защитники полуострова в конце войны уничтожили 20 японских шхун и до 200 неприятельских солдат и офицеров. Японцы в дальнейшем больше не предпринимали каких-либо военных действий против Камчатского уезда, опасаясь затяжных боевых и партизанских действий со стороны местных жителей — русских и коряков".
Шишов Алексей Васильевич Россия и Япония. История военных конфликтов http://militera.lib.ru/h/shihsov_av/05.html

Селиванов Николай
казак
Награжден Георгиевским крестом 4 ст. за охрану бобровых лежбищ на мысе Лопатка в период русско-японской войны 1904-1905 г. Урядник Камчатской казачьей команды Петр Толстихин, казаки Павел Крупенин, Николай Селиванов, Николай Пинизин, Николай Волынкин, Чудинов, Помазкин – отразили попытки высадки японцев на бобровые лежбища м. Лопатка.
Центральный государственный архив Дальнего Востока, ф. 1044, оп.1, д.129

Но есть еще и такая архивная запись о Николае Селиванове, казачьем пятидесятнике:

В связи с 200-летием присоединения Камчатки к Росии вручена в 1897 году медаль "За усердие".
Центральный Государственный архив Дальнего Востока, ф. 1044, оп.1 д.129

В обороне Камчатки в период руско-японской войны участвовали также:
Селиванов Иван
(Большерецкая дружина) с. Большерецк и Селиванов Иван
(Петропавловскаяй дружина).

Особо проявили себя в боях отец -- отставной казак Александр Максимович и его сын Александр Александрович Селивановы.

Александр Максимович был награжден Георгиевским крестом 3-й степени.

"Хроника русско-японской войны на Камчатке 1904 г.", ЦГА ДВ, ф. 1044, оп.1, д. 82 «Протокол. 1904 г. июня 28-го дня. 10 час. 30 мин. По полудни. Устье р.Апалы. Я, заведывающий обороной западного берега Камчатки от вторжения японских хищников старший унтер-офицер Сотников в присутствии нижеподписавшихся лиц составил настоящий протокол в подтверждение в силу следующих обстоятельств. В 9 час. утра подойдя к табору хищников, японцев, расположившихся на устье р. Апалы, на берегу увидели: около табора сложено в 2-х кучах до 300 кул. Соли, растянут для просушки один невод и у берега в реке стоят 2 японских кунгаса, в одном из них собран невод, только что выбран из реки. Во время подхода к табору мною команде отдан приказ без надобности никто не должен употреблять в дело оружия. И вообще в команде должна быть тишина и спокойствие. Таким образом атаковав табор хищников, по команде «вперед ребята!», японцы выбежали из табора, которые тотчас задержаны, в то время японцы закричали: «типо! Типо! Хае», обнажив кинжалы, которые были у каждого японца и пустились бежать от табора в сторону, видя такой поступок японцев, полагая, что они где нибудь имеют тайно сложенное оружие, а также голос их услышат со шхуны, где неизвестно нам, сколько там находится еще японцев, откуда может быть подана им помощь. Вследствие чего мною по убегающим хищникам тотчас же открыт огонь, а с готовым оружием в руках мы, 6 человек, я, Александр Максимов Селиванов, его сын Александр Селиванов, мещане Иван Ворошилов и Македон Ворошилов и камчадал Иван Панов отправились на шлюпке на шхуну, вооруженных людей, под командою кантониста Ивана Максимова Селиванова разместил в более закрытой местности, по берегу против шхуны и на случай выстрелов со шхуны во время нашего подхода к шхуне Селиванову приказал открыть огонь по шхуне, дабы мы под выстрелами могли вернуться на берег. Входя на шхуну, увидели четырех укрывшихся с саблями японцев, которые тотчас же убиты… Таким образом завладев шхуной, причем оказалось 20 японцев убито. Упромышлено в реке и погружено в шхуну до 12-ти тысяч рыбы «хайка» и «кеты»» (Шхуну «Сие-Мару» сожгли. Участники: большерецкий староста Андр. Бречалов, Павел Логинов, камч. Власий Панов).
ЦГА ДВ, ф. 1044, оп. 1, д. 129

Хроника русско-японской войны на Камчатке 1904 г. ЦГА ДВ, ф. 1044, оп.1, д. 82 «Протокол. 1904 г. июня 28-го дня. 10 час. 30 мин. По полудни. Устье р.Апалы. Я, заведывающий обороной западного берега Камчатки от вторжения японских хищников старший унтер-офицер Сотников в присутствии нижеподписавшихся лиц составил настоящий протокол в подтверждение в силу следующих обстоятельств. В 9 час. утра подойдя к табору хищников, японцев, расположившихся на устье р. Апалы, на берегу увидели: около табора сложено в 2-х кучах до 300 кул. Соли, растянут для просушки один невод и у берега в реке стоят 2 японских кунгаса, в одном из них собран невод, только что выбран из реки. Во время подхода к табору мною команде отдан приказ без надобности никто не должен употреблять в дело оружия. И вообще в команде должна быть тишина и спокойствие. Таким образом атаковав табор хищников, по команде «вперед ребята!», японцы выбежали из табора, которые тотчас задержаны, в то время японцы закричали: «типо! Типо! Хае», обнажив кинжалы, которые были у каждого японца и пустились бежать от табора в сторону, видя такой поступок японцев, полагая, что они где нибудь имеют тайно сложенное оружие, а также голос их услышат со шхуны, где неизвестно нам, сколько там находится еще японцев, откуда может быть подана им помощь. Вследствие чего мною по убегающим хищникам тотчас же открыт огонь, а с готовым оружием в руках мы, 6 человек, я, Александр Максимов Селиванов, его сын Александр Селиванов, мещане Иван Ворошилов и Македон Ворошилов и камчадал Иван Панов отправились на шлюпке на шхуну, вооруженных людей, под командою кантониста Ивана Максимова Селиванова разместил в более закрытой местности, по берегу против шхуны и на случай выстрелов со шхуны во время нашего подхода к шхуне Селиванову приказал открыть огонь по шхуне, дабы мы под выстрелами могли вернуться на берег. Входя на шхуну, увидели четырех укрывшихся с саблями японцев, которые тотчас же убиты… Таким образом завладев шхуной, причем оказалось 20 японцев убито. Упромышлено в реке и погружено в шхуну до 12-ти тысяч рыбы «хайка» и «кеты»» (Шхуну «Сие-Мару» сожгли. Участники: большерецкий староста Андр. Бречалов, Павел Логинов, камч. Власий Панов). ЦГА ДВ ф. 1044, оп.1, д.11 Заведующему обороной Камчатки от начальника Большерецкой дружины Сотникова 6 июня 1905 г. с. Явино …вблизи Явиной и Озерной с 26 мая крейсеруют три японские шхуны, до сего числа, кроме одной о которой я уже имел честь донести…, шхуны крейсеровали очень мористо, а 5 сего июня одна из них 2-х мачтовая, окрашенная в белую краску подошла к р. Озерной, бросив якорь, и остановилась не дальше 2-х верст от устья и спустила шлюпку, постояла около часа, видимо делая свои наблюдения, и затем подняв якорь и поставила паруса, слабым SSW ветром пошла возле берега к Явиной. Я в 9 час. 30 мин. Вечера взял с собой двух камчадалов: Осьминина и Евд. Ятского и казака Нагорного, отправился с ними в разведку; на половине от Явиной к Озерной, т.е. в 6 верстах встретил шхуну, которая продолжала свой тихий ход возле берега вперед к Явиной. Я Осьминина и Ятского послал в Явино с приказанием Явинскому старосте Игнатьеву, чтобы все оставленные мною в охране Явино люди, всего 10 ч., немедленно оделись и с оружием в руках к свету были на берегу моря против Явина, назначив Игнатьеву место куда притти, а сам остался для наблюдения за шхуною; на рассвете шхуна поравнялась с Явиной бросив якорь, опустила паруса и остановилась на 900 шаг., приблизительно, от берега с опущенными на воду шлюпками, предполагаю, с намерением выпустить людей на берег, а остальные две шхуны стоят в море. Имея в виду, что шхуны сегодня же при благоприятной погоде могут соединиться и впустить неравный мне десант, и, по примеру прошлого года пойдут в Явино грабить местных жителей, а нет еще хуже, что могут наделать, определив расстояние, тотчас же был открыт огонь по шхуне, с первых выстрелов японцы подняли парус и отрезали канат якорной веревки отстреливаясь по нашему отряду, но пули их не долетали, японцы видя свое положение, усиливаясь отойти дальше от берега, но огонь из-за закрытого берега был усилен учащенным и японцы бросив шхуну, высадились в шлюпки под прикрытием той же шхуны, оставили шхуну с поднятым якорем и парусами – сами удалились к другим шхунам в море. Пользуясь хорошей погодой, слабым В.З.В. ветром и отчасти туманом на море, взяли с собою того же Нагорного и 4-х камчадал (Вас. Бутина, Мих. Бутина, Вас. Дектярева, Ив. Осьминина – С.В.)… в 9 час. Утра отправился с ними в маленькой шлюпке с готовым оружием взять шхуну приступом…» (японцев в шхуне н
е было, ее пригнали к берегу, чтобы уничтожить, если не разобьет волна – С.В.) (Участники: П. Логинов, Ал. Селиванов, С. Черных, Ал. Сторожев, Ал. Мерлин, Вас. Антонов, Ник. Уваровский, Ев. Ятский). ЦГА ДВ ф. 1044, оп.1, д.11 Заведующему обороной Камчатки от начальника Большерецкой дружины Сотникова (1905 г.) …1 июля мимо Озерной проходили две японские 2-х мачтовые шхуны, окрашены: одна белая, а другая черная, а 2-го июля эти шхуны против устья р. Апала бросили якорь – остановились. Из донесения Голыгинского старосты Бутина видно, что с первых дней стояния со шхуны выезжали японцы на берег в 4-х шлюпках, в большом числе, насчитывалось ло 50 человек. С получением донесения я 8-го сего июля отправился и в 3 часа дня пришел на Апалу, 8 и 9-го на море SN зыбь, а к берегу оказался прибой волны, японцы те дни не съезжали на берег. 10-го утром японцы в 4-х шлюпках съехали, всего до 40 человек, обследовавши противника, с маленьким отрядом, 16-ю молодцов, дружинников, в 2 час. Дня ударил на японцев, стычка продолжалась с 2 до 5 час. Дня, при чем оказалось 18 японцев убито на берегу, а остальные пытались бежать шлюпками, которые на баре реки почти все убиты, могли утти лишь в 2-х наполненных водою – 7 человек, да и те раненые. …по местным условиям отряд пришлось разделить на два отделения. Я с первым занял устье, а вторым Мишланов – залив реки через косу. Во 2-м отделении бой перешел в рукопашную, хотя дружинников было только 7 чел., а японцев – 18, некоторые из них имели ружья. Все японцы – 18 чел. Бросились на 7 чел. Дружинников, но через 1 час были смяты, например, 3 японца бросились на дружинника сел. Апачи Гавриила Панова хотели взять ружье, но Панов много поперенес ударов – ружья е дал, которому молодцкевато явился на выручку Иван Осьминин, который всех японцев уложил наповал. Панову же японцы успели нанести много ударов, разбили лицо и на правой щеке дали две кровавые царапины ножом. Ружье Панова, винчестер 45-70 калибра разбили и на дружинника сел. Явино – Василия Дехтярева – 3 японца, которому японцы нанесли одиннадцать ран нохем: 1 на голове, 3 на левой щеке, 1 на левой руке и 6 ран на спине, кроме того кость левой руки ниже локтя повреждена, на выручку Дехтярева подоспел Голыгинский староста Иван Бутин. Раны Дехтярева и царапины Панова тотчас же промыты и американским гражданином г. Гемен-Краинским сделана надлежащая перевязка, все раны Дехтярева не опасны. При этом считаю долгом доложить … что при этой стычке Голыгинский староста Ив. Бутин, г. Гемен-Краинский и Ив. Осьминин оказывали примерную опытность и стрельбу. Белая шхуна «Фукяо-Мару» -- 139 тогнн, а черная «Коисо-Мару» -- 67 тонн, на черной шхуне, как способной входить в любую реку, имеется одна пушка, команда обеих шхун – 55 человек (сообщено раненым японцем с этой шхуны с._Эндо – С.В.) В 7 час. Дня шхуны снялись, веревки обрубили, а паруса поставили только малые и кливера…» (участники: Ал. Селиванов, Алек. Мишланов, Ив. Бутин, Ив. Осьминин, Вас. Дектярев, Гав. Панов, Ст. Конев, Ф. Конев, Ал. Мерлин, Ег. Мерлин, Вас. Антонов, Пет. Бутин, Пр. Дурынин, Ф. Калтяков, Пав. Мерлин).
Редкий случай -- сразу трое полных тезок -- Селивановы Николаи Николаевичи. А судьба на всех троих одна -- попали под кровавый топор  и сведения о них мы нашли в книги "Жертвы политических репрессий".:

Селиванов Николай Николаевич
1876 г.р. Место рождения: г. Петропавловск-Камчатский; камчадал; образование: малограмотный; б/п; был рыбаком-охотником.; место проживания: Усть-Большерецкий р-н, с. Колпаково Арест: 31.10.1934 Осужд. 22.11.1935 Особое совещание при НКВД СССР. Обв. по ст. 58-2-11 УК РСФСР Приговор: к 1 году гласного контроля по месту жительства. Реаб. 19.02.1990 Реабилитирован заключением прокурора Камчатской обл.

Селиванов Николай Николаевич
1904 г.р. Место рождения: Камчатская обл., Усть-Большерецкий р-н, с. Усть-Большерецк; русский; образование: низшее; б/п; был счетоводом колхоза "Пионер Запада".; место проживания: Усть-Большерецкий р-н, с. Крутогорово Арест: 21.03.1938 Осужд. 10.08.1938 тройка при УНКВД по ДВК. Обв. без предъявления обвинения Приговор: 10 лет. Сведений о дальнейшей судьбе нет.. Реаб. 25.12.1958 Реабилитирован постановлением президиума Камчатского облсуда.

Селиванов Николай Николаевич
1914 г.р. Место рождения: г. Петропавловск-Камчатский; русский; образование: среднее педагогическое; б/п; заведовал начальной школой.; место проживания: Усть-Большерецкий р-н, с. Крутогорово Арест: 07.04.1938 Осужд. 30.09.1939 КОУ НКВД. Приговор: на основании ст. 204-б УПК дело прекращено, из-под стражи освобожден. На момент реабилитации проживал в г. Петропавловск-Камчатский. Реаб. 16.01.1989 Реабилитирован на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР.

Но этими тремя именами список политических жертв сталинского террора на Камчатке не исчерпывается:

Селиванов Василий Максимович
1874 г.р. Место рождения: Камчаткая обл., Усть-Большерецкий р-н, с. Большерецк; русский; образование: малограмотный; б/п; был рыбаком-охотником.; место проживания: Камчаткая обл., Усть-Большерецкий р-н, с. Большерецк Арест: 13.04.1933 Осужд. 01.01.1934 тройка при ПП ОГПУ ДВК. Обв. по ст. 58-2-6-11 УК РСФСР (по т.н. делу "Автономная Камчатка") Расстрел Реаб. 27.04.1957 Реабилитирован определением Военного трибунала ДВО.

Селиванов Георгий Николаевич
1909 г.р. Место рождения: Камчатская обл., Усть-Большерецкий р-н, с. Большерецк; русский; б/п; был ответисполнителем АКО.; место проживания: г. Петропавловск-Камчатский Арест: 04.07.1938 Осужд. 13.02.1940 Усть-Большерецкого РО НКВД. Обв. по ст. 58-2-8-11 УК РСФСР Приговор: на основании ст. 204-б УПК дело прекращено, из-под стражи освобожден. Реаб. 28.11.1989 Реабилитирован постановлением прокурора Камчатской обл.

Селиванов Иннокентий Николаевич
1901 г.р. Место рождения: Камчатская обл., Усть-Большерецкий р-н, с. Кавалерское; камчадал; образование: незаконченное среднее; член ВКП(б); был рыбаком-охотником.; место проживания: Камчатская обл., Усть-Большерецкий р-н, с. Кавалерское Арест: 23.06.1934 Осужд. 04.09.1935 Особое совещание при НКВД СССР. Обв. по ст. 58-2-11 УК РСФСР Приговор: 5 лет. Умер в заключении 22 декабря 1938 г. (Севвостлаг). Реаб. 06.01.1959 Реабилитирован постановлением президиума Камчатского облсуда.
Первые сведения о Селивановых на Камчатке:

Селиванов

1842 г. -- частный командир, зауряд-хорунжий, служит в Тигиле
ЦГА ДВ, ф. 1007, оп.1, д.255
(продолжение)

Старший Иван накануне отнес рыбу племянникам, успокаивал ребят и жену: «Какие они враги, Саня да Коля? – наивно рассуждал он. – Лучших-то людей во всем белом свете немного сыщешь. В селе все об этом знают…»16 Поведал, что в доме ничего не оставили, все повыгребли кон-фис-ка-торы.
Агафья очнулась от дум и перекрестилась, словно хотела отодвинуть приближавшуюся беду. И предчувствие ее не обмануло…

РЕПРЕССИРОВАННОЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ

В справке, выданной в 2015 году ГАКО 17, – табличка из двенадцати строк с перечислением уголовных дел, возбужденных по статье 58 УК РСФСР. По этой статье в основном осуществлялись политические репрессии в СССР. В таблице двенадцать раз повторяется фамилия Селивановых, только имена и отчества разные. В таблице отсутствуют фамилии трех замужних сестер Селивановых, носивших другие фамилии. Они не были репрессированы, репрессированы их мужья.
Черная оспа 1919 года пощадила Селивановых, взяв с собой лишь старшего из рода. Через пятнадцать лет «политически-классовая черная оспа» не пощадила никого.
Иннокентий Николаевич Селиванов (1901 – 1948), один из первых Селивановых открыл этот печальный список. ПредРИКа Усть-Большерецкого района арестовали в 1933 году, но через три месяца дело было прекращено. Не прошло и года, как в 1934 году снова возбудили дело. 4 сентября особым совещанием при НКВД СССР Иннокентий Николаевич был приговорен к пяти годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ), вопреки решению прокуратуры Камчатской области, прекратившей дело по обвинению И.Н. Селиванова за недостаточностью материалов для предания суду. Иннокентия осудили за «участие» в контрреволюционной организации «Автономная Камчатка», несуществующей организации, как выяснилось в 1957 году.
В каждой строчке предъявленного Иннокентию Николаевичу обвинения – ложь, грязь, сплетни, болезненные фантазии.
«Я старший уполномоченный Камч. ПО НКВД ГРИНБЕРГ, сего числа рассмотрел компрометирующий материал на гр-на Селиванова И.Н. – сына кулака, торговца, до 1918 года учившегося в духовной семинарии, оказавшегося в период с 1919 по 1923 гг. активное содействие белым по борьбе с красными партизанами. В 1923 году со своим родственником, бывшим казачьим урядником Селивановым Василием Максимовичем был завербован в члены контрреволюционной повстанческой организации и был назначен к выполнению обязанностей пом. нач. Хайковской (село в дальнейшем было переименовано в Усть-Большерецк авт.) повстанческой дружины (помощник Сторожевского Петра), которая вела подготовку к восстанию против Соввласти.
С 1919 по 1932 год включительно Селиванов И.Н. поддерживал систематическую связь с администрацией японских концессионных предприятий и с японагентами, ведущими шпионскую работу СЕГИТАРО.
В 1929 году СЕЛИВАНОВ пролез в ряды ВКП(б) и устроился в руководящий районный аппарат – вначале инструктором Райисполкома, в последующем до 1930 г. Пред. Райисполкома. В этот период он проживал на квартире своего шурина, бывшего торговца СТОРОЖЕВСКОГО, который являлся нач. Хайковской повстанческой дружины, а его помощник был СЕЛИВАНОВ И.Н».18 И т.д. и т.п.
На реке Быстрой (в районе с. Малок) Н.Н. Селиванов управляет батом. Еще в 1960-е годы такие баты изготавливал его племянник, сын погибшего старшего брата Иннокентия Виктор Селиванов.
1960-е годы.


По делу «Автономная Камчатка» было арестовано 146 человек, а в 1957 году выяснилось, что такой организации вообще не существовало. По делу «Автономная Камчатка» был приговорен к высшей мере и учитель П.Т. Новограбленов.
Арестован был сын Ивана Николаевича – Николай.
Дошла очередь и до 19-летнего Николая Николаевича Селиванова. В 1933 году, когда арестовали Иннокентия, Николая исключили из комсомола за связь с родным братом, а в 1938 году пришли и за ним.
О подробностях ареста отца мне рассказал в 1998-м году Николай Константинович Панов, приемный сын Виринеи Селивановой, сестры Николая: «Подполковник Олейников арестовывал Николая Николаевича. Я носил передачу в отделение милиции. Мама наготовит, рыбу нажарит, а они все перемешают. Я был мальчишка, и меня туда пускали.
Это было в 4 часа утра, двери у нас в дом на ночь не закрывались. Заходит дядя Коля весь в крови, зубы повыбивали. Спать не мог, десны повывернуты… Он рассказывал, что на допросе схватил стул и замахнулся на следователя, а тот рукояткой пистолета стукнул его по челюсти… Они вскоре снова пришли и тормознули его до четырех часов вечера. Это был последний допрос. Он не подписал, что был связан с японцами».
Знакомясь с уголовным делом по обвинению моего отца в преступлении, предусмотренном ст.58-10 ч.1 УК РСФСР убеждаешься, что обвинения притянуты за уши. Выдержки из допроса, приведенные ниже, комментариев не требуют:.
Вопрос: Вы являетесь зав. школы в Крутогоровском рыбкомбинате АКО. У вас при школе имеется для детей интернат. По заявлению врача в марте месяце с. г. распространилась болезнь детей чесоткой. Объясните причины заболевания, почему не было бани, объясните, кто персонально несет ответственность в этом вопросе?
Ответ: Чесотка в интернате обнаружена мною 22 февраля. Я считаю, от заболевания учителя Кофельного, у которого была обнаружена болезнь 17 февраля. У учителя я заметил сильный зуд и даже вши. Я говорил, что необходимо обратиться к врачу. Но когда я увидел, что у него образовалась короста, я не допустил его к занятиям. Потребовал справку врача, которую он принес 17 февраля. Я считаю себя виновным в том, что не потребовал от него справки раньше. Между прочим, о его положении ставил вопрос при его прибытии. У него нет никакого белья, постельных принадлежностей. Но достать не удалось.
Бани в комбинате нет на 5-й базе. С 13 по 31 марта – не было, баня была на 2-й [базе, авт.], а завозить ребят было не на чем. Старшие ходили, а маленькие, которые заболели, ходить не могли [далеко, авт.]. Об этом я ставил в известность все организации. Дети спали и спят по двое на одной кровати, конечно заболели чесоткой.
Когда дело выяснилось, мы их отпустили домой, а через 4 дня они работали в школе.
Вопрос: Вы обращались в политотдел, в дирекцию комбината за помощью в предоставлении транспорта для детей, чтобы свозить их в баню? Почему не потребовали от учителя Кофельного справку о состоянии здоровья? Почему не делали медосмотра детям?
Ответ: Я обращался в поссовет комбината, чтоб свозить детей в баню, но санврач комбината, фамилию которой я не помню – заявила: «Можем детей простудить». В отношении справки о состоянии здоровья учителя Кофельного – я сделал упущение, что не потребовал справку своевременно, понадеялся на его сознательность.
Медосмотр срывался по вине медврача комбината Федорова с 21 февраля.19

Когда с «чесоткой» не вышло стали обвинять в пораженческих взглядах. Когда и это не очень получилось, стали обвинять в антипартийной и антисоветской агитации, которую, якобы, слышали гости за праздничным столом. Последнее и фигурировало на суде. А вся «агитация» состояла в том, что за праздничным столом в январе 1938 у Коваля в п. Крутогорово было восемь человек, отмечали Новый год с женами. Мужчины за рюмкой водочки беседовали о том о сем, а потом двое из «дружеской» компании донесли.
Когда Николая Николаевича арестовали, поначалу попытались выбить из него признание о связи с японским шпионом, когда это не удалось, уже не имело значения за что, важно было посадить, причину выискивали в ходе «расследования». Селивановых в Большерецке становилось все меньше и меньше: один – в лагере, другой – на Беломорканале, третий – неизвестно где, четвертый – в тюрьме, пятый – ждет, вот-вот придут и за ним. Могло ли все это выдержать сердце матери – Агафьи Михайловны?

И после Сюмусю жизнь продолжается

30 сентября 1939 года из ворот Петропавловской следственной тюрьмы вышел высокий, худощавый молодой человек. Камчатская осень была в разгаре, деревья на сопках, окружавшие Раковую бухту, сменили однообразно зеленый летний наряд на рябиновокрасные, березовозоолотистые и ольховозеленые краски. Бухта светилась веселой прозрачной красотой. Совсем не таким красивым было настроение освобожденного, но Николай вздохнул всей грудью, настроение поднялось, и, закинув за плечо вещевой мешок, пошел от Лагерной через Англичанку (район города) за Култушное озеро, на Ключевскую улицу, где жила сестра Мария с мужем Николаем Кузьминицким. Первого мужа Марии, Петра Сторожевского, в 1934 году тройка ОГПУ приговорила к высшей мере наказания (ст. 58-2-6-11 УК РСФСР). Мария после конфискации имущества с четырьмя детьми оказалась на улице. Новая семья Марии Кузьминицкой была богата детьми. Когда Николай вошел в дом Мария кормила месячного Валеру. Тут же были двухлетняя Мэри, пятилетний Борис (Кузьминицкие), да еще Галина, Владимир, Лиля и Виктор (Сторожевские).
Брата сестра встретила хорошо, но вскоре попрощались, Николаю предстояла дорога домой, нужно было торопиться, пока не лег снег. Прощаясь с сестрой не знал, что видел ее в последний раз, через два года она умерла от болезни.

Николай отправился в родное Ковалерское. Была середина октября 1939 года. Снега не было, но ночные заморозки уже беспокоили. Иногда удавалось остановить попутку, но чаще пешком. Шел ходко. Передумывал и вспоминал все, что случилось за эти восемнадцать тюремных месяцев. Основанием для его ареста стали два свидетельских показания бывших его товарищей, с которыми проводили семейные вечера (И.Н. Капитонов, И.А. Коваль), которые изобличали Николая Селиванова в антисоветской агитации против ВКП(б) и органов советской власти. После его ареста еще два свидетеля (Фролов и Филатов) «изобличили» его в антисоветской агитации. В феврале этого года «расследование» было завершено и направлено в Областной суд (Петропавловск-Камчатский). Но суд посчитал, что доказательств недостаточно и отправил на доследование. Капитонов на втором допросе своих свидетельств не подтвердил, а Фролов и Коваль спешно выехали на материк. Суд решил прекратить дело и сдать в архив, так как очных ставок устроить было невозможно.
Николай вспомнил свое заключительное слово: «Я считаю, что меня обвиняют только потому, что у меня репрессированы братья и другие родственники. Материал на меня составлен клеветнический. Я шесть лет честно и добросовестно работал в советской школе и не был контрреволюционером и не буду им…»20
Дней за двадцать до освобождения следователь приказал:
– Пиши подписку.
Писал под диктовку: «Селиванов Николай Николаевич даю органам НКВД настоящую подписку в том, что обязуюсь хранить в глубокой тайне все то, что было мне известно во время моего нахождения под стражей как в Петропавловской тюрьме, а также в других местах заключения. Обязуюсь нигде никогда и никому, ни при каких бы то ни было обстоятельствах не рассказывать об известном мне во время допросов меня следствием. За нарушение данной мной подписки отвечаю по всей строгости Закона Советской власти.
В чем расписываюсь 10/9.39 г. С/з Селиванов 21

О тюремной жизни дочерям Николай Николаевич не рассказывал, лишь однажды в 1990-х прорвалось:
– Подходила к тюремному причалу баржа, в нее грузили заключенных. Много. Баржа выходила за «ворота» бухты, в океан и очень скоро возвращалась пустой. Сам видел. Осужденных топили в океане...
…В Ковалерском старший брат Иван повел Николая на кладбище на могилу матери, Агафья Михайловна погибла, когда Николай был в заключении. Летом 1938 года бат (лодка-долбленка), на котором переправляли Агафью Михайловну на другой берег реки, где работали колхозницы, перевернулся, и Агафья Михайловна утонула. Батовщик остался жив. Поговаривали, что это не был трагический случай… Иван поведал, что почти следом за Николаем арестовали и брата Георгия, его взяли в Петропавловске 4 июля 1938, где он работал в АКО. Георгия выпустят в феврале 1940-го, как и Николая на основании ст. 204-б УПК. Только двадцати двухлетнего Илью не тронули, он недавно окончил Педагогический техникум и преподавал физкультуру в Усть-Большерецкой школе…
В Колпаково, где Николаю Николаевичу предстояло продолжить работать в школе учителем, его ждало еще одно известие.В тюрьме следователь сообщил ему об этом, но он все еще надеялся на лучшее, когда подходил к дому, где они жили с семьей… Его жена Е.К. Степанова после его ареста («врага народа») развелась с ним заочно, и выехала с полуторагодовалой дочерью в Краснодарский край. Николай ее не осуждал. Так поступали многие жены политических осужденных, ведь они оставались с малолетними детьми.
Его сестра Людмила Николаевна, после ареста мужа Георгия Коллегова (тоже ст.58), попавшего с Камчатки на Беломорканал (их отправляли вместе с братом Иннокентием Селивановым), с четырьмя детьми, не знавшая, что ждет ее впереди, тем не менее ждала мужа. Через три года Георгий вернулся, но ненадолго. Узнав, что ему грозит второй арест, со всей семьей покинул Камчатку.
13 октября 1939 года, когда Николай возвращался в родные места после освобождения, в Петропавловском порту причалил пассажирско-грузовой пароход «Туркмен». На берег высадились два десятка молодых людей, выпускники Ленинградского технологического института холодильной промышленности, среди них две девушки – Фаина Дядькова и Татьяна Трелина,
Фаина, маленькая, крепко сбитая, с пышными короткими волосами, выбивавшимися из-под шапки, кроме чемодана, несла зачехленную винтовку. Малокалиберная винтовка системы ЛУК была подарена ей, чемпионке Ленинграда по стрельбе в 1937 году. Первую ночь ленинградские выпускники переночевали на лестнице АКО (Акционерное камчатское общество), а потом их поселили в доме на Ключевской улице, рядом с АКО, где к тому времени вырос целый городок. Через два месяца Фаину направили врио директора Колпаковского холодильника.
– Оборудование для промышленного холодильника, уже разгрузили в Колпаково, – сообщили ей в АКО, – так что поезжайте, принимайте.
Доставили молодого директора в Колпаково на самолете.
«Познакомились мы с отцом в Колпаково, – вспоминала Фаина Георгиевна в 1998 году. – Секретарем комсомольской организации был у нас Павел Иванович Давыдов. Сейчас он председатель областного Совета ветеранов войны и труда, ему 82 года. Я была его заместителем. У нас для взрослых был кружок английского языка и хорового пения. Мы собирались в школе. Вел английский язык и кружок по истории Камчатки учитель Николай Селиванов…»
Роман между Николаем и Фаиной развивался быстро, уже 31 марта 1940 года Крутогоровский сельсовет зарегистрировал брак между Селивановым и Дядьковой. Молодая жена оставила девичью фамилию.

В АКО врио директора хладокомбината не обманули, оборудование пришло, а вот место для будущего холодильника еще не было даже подготовлено. Для молодого исполняющего обязанности директора холодильника началась долгая первая камчатская зима, зарплату специалисту выплачивали, а холодильник не работал… Поначалу ситуация веселила, а потом запечалила. В письмах родителям дочь жаловалась на простой, ей хотелось работать. «Уважаемая Агафья Романовна, вашу дочь мы отозвать с Камчатки не можем, там очень нужны кадры, а можем помочь вам перебраться к дочери на Камчатку…» – предложила в ответе на встревоженное письмо матери Фаины Полина Жемчужина, комиссар рыбной промышленности. Предлагать пожилым людям переехать с Украины на Камчатку было несколько дерзким по тем временам, но письмо все-таки принесло некоторую пользу.

Директор Моховского хладокомбината
Ф.Г. Дядькова (3-й ряд 3-я слева)
с работниками.1953 г.

Когда началась вторая для ленинградской выпускницы зима 1940 г. Ф.Г. Дядькову перевели на Кировский хладокомбинат, располагавшийся в 60 км южнее Колпаково в устье реки Воровской. Началась настоящая работа.
«Здравствуйте, дорогие! Пишу с нового места, куда меня перевели с 15 декабря, но приехала я сюда только 14 января,- писала Фаина родителям в Николаевскую область на Украину. - Холодильник в Колпаково еще не начинали строить, но говорят, что в 1941 году начнут. Здесь же (в Кировске – Авт.) - уже строится, но сейчас работы прекращены из-за отсутствия материалов и прораба. Сейчас плохо здесь с овощами, и я почти ежедневно вспоминаю о картошке, огурцах и капусте, которые всегда были дома, а здесь - как великое лакомство. Николай как-то достал немного местной капусты, которую вы, если бы посмотрели, есть не стали, а я ела с большим удовольствием».
«Прошло довольно много времени, как мы получили ваше письмо, примерно 4-5 марта, которое вы писали 11 ноября 1940 года, – читаем в последнем предвоенном письме Николая родителям жены. -… Кроме непосредственной работы приходится заботиться о топливе, которое здесь доставляется в виде березовых бревен за 9-10 км с частыми перебоями. Дрова здесь возят тракторы, лошади и собаки, последние служат основным транспортом для переезда на дальние расстояния. Лес здесь имеется хороший, но очень далеко от моря, примерно 100-150 км, а вблизи имеется береза, но малопригодная для большого строительства. Можно строить дома, но качество низкое. Рек, удобных для сплава, на нашем побережье нет, а вывозить – нет дорог… Это дело будущего. В отношении руд здесь пока ничего неизвестно, возможно, есть в горах, кто его знает. Одним словом Камчатка сейчас только осваивается, и до всех ценностей, которые таит она, мы еще не дошли, но дойдем и будем их использовать».22

Николай работал в Соболевской школе, рядом с Кировским комбинатом, который располагался на косе.
Военные годы были тяжелые особенно для Фаины, детство и юность которой прошли на юге России и Украины. Теперь они жили в Соболево, в маленьком деревянном домике, и когда завывала пурга, снегу выпадало столько, что видна была только труба.
Пурга утихала, Николай открывал дверь в сени (они открывались только вовнутрь) и начинал копать траншею, чтобы выйти из дома. Здесь в Соболево и родился их сын Валентин.
Началась война, не хватало хлеба, дети пухли от голода, грудных было опасно оставлять дома одних. Женщины выходили на работу спустя четыре месяца после родов. Бывали случаи нападения крыс на детей. Матери по очереди уходили с работы и навещали своих и чужих детей. Одежды тоже не хватало, в дело шли мешки, в которых привозили соль для рыбы, их распускали и из этих ниток вязали. А Фаина уже носила под сердцем второго ребенка. У Валентина от голода стал распухать животик и однажды он тихо умер, не выдержав и года (1942).
В том же году Николай Селиванов был «призван Усть-Большерецким РВК 29.06.42.
198 стрелковый полк – минометчик. С 29.06.42 по 29.10.44 г.
138 стрелковый полк – пом. командира отделения, он же наводчик, с 30.10.44 по 17.10. 1945 г. – записано мелким почерком ореховыми чернилами в его военном билете.
Уволен в запас на основании постановления СНК СССР от 5.10. 45 г.
17.10. 1945.»23 Военное звание – младший сержант, военно-учетная специальность – минометчик.
Принимал участие в боевых действиях в войне с Японией – последнем крупном сражении Второй мировой войны. Был участником морского десанта на остров Шумшу (Сию-Сю – яп.) в составе 138-го стрелкового полка.
– Нас высадили с баржи у берега, – вспоминал Николай Николаевич. – Командирам разрешили снять погоны, так как японцы в первую очередь стреляли по офицерам. Я плавать не умел, но рост выручил (182 см). Вода была очень холодная…

Селивановы с тремя дочерьми и двумя воспитанницами, жившими в семье. 1954 г.
В справке из госпиталя читаем: «Ранен 18 августа 45 г. во время боя после второй атаки на о. Сюмусю. Н.Н. Селиванов находился на излечении по поводу осколочного ранения брюшной стенки и среднего пальца левой руки».
Два дня на барже раненых доставляли в Петропавловск. Тяжелое ранение в живот не оставляло надежды на жизнь, но благодаря крепкому здоровью камчадал Селиванов, морской десантник, не умеющий плавать, в госпитале на Пограничной улице (И.Г.195) отчаянно сопротивлялся смерти. И выжил!
Директор хладокомбината Ф.Г. Дядькова
у нового оборудования для Моховского
холодильника.\1950 г.

Награжден боевой медалью «За отвагу», «За победу над Японией». В 60-е годы – орденом боевого Красного Знамени и другими памятными медалями.
В 1946 году семья переехала в Жупаново. Николай работал в Жупановской школе учителем начальных классов. С 1948 по 1951 – директором семилетки в поселке Моховая, а с 1951 года работал в школах Петропавловска-Камчатского №14 (завучем), 6, 35, 7, 15.
«Отличник народного просвещения»24, Н.Н. Селиванов проработал учителем 35 лет. И трудился бы дальше, но после открытой формы туберкулеза, обнаруженного у него в 1970-х годах, и удаления части легкого в школе ему работать запретили.
Все военные годы Фаина Георгиевна была директором Кировского хладокомбината (1941 –1946), награждена медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны 1941–-1945 гг.», кавалеры которой были приравнены к участникам Великой Отечественной войны. Затем на Жупановском (1946 – 1948), Моховском (1948 – 1951) хладокомбинатах. С 1951 по 1974 гг. трудилась на Петропавловском судоремонтно-механическом заводе.

Ф. Г. Дядькова и Н.Н. Селиванов, 1951 г.
Первый отпуск на материк

В 1951 году семья впервые поехала в отпуск на материк, могли бы и раньше, но учителей не отпускали. Мать так и не дождалась дочери, умерла в 1946, из двух братьев с войны вернулся один, жив был отец. В Краснодаре искали шестнадцатилетнюю дочь Николая, найдя бывшую жену, узнали, что девочка умерла в раннем возрасте.
Николай и Фаина прожили долгую хорошую жизнь, отметили золотую свадьбу. Фаина Георгиевна умерла на 91-м году (1914 – 2005), пережив супруга на двенадцать лет.
Реабилитирован Н.Н. Селиванов был в 1989 году, за четыре года до своей смерти.
– Папа, тебе можно получать компенсацию за каждый месяц, проведенный в тюрьме, – сказала дочь.
– Не надо мне ничего от них…
У Селиванова осталось три дочери: Наталья Селиванова (1943 г.р.), Татьяна Ускова (1946) и Ирина Селиванова (1950). Наталья Селиванова – журналист, член Союза писателей, Татьяна – выпускница Томского политехнического института, химик, Ирина Селиванова – журналист, член Санкт-Петербургского союза журналистов. Выросло следующее поколение, внуки Селивановых: Денис Жилин, Алексей Усков, Ярослав Кузин. У них, в свою очередь, дочери Лада Жилина, Александра Ускова.


Почти вся семья в сборе: 1 ряд: Ф.Г. Дядькова, Н.Н.Селиванов, И.Н. Селиванова, Я. Кузин,
А.Н. Усков, Т.Н. Ускова, А. Усков, Н.Н. Селивнова. Нет на снимке зятьев М.Я. Жилина и В.И. Кузина
и внука Д. Жилина.
1988 г. Петропавловск-Камчатский.

… Однажды, путешествуя в 1950-е годы с отцом, мы приехали на лошадях в старинное ительменское село Малки, где жил любимый племянник Виктор Селиванов, сын брата Иннокентия. На склоне Зеркальной горы, у третьего родника Малкинской минеральной воды, отец говорил мне, семилетней девочке:
– Это самая вкусная вода на Камчатке, запомни дочка. Она настоялась на всем лучшем, что хранит камчатская земля...
И род Селивановых, как и другие камчатские роды, настоялся на Камчатской земле, впитав соль, боль, горе, пот и кровь своей благодатной родины.


Ирина СЕЛИВАНОВА,
Санкт-Петербург, 2015 г.








Примечания

1 Г.Э. Введенский, Трагедия казачества. Век двадцатый, «Часовые Отечества» (из истории российского казачества), каталог выставки, Санкт-Петербург, 2006, АО «Славия», с. 183.
2 Митрополит Нестор, Моя Камчатка, Петроп.-Камч., изд-во «Камчатский печатный двор», 2003 г., с. 5.
3 Е. Лангбург, Дорога в полтора века, документально-художественная повесть, Петр.-Камч., изд-во «Северная Пацифика», 2001 г., с. 106.
4 Частный командир – казак, исполняющий во время службы должность обер-офицера (старшего офицера), но не имеющий право на производство в воинское звание. ЦГА ДВ, ф.1007, оп. 1, д. 225.
5В. Войтъ, Камчатка и ее обитатели, с видом города, Санкт-Петербург, 1855 г., с. 14.
6 «По западному берегу Камчатки», Записки русского географического общества по общей географии, т. ХХХVII, 2-й, Санкт-Петербург, 1906 г., с. 123.
7 Центральный Государственный архив Дальнего Востока, ф.1044, оп.1 д.129.
8 Центральный государственный архив Дальнего Востока, ф. 1044, оп.1, д. 1239.
9 А.В. Шишов, Россия – Япония, военная история, гл.4,5, с.127.
10 А.В. Шишов, Россия - Япония, военная история, гл.4,5, с.12811 Е. Лангбург, Дорога в полтора века, документально-художественная повесть, Петр.-Камч., изд-во «Северная пацифика», 2001 г. с. 38.
12 Там же.
13 Д.П. Логинов, Большерецкий острог, Петр.-Камч., ХК «Новая книга», 2012 г., с. 217-220.
14 Там же
15 Государственный архив Камчатской области (ГАКО), Ф. 1944, П-55388, Из протокола судебного заседания 10 июля 1939 г.
16 И. Яровикова, зав. парт. архивом обкома КПСС, Это наша история, газ. «Камчатская правда», №283, 7 декабря 1988 г.
17 Государственный архив Камчатской области (ГАКО)
18 ГАКО, ф. 2088, П-56186
19 ГАКО, ф. 925, П-55388
20 Там же
21 Там же
22 Из переписки, семейный архив И.Н. Селивановой
23 Военный билет Н.Н. Селиванова АР №35227
24 Знак Министерства народного образования
День Селивановых -- 24 мая. В этот день в 1904 году большерецкие казаки Селивановы дали первый бой японцам на Камчатке.