Сторонники царевича Алексея Петровича

Царь Петр Первый вздыбил Россию в прямом и переносном смысле, уничтожая всех, кто вставал на его пути.
В том числе и собственного сына.
И для многих сторонников царевича Алексея Петровича новым местом пристанища становится Сибирь и дальняя ее окраина -- Камчатка.

В числе первых был сослан Василий Колычев.
Сослан на Камчатку по делу царевича Алексея Петровича. Был сыном кормилицы ("мамки") Колычевой (Колычева Мавра Григорьевна -- ур. кн. Долгорукова, дочь князя Гр. Ив. Д., с 1668 г. жена Ив. Мих. К—ва, мамка царев. (потом импер.) Петра I Алексеевича. Она † после 1700 г. Прибавление: Колычева, Мавра Григорьевна, ур. Долгорукова, мама царевича Петра Алексеевича (имп. Петра I), жена чашника царя Алексея М., воеводы в Вологде Ивана Мих. Кол.; овдовев 1713 г., она пошла в монастырь. {Половцов}). Колычевы по материнской линии идут от князей Лыковых (Андрей Курака (кол. XX) Юрий Чапля (кол. XX) Никита Слепой (кол. XXI) Федор Плющица (? - 1628) (кол. XXI) Иван Иванович Дуда (кол. XXI) Михаил Юрьевич (? - 1579) (кол. XXI) женат на Евфимии (? - 9.6.1604) Алексей Федорович (? - 1656) (кол. XXII) Борис Михайлович (? - 8.6.1646) (кол. XXII) женат на Настасье Никитичне Романовой (? - 9.10.1655), родной тети царя Михаила Федоровича Марья Алексеевна (кол. XXIII) замужем за боярином Семеном Лукьяновичем Стрешневым, братом царицы Евдокии Лукьяновны Михаил Иванович (13.7.1640 - 14.2.1701) (кол. XXIII) женат на Анне Григорьевне Вердеревской (? - 1.6.1678) Иван Борисович (? - 1624) (кол. XXIII) Ульяна Борисовна (? - 1607) (кол. XXIII) Прасковья Алексеевна (кол. XXIV) замужем первый раз за Иваном Кирилловичем Нарышкиным, второй раз за Колычевым. Мамка царевича Алексея Петровича Марья (1662 - 1752) (кол. XXIV) замужем за кн. Василием Юрьевичем Одоевским Прасковья Михайловна (? - 7.10.1685) (кол. XXIV) замужем за кн. Анкитой Ивановичем Репневым Род Лыковых - Оболенских пересекся в 1701 году).
Интересный материал о другом стороннике Алексея Петровича есть у Сгибнева о комиссаре якутском сыне боярском Иване Эверстове. Позже бывший комиссар торговал пушниной, скупая ее в Охотске, а потомки его были купцами.

... "служил прежде в придворной службе у Цесаревича Алексея Петровича и в 1718 г. был сослан в Якутск на жительство, а в 1728 г. освобожден из ссылки; но остался там на службе, потому что имел хозяйство и семейство".

В 1723 г. послан в Камчатские остроги прикащиком сын боярский Федор Шелковников. Мореходом к нему определен Иван Бутин, с которым из Якутска отправлены к снаряжению и починке судна смола, пенька, железо и холст. Шелковникову по его прошению назначен на Камчатку от якутского Спасского монастыря священник Ермолай Иванов; кроме того, 19 человек казаков из команды головы Афанасия Шестакова и с ним пятидесятник Андрей Штинников. Шелковникову дана была большая инструкция. Вместе с Шелковниковым отправился в Камчатку поручик Сафронов для наблюдения за переписью иноземцев и их угодий, для высылки их на прежние места жительства и окончания дел камчатского наряда. Шелковников по прибытии в Камчатские остроги велел Эверстову принять Большерецкий острог у Артемия Попова и быть в команде поручика Сафронова; Верхний поручил принять от служилого Петра Баранова Безсонову; сам отправился в Нижний, где принял острог от Нифонтьева. Собрав ясаки, Шелковников сдал Нижнекамчатский острог Елисею Долгополову, до присылки Безсонова в Верхнем оставлен Нифонтьев; Большерецкий острог сдан от Эверстова Петру Чупрову. В Большерецке, хотя и были получены все пять отписков из Верхнего; но закащик Кузьма Олесов не мог отвечать, не имея верного случая отправить письма; к тому же прибыл туда из Охотска новый камчатский коммисар дворянин Эверстов (служил прежде в придворной службе у Цесаревича Алексея Петровича и в 1718 г. был сослан в Якутск на жительство, а в 1728 г. освобожден из ссылки; но остался там на службе, потому что имел хозяйство и семейство. — Авт.). Судно его «Фортуну» 2 октября 1731 г. выбросило на р. Оклум (Облукомине) на берег, и Олесов должен был послать к нему людей навстречу для препровождения его в Большерецк (при судне Эверстов оставил морехода Треску с 12 служителями. — Авт.). С прибытием в Камчатку коммисаром дворянина Эверстова, Генс не принимал уже участия в камчатских делах. 11 ноября 1731 г. он послал в Анадырск Павлуцкому донесение о нижнекамчатском бунте, приложив при том и допросы иноземцев о причинах измены. В допросах главнейшие бунтовщики Федька Харчин и Хантей Юрин показали: «В 1730 г. коммисар Новгородов посылал за ясаками брата своего Матвея с подчиненным Мухоплевым, которые, кроме двойного ясака, брали по пяти голов с человека в чащину соболями и лисицами, а у кого не было зверей, то кухлянками, парками, женами и холопьями; да в 1731 году коммисар Шерхудин, подъячий Иван Свешников, служилые Григорий Попов и Андрей Орлик брали по три ясака, да по пяти чащины. Сверх того, сбирали неподобные сборы: сладкую траву, кипрей, сарану, уток, гусей, юколу, ушканину (зайцев); собирали ясака за умерших и били за недачу насмерть. За обором камчадалы голодуют и умирают; а по отнятии жен и детей и от смертного битья многие давились и, не стерпя таких обид, стали быть во зломыслии». Февраля 10-го 1732 г. Павлуцкий отправил это донесение в Тобольск. 23 июля 1732 г. бот «Гавриил» с подштурманом Федоровым и геодезистом Гвоздевым вышел в море для осмотра островов около Большой земли (Америки). В августе месяце судно подошло к о. Диомиду. Гвоздев наскоро осмотрел его и перешел к другому острову, лежащему в 1/2 мили от первого. А 12 августа бот стал на якорь у Большой земли и после непродолжительной стоянки ушел к устью р. Камчатки (бот «Гавриил» было первое русское судно, посетившее Америку. — Авт.). По имени Гвоздева долгое время назывались осмотренные им острова. Ныне эти острова называются св. Диомида, как назвал один из них Беринг за четыре года ранее Гвоздева. Почтенный А. П. Соколов справедливо заметил, что вернее было бы назвать их островами Федорова по имени командира бота «Гавриил», потому что Беринг видел только один остров. Эверстов жил в Большерецке до 8 декабря и оттуда прибыл в Верхний 26-го декабря. Здесь управитель острога Пашков донес ему, что на Бобровом море у Жупановской реки было восстание, и что Пашков посылал туда служилого Сапожникова, который нашел бунтовщиков в нарочно построенном на отъемной сопке остроге. Вследствие предложения Сапожникова о сдаче острога некоторые вышли из него, а другие стали стрелять по русским из луков и камнями из ремней. Тогда Сапожников приступом разгромил острог. Изменников побили, иные убежали, а многие сами передавились. Харька с двумя товарищами взят в плен и доставлен в Верхнекамчатск, где и отдан на поруки. Оставшийся у судна на р. Облукоминой служилый Шарапов с товарищами писал Эверстову о полученном им известии, что харюзовские и тигильские камчадалы убили посланных для проведывания до р. Сопочной 3-х челов
. казаков и обещались идти по западному берегу на Большерецкий острог и на ясачных инородцев, живущих по край Пенжинского моря, а судно сжечь. Но из Верхнекамчатского острога, за рассылкою людей и совершенным голодом, некого было послать Эверстову на р. Тигиль. После таких неблагоприятных известий, Эверстов не пошел за ясаками в Нижнекамчатск, а отправил туда служилого Борисова с 12 челов. казаков. Борисов 8 января 1732 г. вышел из Верхнего острога и по прибытию к Нижнекамчатску 30 января узнал от Киркова, что Генс до прибытия его собирал ясаки без книг против сказок. За сбором посылал на Тигиль матроса Петрова, а на Уку Александра Змиева и давал им в толмачи брата изменника Федьки Харчина Аяхаруча, который сам убил карагинского сборщика и ясаки разделил с товарищами, которые отпущены Генсом в свои селения и живут свободно. В это же время Эверстов получил известие, что харюзовские камчадалы снова восстали и под предводительством Максимки и Щербака, убив сборщика Золотовина с 2-мя казаками, отправились в числе 100 человек к пенжинскому берегу к судну «Фортуна», которое хотели сжечь. Эверстов жил в Большерецке до 8 декабря и оттуда прибыл в Верхний 26-го декабря. Здесь управитель острога Пашков донес ему, что на Бобровом море у Жупановской реки было восстание, и что Пашков посылал туда служилого Сапожникова, который нашел бунтовщиков в нарочно построенном на отъемной сопке остроге. Вследствие предложения Сапожникова о сдаче острога некоторые вышли из него, а другие стали стрелять по русским из луков и камнями из ремней. Тогда Сапожников приступом разгромил острог. Изменников побили, иные убежали, а многие сами передавились. Харька с двумя товарищами взят в плен и доставлен в Верхнекамчатск, где и отдан на поруки. Оставшийся у судна на р. Облукоминой служилый Шарапов с товарищами писал Эверстову о полученном им известии, что харюзовские и тигильские камчадалы убили посланных для проведывания до р. Сопочной 3-х челов. казаков и обещались идти по западному берегу на Большерецкий острог и на ясачных инородцев, живущих по край Пенжинского моря, а судно сжечь. Но из Верхнекамчатского острога, за рассылкою людей и совершенным голодом, некого было послать Эверстову на р. Тигиль. После таких неблагоприятных известий, Эверстов не пошел за ясаками в Нижнекамчатск, а отправил туда служилого Борисова с 12 челов. казаков. Борисов 8 января 1732 г. вышел из Верхнего острога и по прибытию к Нижнекамчатску 30 января узнал от Киркова, что Генс до прибытия его собирал ясаки без книг против сказок. За сбором посылал на Тигиль матроса Петрова, а на Уку Александра Змиева и давал им в толмачи брата изменника Федьки Харчина Аяхаруча, который сам убил карагинского сборщика и ясаки разделил с товарищами, которые отпущены Генсом в свои селения и живут свободно. В это же время Эверстов получил известие, что харюзовские камчадалы снова восстали и под предводительством Максимки и Щербака, убив сборщика Золотовина с 2-мя казаками, отправились в числе 100 человек к пенжинскому берегу к судну «Фортуна», которое хотели сжечь. Эверстов требовал от Генса для походу на Авачу и на Харюзову людей, свинцу, и пороху, ибо в казне пороху и свинцу нет, а людей весьма мало. На Авачу Генс послал с пушкою Александра Змиева; но на Харюзову послать было некого. Таким образом погашено возмущение камчадалов. Остались только неусмиренными харюзовские камчадалы, которые засели на острову и укрепились в хорошем остроге. Эверстов не послал казаков на харюзовцев, потому что во всей Камчатке был крайний недостаток, как в снарядах, так и в людях, к тому же нельзя было оставить острог без значительного гарнизона, ибо разогнанные камчадалы бродили партиями по разным местам полуострова и могли при оплошности русских разорить острог. И потому окончательное усмирение камчадалов Эверстов оставил до присылки из Якутска снарядов и людей, о чем писал он при отправлении в 1731 г. «Фортуны» в Охотск. В бытность в Камчатке походной розыскной канцелярии коммисар Эверстов занимался только сбором ясака. В 1732 г. собрано им и отправлено в Якутск с подъячим Борисовым ясаку: соболей 19 сороков и 5 соболей, лисиц красных 1 002, чернобурых 2, крестовок 3, сиводушек 10, бобров 10 и кошлаков (молодой бобр. — Ред.) 8. В 1733 году собрано: соболей 3 сороков, чащину 4 сорока 31 соболь, лисиц красных 866, чащину 27 лисиц; бобров 46, кошлаков 30, чащину 5 кошлаков и лисиц 15, да чащину 9 выдр, 1 лисица. Всего на сумму более противу сбору 1732 года. Своих же пожитков Эверстов послал в Якутск: бобров 50, два сорока соболей и красных лисиц 60, по там
ошней оценке на 1 000 руб. Да приехавший в Камчатку с Эверстовым купеческий сын Глазунов вывез 40 бобров, 9 кошлаков, 4 сорока соболей, 90 лисиц красных, 27 сиводушек. В августе месяце 1733 г., когда ясаки были доставлены в Охотск, начальник охотского порта Скорняков-Писарев, узнав, что у Эверстова и Глазунова больше бобров, чем в ясаке, приказал почти все их меха взять в казну и передать Мерлину, несмотря на то что Эверстов писал Писареву, что пожитки эти прибретены его челединцами (всего же взято у Глазунова и Эверстова мехов на сумму 2 049 руб. 30 коп.; да кроме того от них же Писарев взял себе в жалование 4 бобра в 10 р. — Авт.). В 1739 г. Эверстов подал в Иркутске жалобу на неправильное взыскание с него собственных пожитков. И хотя иркутская провинциальная канцелярия по рассмотрению дела наша его жалобу уважительною; но сибирский приказ отказал ему в удовлетворении убытков. Первым постоянным командиром в Камчатку был назначен в 1732 г. иркутский дворянин Бейтон и в помощь ему капитан Княжинкин. Но Бейтон вскоре отказался от этой должности, и вместо него в октябре 1733 г. прибыл в Камчатку иркутский дворянин Добрынский, который и принял управление от Эверстова. Добрынскому от собиравшего ясашные переписи в иркутской провинции полковника Кошелева поручено было немедленно составить и прислать в Иркутске окладную перепись камчадалам. Но Добрынский составил эту перепись по старым ясашным книгам, заведенным вскоре после покорения Камчатки, в которые вписывались ежегодно новые плательщики ясака, а умершие не исключались.
А. С. СГИБНЕВ ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК ГЛАВНЕЙШИХ СОБЫТИЙ В КАМЧАТКЕ. 1650—1855
Род Колычевых

Лыковы-Оболенские князья
(угасший род)

Князей Лыковых до 1701 года в шести коленах (XVIII-XXIV) было без родоначальника тридцать шесть лиц мужского пола. У родоначальника было пять сыновей: 1) Василий Иванович, 2) Михаил Иванович, 3) Федор Иванович, 4) Иван Жила и 5) Иван Белоглазой (XVIII кол.). Белоглазой имел сына Ивана (11), а Жила — Иосифа (10), бездетного. У (2-го) Михаила Ивановича Лыкова (XVIII колена) был сын (бездетный) Роман (9), а от сына Белоглазова, князя (XXI кол.) Ивана (11) Ивановича, пошла ветвь Белоглазовых-Лыковых в лице трех его сыновей (XXI кол.): Федора (17), Бориса (18) и Семена (19). У Бориса Ивановича были сыновья (XXII колена): Петр (30) и (31) Григорий (стольник 1636 г.), имевший сына Ивана Григорьевича (35), стольника в 1673 году, да дочь Марью (XXIII кол.). Старшая ветвь рода князей Лыковых пошла от князя Василия Ивановича, у которого было три сына (князья XX колена): (6) Иван Васильевич, (7) бездетный Андрей Васильевич Курака и (8) Юрий Васильевич Чапля, боярин князя Владимира Андреевича Старицкого. У Ивана Васильевича было три сына (князья XXI кол.): 1) Никита Иванович Слепой (12) — отец князей (XXII колена): Никиты (20), Федора (21) и Григория (22) Никитичей, не оставивших потомства; 2) окольничий 1622 г. (1628 года) Федор Иванович Площица — отец двух сыновей (князей XXII кол.): стольника Алексея Федоровича (23) (1656 г.) и стольника же Ивана (24) Федоровича. 3) Третий сын Ивана Васильевича — Иван Иванович Дуда (14) имел только двух бездетных сыновей (князей XXII кол.): Федора (25) и Григория (26) Ивановичей Дудиных-Лыковых.

А Юрий Васильевич Чапля (8) имел бездетного сына Ивана (15) и воеводу Михаила Юрьевича (16), убитого в Ливонии на штурме Сокола 1579 года. От брака с Евфимиею, в схеме Евфросиниею (9 июня 1604 г.), Михаил Юрьевич оставил двух сыновей (князей XXII колена): боярина Бориса Михайловича (27), женатого на сестре патриарха Филарета, тетке царя Михаила Федоровича, Настасье Никитичне Романовой (9 октября 1655 г.). Супруг ее умер уже 8 июня 1646 года, не оставив потомства, потому что сын Иван (1624) и дочь Ульяна (1607) умерли в младенчестве. Не оставил потомства и его брат Федор Михайлович (28).

Род князей Лыковых продолжался до XXIV колена детьми Федора Площицы в лице стольника Алексея Алексеевича (31) — сына Алексея Федоровича (23), и боярина Михаила Ивановича (32) — сына Ивана Федоровича (24). У Алексея Алексеевича была сестра Марья Алексеевна, вышедшая за брата царицы Евдокии Лукьяновны, боярина Семена Лукьяновича Стрешнева, и три дочери (XXIV кол.): Прасковья, бывшая за Иваном Кирилловичем Нарышкиным, Марья (р. 1662 г., 1752 г.) — за князем Василием Юрьевичем Одоевским — и Настасья Алексеевна. А у боярина князя Михайла Ивановича Лыкова (род. 13 июля 1640 года, 14 февраля 1701 года) от брака с Анною Григорьевною Вердеревскою (1 июня 1678 г.) был сын Иван, в младенчестве, и дочь Прасковья Михайловна (7 октября 1685 г.) в браке с князем Аникитою Ивановичем Репниным. Княжна Прасковья Алексеевна, дочь князя Алексея Алексеевича, в первом супружестве Нарышкина, а во втором Колычева, была мамкою царевича Алексея Петровича и пережила его и Петра I. Во время процесса царевича ее, однако, не трогали, взяв письмо его.
Род Колычевых был в оппозиции и к царю Ивану Грозному. Малюта Скуратов задушил митрополита Филипп из рода Колычевых, а опричники, по сообщению князя Ивана Курбского вырезали почти весь род, который впоследствии прекратится.

А митрополит Филарет Русской православной церковью объявлен святым.
СВЯТИТЕЛЬ ФИЛИПП, МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ И ВСЕЯ РОССИИ, ЧУДОТВОРЕЦ (+1569)

Память его празднуется 9 янв. в связи с его мученической кончиной, 3 июля, в день перенесения мощей из Соловецкой обители в Москву и 5 окт. вместе с Собором святителей Московских

Боярский род Колычевых, из которого происходил святитель Филипп, митрополит Московский, вышел в XIII в. из Пруссии, населенной тогда славянами. Отец его, боярин Стефан, занимал важную должность при дворе вел. князя Василия III Иоанновича (1503- 1533). Мать его, Варвара, овдовела, приняла постриг с наречением имени Варсонофия и основала в Москве Варсонофиевский монастырь, а при нем кладбище для убогих, нищих, странников и казненных. Память об этом монастыре, давно уже не существующем, сохранилась лишь в названии Варсонофиевского переулка. Инокиня Варсонофия чтилась как одна из московских праведниц.

Благочестивая чета бояр Колычевых отличалась особым милосердием к бедным. В 1507г. родился старший сын их - Феодор. Благочестивое воспитание, которое в то время одинаково давали детям всех сословий, как нельзя лучше подготовляло к духовной жизни. Начиналось оно в семилетнем возрасте изучением Часослова и Псалтири. С детства полюбил Феодор Колычев чтение Священного Писания и житий святых. В юношеском возрасте ему, как боярскому сыну, пришлось учиться верховой езде и воинским упражнениям. Но не лежало к этому его сердце. Веселого общества своих сверстников он избегал, предпочитая ему степенную беседу старших. Рано приучил его отец к ведению хозяйства. Двадцати шести лет он был представлен вел. князю Василию Иоанновичу, который обратил на него внимание. Но скоро великий князь умер, и Феодор остался при дворе нового вел, князя - Иоанна IV Васильевича, которому было тогда три года.

Маленький государь полюбил его, но в блестящей придворной среде Феодор Колычев чувствовал себя одиноким. Мысли об иночестве уже тогда приходили к нему, и он не хотел жениться. События заставили его ускорить это решение: был открыт придворный заговор против князя Телепнева-Оболенского, любимца матери государя, вел. княгини Елены (рожденной Глинской); многие поплатились свободой, а иные и головой; среди казненных были и родственники Феодора Степановича - бояре Колычевы. И вот в июне 1537 г., удрученный горем, слышит он во время Божественной литургии евангельские слова: «Никтоже может двема господинома работати...» (Мф. 6, 24). Знакомые и раньше, эти слова показались ему в этот раз относящимися прямо к нему, и он более не колебался. Выйдя из храма, он прямо направился на север, в Соловецкую обитель.

Дорогу он не знал, заблудился и наконец, блуждая по лесам и болотам, встретил на берегу Онежского озера благочестивого крестьянина Субботу, который и приютил неведомого паломника. Живя у него, Колычев помогал ему в домашних работах и пас скот. Непривычная жизнь сделала бывшего придвор ного неузнаваемым: он огрубел, здоровье его окрепло. Однако же приближающаяся зима заставила его спешить. В Соловках его принял игумен о. Алексий. Он приказал испытать пришельца на тяжелых работах. Иногда Феодору Колычеву казалось, что силы оставляют его, но ни разу он не поколебался в своем решении. Зорко следил он за жизнью монахов, стараясь подражать их подвигам. Наконец его смирение и трудолюбие снискали ему всеобщее уважение, и его постригли с наречением имени Филипп. Старцем его был о. Иона, ученик прп. Александра Свирского. До последнего времени хранился в хлебопекарне камень, который подкладывал себе под голову Филипп, когда он засыпал на полу, утомленный тяжелой работой и продолжительной молитвой.

В это же время явилась ему, во время работы, икона Божией Матери Хлебной, хранившаяся впоследствии в Преображенском соборе. Затем он удалился на отшельничество в лес, и пустынь его была известна до последнего времени под названием Филипповой. Одно время его уединение прервалось: ему пришлось заменять заболевшего престарелого игумена Алексия, а по кончине его он принял окончательно настоятельский посох. Перед тем монастырь погорел, и восстанавливать его святитель Филипп начал на средства, врученные ему родными, когда он приезжал для посвящения в Новгород. Все в Соловецком монастыре говорит о неутомимой энергии и могучей силе воли его гениального преобразователя. Начал он с разработки железной руды и поваренной соли-для добывания средств для своей дальнейшей деятельности. Затем он соединил 52 озера в одно «Святое озеро», из которого монастырь стал получать питьевую воду, соединил его каналом с морем и поставил на нем свои знаменитые мельницы. Вместо маяков он поставил высокие кресты и устроил пристань, больницу и гостиницу для паломников. Обитель он окружил гранитными стенами и все деревянные постройки заменил кирпичными, для чего устроил кирпичный завод. Он изобрел какую-то самодвижущуюся телегу (без лошади) и решета, которые сами просеивали муку, что значительно облегчило труд братии; завел скотный двор и развел стада лапландских оленей, из шкур которых стали шить платье и обувь братии в устроенных им мастерских. Трапезу он улучшил, что было необходимо при суровом климате Соловецких островов, но строгость устава усугубил и очень высоко поставил послушание. Жизнь монастырских крестьян святитель Филипп благоустроил, поставил во главе их платное начальство и дал крестьянам право жаловаться. За благосостоянием и нравственностью их он зорко следил. Всеми работами он руководил лично.

Но более всего святитель Филипп потрудился над духовным благосостоянием и благолепием обители. Он воздвиг и благоукрасил два великолепных собора - Преображенский и Успенский. Горячо принимая к сердцу все, что касалось святых основателей обители - Зосимы, Савватия и Германа, он разыскал чудотворную икону Божией Матери прп. Зосимы и его каменный крест, который и поставил в часовне на могиле прп. Германа; ветхие ризы и Псалтирь прп. Зосимы он починил своими руками и благоговейно их хранил.

В 1550 г. святитель Филипп был в Москве. Молодой царь Иоанн IV вспомнил друга своего детства, вернул его опять в Москву для возведения в сан митрополита. Это было тяжкое время опричнины. Святитель Филипп согласился принять сан митрополита только по просьбе духовенства, знавшего, как чтит его царь, но под непременным условием сохранения древнего права «печаловаться», то есть заступаться перед царем за осужценных, не только невинных, но и виноватых. Царь уступил.

Святитель Филипп был возведен на Московскую кафедру 25 июля 1566 г. и в первой же проповеди напомнил царю о милосердии к подданным и о том, что и сам он подчинен власти Всевышнего. Царь принял проповедь его благосклонно. Все стали надеяться на лучшие времена. Начало правления святителем Филиппом Церковью было мирное; его особенно тогда озабочивала отдаленная пограничная Полоцкая епархия. Но в июле 1567 г. разразилась гроза: было перехвачено письмо короля польского Сигизмунда к московским боярам, в котором он приглашал их перейти на службу к себе. В прежнее удельное время бояре действительно имели право «отъезда», то есть перехода на службу от одного князя к другому. Когда же вся власть на Руси сосредоточилась в руках одного государя, то это древнее право стало равносильно государственной измене. А после «отъезда» князя Курбского в Литву царь огульно заподозрил всех бояр в измене.

В страшном гневе на бояр, царь со всем двором уехал в Александровскую слободу, а расправляться с навлекшей на себя опалу Москвой предоставил опричникам. Опричники бросились грабить население - все улицы были покрыты трупами. Все умоляли митрополита о заступничестве. Он же отвечал: «Я счастлив буду пострадать с вами, вы мой ответ пред Богом, вы мой венец пред Господом». Царю же стал напоминать о его долге милосердия к подданным, но его слова царя только раздражали.

Тогда 21 марта 1568 г., в воскресенье 4-й седмицы Великого поста, он всенародно обратился к царю со словом. «Филипп, - в ярости воскликнул царь,-не противься нашей державе или сложи с себя сан!»

«Я не искал его, - ответил митрополит. - Зачем ты лишил меня пустыни? Если ты хочешь нарушать законы Божественные, делай как знаешь, но мне было бы непростительно ослабевать, когда время подвига приближается».

Царь вышел в страшном волнении, опричники же постарались его окончательно восстановить против митрополита, потому что больше всего боялись его влияния на царя. Но царь не желал нарушать церковные уставы. Он желал, чтобы митрополит был низложен Собором. Обвинители нашлись среди недостойных лиц духовенства, ненавидевших святителя за его строгость. Главным среди них оказался соловецкий игумен Паисий, преемник его по настоятельству. Остальные молчали из страха; тех, кто пытался высказаться за митрополита, не слушали.

4 ноября 15б8 г. собрался лжесобор против святителя, но поставить его лицом к лицу с его обвинителями не посмели. Выслушав обвинения, святитель Филипп оправдываться не стал, а только сказал: «Государь! Ты думаешь, что я тебя боюсь или боюсь смерти? Нет, лучше быть неповинным мучеником, чем молча переживать ужасы беззакония!» Он стал снимать с себя знаки своего достоинства, но царь хотел всенародного торжественного низложения.

А через два дня (6 нояб.) был зарублен опричниками единственный его защитник на Соборе - святитель Герман, архиепископ Казанский (память его 6 нояб.). Вторым открытым сторонником митрополита Филиппа из среды высшего духовенства был Елевферий, архиепископ Суздальский. 8 ноября 1568 г., в то время когда митрополит совершал в Успенском соборе Божественную литургию, двери его шумно растворились и вошла толпа опричников. Богослужение было прервано. Митрополиту был прочитан обвинительный акт и постановление Собора. Потом опричники на него набросились, сорвали облачение, вытолкали из собора, посадили на розвальни и повезли в Богоявленский монастырь. За ним в отчаянии бежала толпа народа, узкая улица перед монастырем была битком набита. Один только митрополит был невозмутим.

Перед входом в монастырь он обратился с последним словом к народу, благословил его, и ворота закрылись за ним. Молча расходился удрученный народ. Через несколько дней произошла очная ставка митрополита с его главным врагом-соловецким игуменом Паиси- ем. В ответ на клеветы своего недостойного ученика святитель только кротко сказал: «Чадо, что посеял, то и пожнешь». Тогда поднялся невообразимый шум. Все кричали и обвиняли наперерыв святителя во всевозможных преступлениях, особенно в волшебстве. Но святитель уже не отвечал ни слова. Его приговорили к пожизненному заключению в смрадной темнице, в цепях. Но цепи сами собой спали, А привыкший ко всевозможным лишениям подвижник терпеливо переносил голод и грубое обращение. Раз к нему ввели голодного медведя. Утром царь сам пришел к нему, но застал святого узника на молитве, а медведя - спокойно лежащим в углу.

Родственники и близкие люди митрополита погибали в страшных пытках. Отрубленную голову любимого его племянника Ивана Колычева прислали ему в мешке. Митрополит с благоговением принял страшный дар, благословил его и поцеловал. Наконец его сослали в Тверской Отрочь монастырь. Везли зимой в летней одежде и в дороге не давали есть. Но ни одной жалобы не вырвалось у страдальца. Там он провел год.

В декабре 1569 г. царь предпринял поход против обвиненного в измене Новгорода. Из Твери он послал в Отрочь монастырь к заточенному митрополиту самого страшного из своих опричников, палача Малюту Скуратова, якобы за благословением идти царю на Новгород. За три дня перед этим митрополит сказал: «Время моего подвига настало - близка кончина». И когда палач вошел к нему, спокойно ему ответил: «Делай то, что ты пришел делать, и не искушай меня, испрашивая ложно небесный дар!» Тогда Малюта задушил его подушкой, братии же сказал, что владыка умер от угара, и при себе приказал погребет его без всякого отпевания. Затем поспешно покинул монастырь. Братия были поражены ужасом, .но не посмели ничего ему сказать. Это было 3 декабря 1569 г. Но царь никогда не мог простить врагам святого его смерть: совесть мучила его, и всем им пришлось так или иначе искупить свое преступление. Один только Малюта Скуратов не понес в этой жизни никакой кары. Он был убит на войне.

Сын и наследник Грозного царя - благочестивый царь Феодор Иоаннович приказал перенести останки священномученика в Соловецкий монастырь, где он и был погребен на месте, избранном им самим в бытность свою игуменом. Тогда же было обнаружено нетление его мощей. В тот же год, в ночь под Рождество Христово, он явился во сне рабочему Василию, придавленному деревом, и сказал ему: «Встань, Василий, будь здоров во имя Господа и ходи!» Больной проснулся исцеленным, стоя на ногах. Также явился он болящему Иоанну, золотых дел мастеру, и перекрестил его больное место со словами: «Ты меня не знаешь. Я - Филипп Соловецкий». И болящий проснулся исцеленным. Инок Георгий, страдавший болезнью ног, исцелился от одного прикосновения к гробнице святого.

В 1648 г. святитель Филипп был причислен к лику святых. А в 1652 г. прибыло в Соловки посольство ю главе с митрополитом Новгородским Никоном от имени царя Алексея Михайловича-испросить у святителя прощения в грехе его предшественника, царя Иоанна Грозного, и просить его вернуться в свой кафедральный град - Москву. Встретил святые мощи царь с сонмом духовенства и огромной толпой народа; и во время торжеств, которые продолжались от 9 до 17 июля, по свидетельству самого царя Алексея Михайловича, ни один день не проходил без исцелений, а иногда их бывало до 7 в день. Особенно поразительным было исцеление глухой и слепой боярыни Вельяминовой, страдавшей, кроме того, сильными головными болями. Святитель явился ей во сне и сказал: «Прикажи отвести тебя к моему гробу!»

* В Соловецкий монастырь Феодор Колычев, будущий святитель Филипп, направился в 30 лет от роду. Реликвии, связанные с именем святителя и оставшиеся в Соловецкой обители после перенесения мощей в Москву, не сохранились, так как после революции 1917 г. в этих местах расположился лагерь для заключенных. Филиппова пустынь (или скит) находилась в 2 верстах от монастыря.
* Мученическая кончина святителя последовала через год после заточения в Тверской Отрочь монастырь, расположенный в Твери. Его губитель Малюта Скуратов вскоре был убит.
* Жизнь, подвижничество и гибель святителя связаны с совр. Архангельской, епархией (Соловецкий монастырь), Московской епархией (святительская кафедра) и Тверской епархией.
Но и из числа оставшихся в живых, в оппозицию к будущим царям переходили другие Колычевы:

Конец Василия Шуйского
Появился новый самозваный царь Дмитрий Иванович. У него было мало искренних друзей. И никто не верил в истинность его царского происхождения. Но имя Димитрия было нужно как лозунг, объединявший всех противников Шуйского. К новому Димитрию шли остатки армии Болотникова, казаки с Дона и Днепра, польская вольница. В октябре самозванец был уже в Епифани, но, узнав о сдаче Тулы, бежал в Орел, откуда весной начал новое наступление. 10-11 мая под Болховом были разбиты воеводы Шуйского; в июле самозванец стал лагерем в селе Тушине под Москвой, где вскоре было организовано настоящее правительство, с думой и приказами Многочисленные отряды "Вора" блокировали Москву, перехватив ведущие в нее пути и затруднив таким образом подвоз провианта, осадили Троице-Сергиев монастырь и рассеялись по стране, приводя ее к присяге на имя Димитрия. Из крупных центров только Нижний, Казань, Коломна, Рязань и Смоленск верно стояли за Шуйского; Новгород колебался, остальные перешли на сторону Тушинского Вора. Положение Шуйского стало критическим. Правда, у него в Москве были собраны значительные военные силы, и в боях под столицей далеко не всегда тушинцы брали верх.
Заключенный 23 июля 1608 году договор о перемирии с Польшей на три года одиннадцать месяцев, причем поляки из Тушина должны были уйти в отечество, не был выполнен. Бывшие в Тушине поляки отказались оставить Вора, а отпущенная из плена Марина Мнишек, за которую было обещано, что она не будет именоваться московской царицей, попав намерено в Тушино, признала в Воре своего мужа, будто бы спасшегося от гибели 17 мая.
При таких обстоятельствах царь, чтобы удержаться на престоле и прекратить смуту, обратился за помощью к Швеции, которая еще с 1606 году настойчиво предлагала ее. 28 февраля 1609 года в Выборге был подписан договор об оборонительном союзе Москвы с Швецией против Польши. Ценою уступки Корелы с уездом и отказа от прав на Ливонию Шуйский получил несколько тысяч наемников. С ними и с собранными в Новгороде служилыми людьми Скопин-Шуйский начал весной очищать от тушинцев города по дороге к Москве, но вынужден был остановиться в Твери, так как шведский отряд отказался идти дальше вследствие неуплаты жалованья. Между тем стойкая оборона Троицкой обители образумила одних, насилия и грабежи, чинимые в стране бродившими всюду отрядами польских наездников и русских "воров" подняли других, и с конца 1608 года началось самостоятельное народное движение не столько за Шуйского, сколько против Тушина, в защиту порядка и имущества. К концу 1609 года усилиями всех названных отрядов тушинцы были выбиты из северной части Замосковья.
Против Шуйского стали затеваться заговоры. Даже боярин Крюк-Колычев, давний единомышленник Шуйских, пострадавший с ними в 1587 году и царем Василием пожалованный в бояре, был уличен в заговоре против царя и в апреле 1609 года казнен. Шли толки о близком цареубийстве, сроком которого назначали то "Николин день" (9 мая), то Вознесенье (25 мая), то Петров день (29 июня). В сентябре осадой Смоленска начал военные действия против Шуйского Сигизмунд, освободившийся от рокоша, недовольный союзом царя Василия с Швецией и желавший воспользоваться смутой на Руси для территориальных приобретений или даже рассчитывавший, по заявлениям бояр, сесть или посадить сына на московский трон.
Дальнейшее пребывание Шуйского на троне вследствие крайне необдуманной и противоречивой политики проводимой им, стало невозможным и он вынужден был постричься в монахи.
http://zhurnal.lib.ru/a/andrienko_w/pravitelirossii.shtml
Это же продолжилось и при царе Борисе Годунове (см. у Костомарова) http://www.sedmitza.ru/text/435618.html :

"Вскоре после царского венчания в июле 1584 года был созван собор, на котором вновь подтверждено было запрещение владыкам и монастырям приобретать вотчины и вместе с тем уничтожались все так называемые тарханные грамоты, которыми предоставлялись монастырским и владычным имениям разные льготы и изъятия от общих платежей и повинностей. Поводом к уничтожению этих привилегий ставилось то, что крестьяне убегали в тарханные вотчины из вотчин и поместий служилых людей, а через это последние лишались своих доходов, не в состоянии были отправлять военной службы. Но мера эта, несмотря на приговор, утвержденный подписями и печатями лиц знатнейшего духовенства, не была приведена в исполнение; набожный царь продолжал раздавать тарханные грамоты, да и сам Борис не настаивал на их отмене, потому что нуждался в расположении духовенства для своих видов. Это событие осталось наглядным примером той лживости, которая, как мы сказали выше, проникла все ветви Московской общественной жизни. Писались законы, постановления, а на деле не исполнялись и были нарушаемы теми же, которые составляли их.

Борис был милостив к тем, которые были с ним заодно, и в это время особенно приблизил к себе двух братьев, дьяков Щелкаловых, из которых Андрей был посольским, а Василий разрядным дьяком. Но Борис не допускал долгое время проживать спокойно тем, в которых видел себе соперников и недоброжелателей. Борису, как говорят, донесли, будто Иван Мстиславский, по наущению других, хочет зазвать Бориса на пир и предать его в руки убийц. Трудно решить: действительно ли было так на самом деле или же обвинение было выдумано. Борис именем царя приказал сослать Мстиславского в Кирилло-Белозерский монастырь и постричь. Затем схватили Воротынских, Головиных, Колычевых и отправили в ссылку по разным местам".
Кстати, есть и другие оценки того, что мы называем оппозицией (В. Манягин, АПОЛОГИЯ ГРОЗНОГО ЦАРЯ). Вот например о боярине Колычеве, который перебежал к полякам при Иване Грозном:

"Вполне понятно, что в XVI веке нашлось достаточно заказчиков и сочинители злобных баек об Иоанне не сидели без работы. Интереснее то, что маститые историки XIX-XX вв. не постеснялись повторить эти явные вымыслы в своих трудах. 1560 год был объявлен ими годом превращения царя в безжалостного деспота, развязавшего кровавый террор против своих подданных.

Однако, в документах того времени нигде не упоминается ни о пытках, ни о казнях. "Политические процессы" обычно оканчивались предупредительными мерами. Опасаясь княжеских измен, Грозный потребовал от вельмож целовать крест на верность. Все присягнули. И тут же бежал за рубеж бывший протеже Адашева князь Дмитрий Вишневецкий, воевода юга России. Этот трижды предатель, изменив Польше, теперь изменил России, но, вновь не ужившись с Сигизмундом, бежал в Молдавию и, устроив там неудачный государственный переворот, попал в руки турецкого султана и был казнен в Стамбуле как смутьян и бунтовщик. Надо ли говорить, что для историков и этот авантюрист есть жертва московского «деспота»? (16) Вслед за ним бежали князья Алексей и Гаврила Черкасские.

Новые недовольства князей вызвал царский указ от 15 января 1562 года об ограничении их вотчинных прав, еще больше чем прежде уравнивавший их с поместным дворянством. Измена разрасталась, но царь по-прежнему проявлял милосердие каждый раз, когда это было возможно. Дважды пытался бежать за рубеж и дважды был прощен И. Д. Бельский, были пойманы при попытке к бегству и прощены князь В. М. Глинский и князь И. В. Шереметев (17). Изменили и перебежали к врагу во время боевых действий зимой 1563 года боярин Колычев, Т. Пухов-Тетерин, М. Сарохозин. Вступил в сговор с поляками, но был помилован наместник г. Стародуба князь В. Фуников (18).

Карамзин и его последователи оправдывали нарушение присяги и бегство к врагу опасением за свою жизнь: "бегство не всегда есть измена; гражданские законы не могут быть сильнее естественного: спасаться от мучителя..." (19). Не говоря уже о том, что само бегство было следствием сговора с врагом и нарушения присяги, действительно ли все эти беглецы были вынуждены спасать свою жизнь? "
http://www.bratstvokresta.ru/apologia.html

Здесь же можно познакомиться с совершенно противоположной позицией о причинах смерти святителя Филиппа (Колычева):
"в сентябре 1569 г. началось следствие о связях московских и новгородских изменников и их участии в устранении Филиппа. Святой стал очень опасным свидетелем и его решили убрать. Когда Малюта Скуратов, руководивший расследованием, достиг Твери, святитель был уже мертв. Малюте оставалось только доложить обо всем Иоанну. "Царь... положил свою грозную опалу на всех виновников и пособников его (св. Филипна - авт.) казни" (40). Паисий был заточен на Валааме. Филофей лишен сана, пристав Кобылий, так неудачно "охранявший" святого, сослан в монастырь (41). Были казнены Басмановы и, после бездарной обороны Москвы в 1571 г., князь Темкин-Ростовский. Не ушли от расплаты и другие преступники, в первую очередь Пимен, заключенный в Веневский Никольский монастырь.

Но и много лет спустя участники заговора не прекращали клеветать на царя и извращать исторические факты. В конце XVI века в Соловецком монастыре было написано житие святого Филиппа. Его составили со слов... державшего святителя в заключении пристава Стефана Кобылина (в монашестве - старца Симеона) и нескольких уцелевших соловецких монахов из числа тех девяти, что лжесвидетельствовали против святого Филиппа на соборе 1568 года (42). Нечего и говорить, в каком виде они, желая выгородить себя, преподнесли все поступки Иоанна и М. Скуратова. Например, житие рассказывает, как царь послал уже сведенному с кафедры, но еще находящемуся в Москве святому отрубленную голову его брата. Михаила Ивановича. Но окольничий М. И. Колычев умер в 1571 году, через три года после описываемых событий. В других изданиях жития брат заменяется племянником, сыном младшего брата Бориса (43). Практически все поздние варианты жития, изданные для "простого народа" (как дореволюционные, так и советского периода) имеют искажающие текст вставки, дословно повторяющие целые абзацы из сочинений Курбского или псевдоисторические лекции о правлении Иоанна IV. Вызывает удивление и то, что житие подробно передает разговор Малюты и св. Филиппа, а так же рассказывает о том, как Малюта якобы убил святого узника, хотя "никто не был свидетелем того, что произошло между ними" (44).

Смерть митрополита стала последней каплей, переполнившей чашу царского гнева. Иоанн двинулся к Новгороду. Наверное, никакое другое событие того времени не вызвало такого количества гневных филиппик против царя, как так называемый "новгородский погром". Над возведением здания лжи поработали многие злые языки от Карамзина до К. Маркса. Но в основе их сочинений лежат вымыслы изменника Курбского, шпиона Штадена и ренегатов Таубе и Крузе. Из четверых на месте событий присутствовал один Штаден. О "погроме" писали и другие авторы, но они либо вообще не бывали в России, либо их "данные" настолько одиозны, что даже не все историки решились их повторить. Горсей, например, в своих "воспоминаниях" путает и время, и последовательность событий: Иоанн, якобы, отступая от Ревеля (а это было в сентябре 1558 года - авт.), "мстит" за поражение и "грабит" сначала Нарву (май 1558 г.), затем "милует" Псков и, наконец, вводит в Новгород 30.000 татар и 10.000 стрельцов (45) и уничтожает 700.000 человек (46)! Бредовость этого сообщения понятна каждому, кто знаком с историей. Во всех 150 городах тогдашней России не набралось бы, пожалуй, и половины названного количества убитых: единственным большим городом была Москва - около 100.000 жителей. Новгород был вторым по величине населения городом страны - примерно 26.000 человек. Остальные населенные пункты в нашем понимании больше всего напоминали села: Можайск - 5 700 человек, Коломна - 3 200, Серпухов - 2 500 (47).

Истинные подробности января 1570 года можно было бы узнать из дела по новгородской измене. Оно хранилось в государственном архиве со времен Иоанна Грозного, пережило Смутное время, но не уцелело и исчезло в XIX в. точно так же, как другой важнейший документ той эпохи - Учредительная грамота опричнины."

А вот, что говорится о причинах ненависти Бориса Годунова к Колычевым:
царь Иоанн распустил опричнину и заменил ее так называемым "двором". Новое правительство возглавили Василий Колычев и Борис Тулупов. Дмитрий Годунов получил повышение но службе - думный чин окольничего. Такая расстановка сил не удовлетворила честолюбие царских родственников, рассчитывавших на большее. Годуновы посчитали себя достаточно сильными для открытой схватки и начали местнический спор с боярами, заступившими им путь к власти. Предмет спора для тех времен был очень серьезен: от того, кто займет более высокую должность, зависела не только личная карьера боярина, но и служебный успех всего рода на многие десятилетия вперед. Никогда уже потомки проигравшего не смогли бы подняться по служебной лестнице выше, чем потомки победителя. В свою очередь, на победу в споре мог рассчитывать только тот, чьи предки хотя бы раз имели в подчинении кого-либо из предков соперника. Необоснованные претензии на чужое служебное место карались весьма строго. Борьба шла буквально не на жизнь, а на смерть. Противники Годуновых были выданы им головой и казнены. Вотчины местничавшегося с Годуновым князя Тулупова достались победителю в виде трофеев, а место на политическом Олимпе занял триумвират Годуновых-Бельских-Нагих. Они не успокоились, пока не смели всех своих политических противников. Дмитрий Годунов получил боярский чин. не полагавшийся ему по худородству, Борис Годунов - думный чин кравчего, а его свояк Богдан Бельский стал оружничим. Это правительство оставалось у власти почти 10 лет - до смерти Грозного".
Понятие "оппозиция" по тем временам была весьма условной. Карамзин, например, не видел ничего плохого в том, что на сторону Иоанна переходили бывшие вассалы Литвы. Кстати, сами Колычевы -- выходцы из Пруссии (то есть из славянской части, завоеванной и онемечиной германскими племенами), а Литва -- это те же русские княжества:

"Тесная связь Иоаннова с Ханом Таврическим не ослабевала, утверждаемая частыми Посольствами и дарами. В 1490 году ездил в Тавриду Князь Василий Ромодановский с уверением, что войско наше готово всегда тревожить Золотую Орду. Сия тень Батыева Царства скиталась из места в место: иногда переходила за Днепр, иногда удалялась к пределам страны Черкесской, к берегам Кумы. Тщетно сыновья Ахматовы вместе с Царем астраханским, Абдыл-Керимом, замышляли впадение в Тавриду, оберегаемую с одной стороны Россиянами, Магмет-Аминем Казанским и Ногаями, а с другой Султаном, который дал Менгли-Гирею 2000 воинов для его защиты. Крымцы отгоняли стада у Волжских Татар и в одной кровопролитной сшибке убили сына Ахматова, Едигея. - В 1492 году новый Посол Иоаннов, Лобан Колычев, убеждал Менгли-Гирея воевать Литовские владения, представляя, что Ординские Цари злодействуют ему единственно по внушениям Казимировым. Хан ответствовал: "Я с братом моим, Великим Князем, всегда один человек, и строю теперь при устье Днепра, на старом городище, новую крепость, чтобы оттуда вредить Польше". Сия крепость была Очаков, основанный на каких-то древних развалинах. Брат Ханский, Усмемир, и племянник Довлет жили у Казимира: Великий Князь, для безопасности Менгли-Гирея, старался переманить их в Россию, но не мог; в угодность ему принял также меньшего пасынка его, Абдыл-Летифа, и с честию отправил к Царю Казанскому, Магмет-Аминю. Менгли-Гирей желал еще, чтобы он дал Каширу в поместье Царевичу Мамытеку, сыну Мустафы: сие требование не было уважено, равно как и другое, чтобы Иоанн заплатил 33000 алтын, взятых Ханом в долг у жителей Кафинских для строения Очакова. "Не строением бесполезных крепостей, отдаленных от Литвы, - приказывал Великий Князь к своему другу, - но частыми впадениями в ее земли должен ты беспокоить общих врагов наших". Хан любил дары; просил кречетов и соболей для Турецкого Султана: Государь давал, однако ж небескорыстно, и (в 1491 году) походом Воевод Московских на Улусы Золотой Орды оказав услугу Менгли-Гирею, хотел, чтобы он в знак благодарности прислал к нему свой большой красный лал. Заметим еще, что Хан Крымский, опасаясь Иоаннова подозрения, сносился с Царем Казанским только чрез Москву; всякую грамоту их переводили и читали Государю, который думал, что осторожность не мешает дружбе.

Так было до 1492 года, когда важная перемена случилась в Литве и переменила систему России. Несмотря на взаимную ненависть между сими двумя Державами, никоторая не хотела явной войны. Казимир, уже старый и всегда малодушный, боялся твердого, хитрого, деятельного и счастливого Иоанна, увенчанного славою побед; а Великий Князь отлагал войну по внушению государственной мудрости: чем более медлил, тем более усиливался и вернее мог обещать себе успехи; неусыпно стараясь вредить Литве, казался готовым к миру и не отвергал случаев объясняться с Королем в их взаимных неудовольствиях. С 1487 до 1492 года Литовские Послы, Князь Тимофей Мосальский, Смоленский Боярин Плюсков, Стромилов, Хребтович и Наместник Утенский, Клочко, приезжали в Москву с разными жалобами. Со времен Вито вта Удельные Князья древней земли Черниговской, в нынешних Губерниях Тульской, Калужской, Орловской, были подданными Литвы; видя наконец возрастающую силу Иоанна, склоняемые к нему единоверием и любезным их сердцу именем Русским, они начали переходить к нам с своими отчинами и для успокоения совести давали только знать Казимиру, что слагают с себя обязанность его присяжников. Уже некоторые Одоевские, Воротынские, Белевские, Перемышльские Князья служили Московскому Государю и вели непрестанную войну с своими родственниками, которые еще оставались в Литве. Так Василий Кривой, Князь Воротынский, опустошил несколько мест в земле Королевской. Сыновья Князя Симеона Одоевского взяли город их дяди, Феодора, Одоев; расхитили казну, пленили мать его. Дружина Князя Дмитрия Воротынского обратила в пепел многие Брянские села. Князь Иван Белевский силою принудил брата, Андрея, отложиться от Короля. Казимир жаловался, что Иоанн принимает изменников и терпит их разбои; то многие Литовские места отошли к нам; что Великие Луки и Ржева не хотят платить ему дани, и проч. Иоанн ответствовал ему на словах и чрез собственных Послов, что сии жалобы большею частию несправедливы: что Великие Луки и Ржева суть искони Новогородские области; что Казимировы подданые сами обижают Россиян; что ссорные дела должны быть решены на месте общими судиями; что Князья племени Владимирова, добровольно служив Литве, имеют право с наследственным своим достоянием возвратиться под сень их древнего отечества. Государь требовал, чтобы Казимир отпустил в Россию жену Князя Бельского, не обременял наших купцов налогами и возвратил отнятое у них насилием в его земле, казнил обидчиков, дозволил Послам Великокняжеским свободно ездить чрез Литву в Молдавию, и проч. "Государь наш, - сказал Король чиновнику Иоаннову, Яропкину, - любил требовать, а не удовлетворять: я должен следовать его примеру". Однако ж взаимно соблюдалась учтивость: Литовские Послы обедали у Государя; не только он, но и юный сын его, Василий Иоаннович, приказывал с ними дружеские поклоны к Казимиру; в знак приязни Великий Князь освободил даже многих Поляков, которые находились пленниками в Орде. В мае 1492 года был отправлен в Варшаву Иван Никитич Беклемишев с предложением, чтобы Король отдал нам городки Хлепен, Рогачев и другие места, издревле Российские, и чтобы с обеих сторон выслать Бояр на границу для исследования взаимных обид. Но Беклемишев возвратился с известием, что Казимир умер 25 июня; что старший его сын, Алберт, сделался Королем Польским, а меньший, Александр, великим Князем Литовским.

http://legends.by.ru/library/karamsin-56.htm
Воевода Крюк Колычев взял в плен Болотникова и Илейку Муромца -- лжеДмитрия Федоровича http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%98%D0%BB%D0%B5%D0%B9%D0%BA%D0%BE

Илейко (Илейка) Муромец (настоящее имя Илья Иванович Коровин, XVI век, Муром — около 12 января 1608, у Данилова монастыря) — самозванец Лже-Пётр Фёдорович. Военачальник войска Ивана Исаевича Болотникова. Казнен в 1608 году.

Если верить показаниям, которые пленный Илейко дал перед боярским судом в 1607 году, родился он в городе Муроме, у некой бабы Ульяны, вдовы торгового человека Тихона Юрьева. После смерти первого мужа, Ульяна стала невенчанной женой посадского Ивана Коровина и родила от него «зазорного» (внебрачного) сына по имени Илья. Ему было не так много лет, когда Иван Коровин умер, а его вдова, повинуясь последней воле умирающего постриглась в девичьем Воскресенском монастыре под именем старицы Улиты.

Сироту едва ли не на дороге подобрал купец Т. Грозильников, и сделал его сидельцем в своей лавке в Нижнем Новгороде. В этой роли будущий самозванец пробыл около 3-х лет, и наконец, бежал, и приписался к казачьей охране, зарабатывавшей тем, что она охраняла от разбоя торговые суда, ходившие из Астрахани в Казань и Вятку. В течение года, между плаваниями, он жил в Астрахани у местного стрельца по имени Харитон. Позднее плавал на торговом судне в Нижний Новгород, и на стрелецком — на Терек. Там он нанялся в стрелецкий приказ и участвовал в походе на Тарки, бывшем в том же 1604 году, а по возвращении продался в холопы к боярскому сыну Григорию Елагину.
[править] Казачество

Будущий самозванец не отличался постоянством. Пытаясь обеспечить себе сытное и безбедное существование, он постоянно менял хозяев. Прожив год на подворье у Елагина, Илейко вновь бежал и по собственным словам
« ...из-под юртов, от казаков, ушел в Астрахань, и в Астрахани побыл с четыре недели, а из Астрахани вышел к казакам же и пришел де яз к казаку Нагибе. »

В том же, 1605 году Илейко, по всей видимости, стал бойцом или лазутчиком казачьего отряда, вставшего на сторону Лжедмитрия I в походе самозванца к Москве. Эту часть своей биографии Илейко Муромец до последнего момента скрывал от суда, и проговорился, видимо, под сильным давлением. Стоит заметить, что казак Нагиба стал впоследствии также одним из военачальников армии Болотникова. После краткой службы у него «в товарищах», Илейко был «отказан» (то есть передан) хозяином казаку Наметке, затем вместе с еще одним казаком — Неустройко отправился вверх по Волге. Предположительно, он участвовал в захвате Царицына восставшими казаками, и пленении местных воевод, которые были позднее доставлены в лагерь первого самозванца под Орлом. Вместе с армией первого самозванца, Илейко наконец оказался в Москве, где жил по собственным словам, около шести месяцев «от Рождества Христова до Петрова дня у церкви Владимира в Садах, на дворе у подьячего Дементия Тимофеева».

Летом 1605 года он покидает столицу вместе с войском князя Дмитрия Хворостина, который был послан самозванцем для взятия Астрахани и ареста местных воевод, оставшихся верными династии Годуновых.
[править] Начало карьеры в роли самозванца

Зиму того же 1605 года Илейко провёл на Тереке вместе с казачьим войском. С наступлением весны, когда выданные деньги окончательно иссякли, встал вопрос о пропитании. Казаки, сойдясь на круг, приняли решение идти походом на Каспийское море
« ...чтоб итти на Курь реку, на море, громить турских людей на судех; а будет, де, и там добычи не будет, и им, де, было казаком к кизылбашскому Шах-Аббасу служить. »

В дальнейшем предполагалось либо вернуться с добычей на Терек, либо окончательно остаться в Персии.

Впрочем, казачий атаман Фёдор Бодырин, собрал собственный круг в 300 человек и предложил иной план — идти на Волгу, грабя на своем пути торговые суда, а чтобы разбойничьему походу придать видимость законности, решено было выдвинуть из своей среды самозванца, объявив его племянников Лжедмитрия, спешащим на выручку «дяди» в Москву. Из двух претендентов — сына астраханского стрельца Митьки и Илейки Коровина, которые оба служили у казаков в «молодых товарищах», то есть практически прислугой — выбран был второй, так как он уже бывал в Москве и неплохо знал местные порядки.

План Федора Бодырина поддержал еще один казачий атаман Гаврила Пан, войска обоих соединились на реке Быстрой. Терский воевода Петр Головин не решился остановить взбунтовавшихся казаков, тем более, что астраханский гарнизон был также ненадежен. Головин попытался пригласить «царевича» в Астрахань, но Илейко уклонился от подобной чести.

Воеводе не удалось уговорить казаков даже оставить на Тереке половину своего состава«для приходу воинских людей». Казачье войско ушло к Астрахани, но взять город не решились, и после отказа воеводы Хворостина впустить их в город, ушли вверх по Волге вместе с присоединившейся к ним частью астраханского гарнизона.

В дальнейшем казаки заняли четыре волжских городка, но действовали осторожно, не допуская повального грабежа и кровопролития. Имя «Петра Федоровича», позволило им беспрепятственно добраться от Царицына до Самары.

Однако, с этого момента начались трудности. В погоню за восставшими казаками отправился от Казани боярин Федор Шереметев. У воеводы было достаточно войско, чтобы разгромить отряд, но казаков выручило прибытие из Москвы от Дмитрия самозванца вестника по имени Третьяк Юрлов-Плещеев с грамотой, приказывавшей казакам «итти к Москве наспех». Но под Свияжском казаков настигла весть о гибели самозванца. Войско по сути дела оказалось в западне — между Москвой, присягнувшей Василию Шуйскому и наступавшим с Юга Шереметевым. Но казаков еще раз выручил речистый Плещеев, который сумел убедить казанского воеводу, что казаки готовы подчиниться, выдать самозванца и присягнуть новому царю. На деле, отряд сумел ночью пробраться мимо казанских пристаней и уйти к Самаре. Спустившись далее к Камышинке, притоку Волги, казаки воспользовались Переволокой и наконец оказались на Дону, где в одной из станиц самозванец провел следующие несколько месяцев.

В это время в гражданской войне наступает затишье, новый царь, пытаясь умиротворить донцов, 16 июля 1606 года посылает к ним сына боярского Молвянинова, а вместе с ним — 1000 рублей денежного жалованья, 1000 фунтов пороха и 1000 фунтов свинца.

В дальнейшем самозванец, вместе с сопровождавшим его казачьим отрядом некоторое время прожил в Монастыревском городке под Азовом, а затем отплыл на Северский Донец на стругах.

История «чудесного спасения»

Легенда о «царском происхождении», сочиненная для правдоподобия Илейкой, была проста, наивна и полностью выдавала своё происхождение от народных сказок и притч. Если верить ему, царица Ирина родила на самом деле сына Петра, но опасаясь козней брата, подменила его девочкой по имени Феодосия, которая вскорости скончалась. Настоящего же наследника отдали на воспитание некоей вдове. Надо заметить, что самозванец воспользовался ходившем в то время слухом о подмене.

Илейко никогда не упоминал, каким образом он узнал о своем «царском происхождении», его дальнейший рассказ продолжался с того момента, когда позврослевший царевич ушёл в Астрахань, чтобы «поверстаться в казаки», и как следует из записи Сапеги, жил там течение нескольких месяцев у некоего неназванного благодетеля. У самозванца был резон скрывать перед поляками имя казака Харитона — болотниковцев в Польше не жаловали, и рассчитывать на помощь им было нечего.

В дальнейшем, утверждал самозванец, он узнал о воцарении своего «дяди» Дмитрия, и решил пробраться к нему в Москву. Для начала он послал «дяде» грамоту, раскрыв в ней свое «подлинное имя и происхождение» и получил в ответ приглашение прибыть в Кремль и там уже доказать свои слова. Далее самозванцу якобы удалось уговорить некоего купца по прозвищу Козел взять его с собой, а чтобы окончательно убедить сомневавшегося, «открыть ему свое царское имя».

В Москву, по собственным уверениям, он прибыл на следующий день после гибели Лжедмитрия (18 мая 1606 года) и затем четыре месяца прожил «у мясника Ивана на Покровской улице». Дальнейшая его биография поправкам не подвергалась, она хорошо прослеживается по сохранившимся документам.

Во главе мятежа

Стоит напомнить, что в средневековом народном сознании, государство невозможно без царя; вопрос лишь стоял, чтобы царь этот был праведен и в достаточной мере заботился о своих подданых, он должен был заменить на престоле «лукавого» царя, самозванца, посаженного на трон изменниками-боярами. Таким образом, поднять народ против Шуйского можно было только противопоставив ему нового Лжедмитрия, а за его временным отсутствием — «царевича Петра».

О самозванце вспомнил вновь путивльский воевода Григорий Шаховской, когда пытаясь поднять город на борьбу против царя Василия он неоднократно утверждал, что в Путивль в скором времени прибудет «чудом спасшийся царь Димитрий с большим войском». В конечном итоге, как и следовало ожидать, его словам перестали верить, и Шаховскому ничего не оставалось, как обратиться с грамотой «от князя Григория Шаховского да ото путивлцов ото всех» к самозваному Петру Федоровичу, в надежде на то, что он сможет поднять терских и волжских казаков, чья помощь была необходима партии противников Василия, чтобы выстоять против мощной коалиции местных же дворян, оставшихся ему верными.

Вместе с «воровским царевичем», как его именуют документы того времени, в Путивль в начале ноября 1606 года вступило войско из нескольких тысяч терских и волжских казаков, позднее к ним присоединились запорожцы. Казаки, пользуясь тем, что за ними стояла реальная воинская сила практически захватили в городе власть, и прежнему руководству пришлось с этим смириться.

Несмотря на мирное вступление в Путивль, лже-царевич Петр вскоре натолкнулся на активное сопротивление духовенства и знати. В отличие от Лжедмитрия I, человека воспитанного и образованного в дворянской среде, лже-Петр всем своим видом, речью и манерами выдавал свое простонародное происхождение, в результате чего ему было исключительно трудно удерживать в повиновении дворянство, тем более, что многие их «служилых людей» узнавали в придворных нового самозванца своих бывших холопов, среди них назывался казак Василий, бывший холоп князя Трубецкого; да и сам «царевич» служил когда-то под началом Василия Черкасского, в то время находившегося в путивльской тюрьме. В результате всего вышеперечисленного, после вступления в город, самозванец развязал против знати жестокий террор. По свидетельствам Разрядных книг того времени:
« В Путимль, привели казаки инова вора Петрушку... и тот вор Петрушка боярина князь Василья Кардануковича, и воевод, и дворян, и воевод, которых приводили... всех побили до смерти разными казнями, иных метали з башен, и сажал по колью и по суставам резал. »

Эти сведения подтверждаются также летописью:
« Петрушка повеле <дворян> посекати, по суставом резати, а иным руки и ноги нахрест сечь, а иных варом (т.е. китятком) обливати из города метати »

Среди прочего лже-царевич возродил любимую Иваном Грозным «медвежью забаву», когда пленных дворян травили в загородке медведями, или зашив в медвежьи шкуры, спускали на них собак.

Среди погибших в Разрядных книгах называются имена боярина князя Василия Черкасского, царского посланника ясельничего Андрея Воейкова, воевод — князей Андрея Ростовского и Юрия Приимкова-Ростовского, Гаврилы Коркодинова, Бутурлиных, Никиты Измайлова, Алексея Плещеева, Михаила Пушкина, Ивана Ловчикова, Петра Юшкова, Федора Бартенева, Языкова и других.

Не меньше страдало от него непокорное духовенство. Так игумен Дионисий, выйдя к народу с чудотворной иконой пытался убедить горожан, что Илейко «вор и самозванец», но в результате поплатился жизнью. Оставшиеся в живых монахи писали в челобитной на имя царя:
« ...А игумен наш в мире смуту и прелесть, вора Петрушку, не боясь смерти, обличал. И вор Петрушка велел того игумена за то убить з башни до смерти. И на тое монастырскую вотчину царя Василья жаловалные грамоты, взяв у него, изодрал. »

Политика самозванца

Стоит напомнить, что в это время в народном сознании царская власть воспринималась как единственно легитимная и возможная в государстве, и вопрос стоял лишь о том, чтобы заменить «лукавого» царя подлинным, «праведным», заботящимся о своих подданых. В сознаннии масс также естественным было, что царя окружает знать, и ему помогает в решениях Боярская дума, а также то, что царь не только наказывает за измену, но и награждает за преданность.

Потому не стоит удивляться, что Илейко, расправляясь с мятежной знатью, все же старается окружить себя аристократами, и также образует собственную Боярскую думу, в которую входят среди прочих князья Андрей Телятевский, Григорий Шаховской, Мосальские и др. Представители знати стояли во главе отрядов повстанческих войск, другое дело, что их роль часто была номинальной, в то время как подлинную власть сохраняли в своих руках казачьи атаманы. Более того, как полновластный царевич, Илейко пользуется правом жалования земли и наград, чем также удерживает возле себя знать. Этот момент нашел отражение в частности, в челобитной на имя царя от мценских детей боярских Сухотиных, жаловавшихся на то, что «отца нашего вор Петрушка убил, а поместейцо, твое царское жалованье, у вора у Петрушки было в раздачи…»

В то же время самозванец пытается завязать отношения с Польшей, как видно, памятуя о помощи, которую поляки оказали первому самозванцу. В Польшу было отправлены послы, но им удалось добраться только до Киева. Король Сигизмунд не торопился ввязываться в авантюру с более чем неясным исходом.

Для поднятия воинского духа на нисходяшем витке восстания жизненно необходимо было «предъявить» рядовым участникам воскресшего царя Димитрия. Об этом неоднократно писал в Польшу сам Болотников, обещая, по словам Конрада Буссова «передать его величеству города, отвоеванные именем Димитрия», и наконец, по его же свидетельству, отчаявшись получить положительный ответ, прямо советовал полякам подготовить нового самозванца.

Разыскать и привезти с собой «дядю», а заодно навербовать наемное войско для болотниковцев берется «царевич Петр». В декабре 1606 года он отправляется в Белоруссию. О его визите сохранилось донесение королю, подписанное оршанским старостой Андреем Сапегой, сообщившим, что самозванец прибыл 6 декабря 1606 года и вплоть до 20 декабря обретался в Копыси, в Максимовичской волости, неподалеку от города Витебска. Местными властями «царевичу Петру» было дано разрешение беспрепятственно передвигаться по польской территории и вступать в переговоры с поддаными короля. Предполагается, что именно в это время в Белоруссии начались активные поиски нового самозванца на роль «царя Димитрия», которым выступил в конечном итоге «Матюшка Веревкин» — Лжедмитрий II. Стоит заметить, что в поездке Илейку сопровождали шляхтичи Зенович и Сенкевич, в недалеком будущем именно пан Зенович станет сопровождать Лжедмитрия II до московского рубежа. Но так или иначе, кандидатура нового самозванца еще не была найдена, а Илейко не мог ждать, так как до Польши дошли известия о сокрушительном разгроме болотниковцев. В конце декабря 1606 года самозванец спешно возвращается в Путивль.

Военачальник Ивана Болотникова

Из Путивля войска лже-царевича отправились на Северскую Украину, поднимать народ в поддержку «царя Дмитрия Ивановича» и «царевича Петра Федоровича», везде поддерживаемые податным населением, при яростном сопротивлении дворянства и духовенства.

Первым на пути Илейки Муромца встал город Царев-Борисов, в котором воеводой был люто ненавидимый казаками боярин Михаил Сабуров. Город был хорошо укреплен, снабжен одним из сильнейших гарнизонов на южной границе и вооружен по последнему слову тогдашней техники. Но Сабурову не удалось удержать в повиновении городских стрельцов и казаков. Вмешательство духовенства не спасло положения, город был взят, воевода Сабуров и князь Приимков-Ростоцкий подверглись казни.

По воспоминаниям монаха Иова
« Как в смутное время шел вор Петрушка с казаки и он, Иев, царегородских всяких людей от того унимал и наговаривал, чтоб они против вора стояли, и оне его за то хотели убить »

На это время приходится пик влияния и побед лже-царевича. В дальнейшем он пошел к Туле на соединение с войсками Ивана Болотникова, чтобы вместе с ним предпринять новое наступление на Москву. В феврале 1607 года он послал одного из своих военачальников, князя Мосальского, на выручку гарнизону Калуги, осажденному царскими войсками. Но «воры» были наголову разбиты в сражении.

Впрочем, в мае того же года Илейко повторил попытку, и на сей раз Андрей Телятевский наголову разбил отряд Бориса Татева, пытавшегося преградить ему дорогу, чем немало содействовал окончательному освобождению Калуги из осадного кольца.

Чтобы не допустить подхода повстанческих войск в Москве, царь Василий Шуйский 21 мая 1607 г. во главе отборных отрядов сам выступил наперерез соединенным войскам Болотникова и Муромца. Казачьи сотни «царевича Петра» атаковали передовой отряд под командованием Ивана Голицына у реки Восмы неподалеку от Каширы. Сражение произошло 5 июня 1607 г.

В начале казалось, что перевес находится в руках казаков, беспрепятственно переправившись через реку, они сумели закрепиться в овраге на другом берегу, откуда осыпали царские войска градом пуль. Атаковавший их рязанский дворянский полк вынужден был отступить, но исход сражения решило предательство дворянина Прокофия Ляпунова, переметнувшегося вместе со своим отрядом тяжелой конницы на сторону царских войск. Казаки не выдержали удара в тыл, и обратились в бегство. В этом сражении полег цвет армии «Петра Федоровича» — донские, терские и волжские казачьи сотни, а также казаки из Путивля и Рыльска. Таким образом, конец «царевича Петра» был предрешен.

«Царевич Петр» во время «тульского сидения»

После захвата Тулы, ближайшей крепости на подступах в Москве, Илейко задержался в ней, ожидая подхода главных сил повстанцев. Здесь же произошла его встреча с местным помещиком Истомой Михеевым, который «посылай был с Москвы на Волгу уличать вора Петрушку». Для обличителя встреча оказалась роковой. Михеев был замучен, его тело сожжено, поместье разграблено, и родовые жалованные грамоты уничтожены «воровскими казаками».

Политика самозванца в Туле продолжала путивльскую — здесь также был развязан кровавый террор в первую очередь против знати и духовенства, как приверженцев враждебной партии, сюда повстанцы присылали также пленных дворян, захваченных в других регионах, где шла гражданская война. По воспоминаниям очевидцев «вор Петрушка» имел за обыкновение казнить по десятку человек ежедневно.

12 июня 1607 года к Туле подступили войска Скопина-Шуйского. Осаждающие отмечали смелость и находчивость запертых в городе болотниковцев, по свидетельству документов того времени
« С Тулы вылазки были на все стороны на всякой день по трижды и по четырежды, а все выходили пешие люди с вогненным боем и многих московских людей ранили и побивали. »

По совету муромского помещика Ивана Кровкова, решено было затопить город, чтобы таким образом вынудить осажденный гарнизон к сдаче. Работы велись под руководством дьяков Разрядного приказа на обоих берегах реки Упы.

На правом, заболоченном берегу была сооружена дамба размером «с полверсты», которая должна была во время осеннего паводка не позволить реке разлиться по низменности, но вызвать резкий подъем уровня воды.

Действительно, осенний паводок полностью отрезал город от внешнего мира, превратив его в заболоченный остров посреди полностью залитой водой равнины. В городе начались болезни и голод, единственной надеждой осажденных оставалось войско Лжедмитрия II, который, однако, не спешил идти на помощь. Чтобы оказать давление на лжецаря, князь Григорий Шаховской, с самого начала поддерживавший с ним связь, был заключен в тульскую тюрьму до самого «подхода царя Димитрия». От Ивана Болотникова все решительней требовали рассказать правду о «царе», чье возвращение тот неоднократно обещал. Ответ Болотникова звучал так:
« Какой-то молодой человек, примерно лет 24 или 25, — признался он, — позвал меня к себе, когда я из Венеции прибыл в Польшу, и рассказал мне, что он — Дмитрий и что он ушел от мятежа и убийства, убит был вместо него один немец, который надел его платье. Он взял с меня присягу, что я буду ему верно служить; это я до сих пор и делал... Истинный он или нет, я не могу сказать, ибо на престоле в Москве я его не видел. По рассказам он с виду точно такой, как тот, который сидел на престоле. »

Подобный ответ не мог не вызвать разочарования, усилилось влияние тех, кто готов был открыть ворота царским войскам, чтобы выдав зачинщиков мятежа, выторговать для себя сохранение жизни и достояния.

Надо сказать, что Иван Болотников и «царевич Петр» сами начали переговоры с Василием Шуйским, предлагая ему открыть ворота взамен на сохранение жизни, в противном случае угрожая, что осада затянется до тех пор, пока жив хоть один человек из крепостного гарнизона. Подобное обещание царем было дано.

Со своей стороны «осадные люди» прислали царю Борису посольство, «бити челом и вину свою приносить, чтоб их пожаловал, вину им отдал, и оне вора Петрушку, Ивашка Болотникова и их воров изменников отдадут».

Действительно, вступивший в город 10 октября воевода Крюк Колычев сопротивления не встретил.
[править] Пленение и казнь

Захваченный в плен «царевич Петр» дал свои первые признательные показания 10-12 октября 1607 года перед сопровождавшими царя окольничими, боярами и «служилыми людьми». По сохранившимся записям, он именно тогда назвал свое настоящее имя и рассказал подлинную историю жизни до самого момента пленения. Считается, что столь поспешный образ действий был необходим Василию Шуйскому, чтобы дискредитировать руководителей восстания в глазах рядовых участников движения. В дальнейшем Илейко был препровожден в Москву, где допросы продолжались, затем 4 месяца спустя казнен «по совету всей земли». Об этом сохранилась запись, которую сделал в своем дневнике ссыльный поляк Станислав Немоевский. Если верить ему, то 30 января 1608 г.:
« Прибыл посадский человек из Москвы. Наши проведали от него через стрельца, что на этих днях казнен Петрашко. »

Более подробно это событие описывает Элиас Геркман в своем сочинении «Историческое повествование о важнейших смутах в государстве Русском». Его рассказ звучит следующим образом:
« Он был приговорен к повешению, выведен из Москвы и приведен на место, где стояла виселица. Многие очевидцы рассказывают, что вышеупомянутый Петр Федорович (взойдя на лестницу) говорил кругом стоящему народу, что он перед его царским величеством не совершил преступления, заслуживающего смертной казни, что его преступление состоит только в том, что он выдавал себя за сына Федора Ивановича, что он на самом деле его сын и за это убеждение готов умереть; что его слова найдут справедливыми, если прикажут узнать о нем на Дону, что за грехи, за то, что он с казаками на Дону вел безобразную жизнь, бог наказывает его позорною смертью. Его повесили на мочалах, которые не могли крепко затянуть, так как они были очень толсты, и преступник был еще жив, когда палач уже спустился вниз. Увидев это, палач взял у близ стоявшего крестьянина дубину (которую тот случайно держал в руках), снова влез на виселицу и ударил царевича по черепу. От этого удара он умер. »

Казнь совершилась у стен Данилова монастыря, за внешним кольцом Московских укреплений — Земляным городом. Вероятной датой этого события называется 12 января 1608 года.
Ситуацию с родом Колычевых в истории России многие историки и писатели видят по разному. Вот, например, из времен опричнины:

И РАЗРУБИЛ ЦАРЬ РУССКУЮ ЗЕМЛЮ НА ДВЕ ПОЛОВИНЫ

Слуги постелили на стол красную скатерть, поставили две огромные черные
свечи, перевитые серебряными нитями. Против царского места положили старинное
Евангелие в телячьей коже. Слуги ушли. В горнице появились два молодых
опричника в белых кафтанах с позолоченными секирами <Боевой топор.> за
плечами.
Они встали по обеим сторонам царского места, взяли в обе руки секиры,
замахнулись, словно собирались зарубить врага, и положили их на правое плечо.
Прошло несколько минут. До слуха телохранителей донесся слабый перезвон
колокольчиков. Они посмотрели друг на друга и замерли, сдерживая дыхание.
Тихо открылась низкая дверь. Высокий, с нахмуренными бровями человек в
черной монашеской одежде и черной шапке вошел, опираясь на посох, и сел на
царское место. Рядом с ним неслышно, словно тень, возник духовник протопоп
Евстафий.
Из других дверей появились вельможи: члены тайного совета, основатели
опричнины, одетые во все черное. Князь Афанасий Вяземский, князь Никита
Одоевский, боярин Василий Юрьев, боярин Алексей Басманов, ходивший всегда
опустив глаза в землю, его сын Федор, воевода Петр Зайцев.
Низко поклонившись, постукивая посохами о деревянный пол, они
направились к столу и расселись на скамьях слева и справа от царя.
Вслед за вельможами в горницу вошли два опричника и с ними юноша с
темным пушком на верхней губе и на подбородке - Василий Колычев. Сын воеводы
Ивана Колычева.
Василий Колычев недавно подал царю челобитную - принять его в опричники,
обещаясь служить верой и правдой. Царь хотел назначить его своим
телохранителем.
Последним в горнице появился князь Михаил Черкасский, держа в руках
высушенную собачью голову с оскаленной пастью. К ней была привязана небольшая
березовая метла. Собачья голова с метлой, привязанная к седлу опричника,
отличала его от прочих людей. Она означала, что опричник должен грызть
государственных врагов и выметать их метлой. Слегка пошатываясь от выпитого
вина, черноволосый и звероподобный князь Михаил приблизился к столу и положил
собачью голову рядом с Евангелием.
По знаку царя опричники, сопровождавшие Василия Колычева, вышли из
горницы. Заседание тайного совета началось.
- Подойди ближе! - пронзительным голосом сказал царь.
Василий Колычев послушно сделал несколько шагов к столу и упал перед
царем на колени.
- Как твое имя?
- Васька Колычев, сын воеводы Ивана Колычева, твой холоп, великий
государь.
- Сколько тебе годов?
- Семнадцать.
- Ты хочешь быть опричником?
- Да, великий государь.
Царь помолчал, посмотрел на Федора Басманова.
- Кто превыше всего для тебя, Васька Колычев: отец, либо мать, либо
братья и сестры? - спросил Басманов.
- Великий государь превыше всего, - твердо сказал Колычев. - Помимо
него, не знаю ни отца, ни матери... Царь выше солнца, ибо солнце заходит, а
царь светлым истинным светом всегда обличает тайные неправды.
- А если тебе думные земские бояре будут говорить на государя плохое и
клясться святым крестом, что они говорят правду?
- Великий государь - слуга божий на земле. Как он порешил, так и правда,
и никто царские дела судить не властен. И если я, твой холоп, услышу изменные
речи и наговоры, обязуюсь немедля донести тебе, великому государю.
- Добро, - сказал царь. Он был доволен ответом. - Кто ручательствует за
него? - обернулся он к Алексею Басманову.
- Григорий Борисович Грязной с сыном Никитой.
- Добро, - повторил царь и возвел глаза кверху, будто ища написанное на
потолке. - Опричник не должен водить хлеб-соль со всеми земскими. Все они
враги мои и губители земли Русской. Будешь верно нести мне службу, будешь
всегда прав в суде перед ними. Я не поверю ни одному слову изменников на моих
верных слуг. Если земский осмелится жаловаться на тебя, ты имеешь право взять
с него пеню за бесчестье... А от меня получишь землю и деньги, и жить будешь
безбедно.
- Спасибо, великий государь, клянусь тебе служить верой и правдой и
жизнь свою положить за тебя.
- Добро. Подойди, Васька, к столу.
Колычев приблизился и встал напротив великого государя.
- Поклянись, что будешь мне верен, - сказал царь, не спуская с Колычева
своих маленьких черных глаз.
"Прости меня, господи, за неправду! Прости ради великого дела, ради
спасения земли Русской", - сказал про себя Василий Колычев.
А потом он поклялся:
- Я клянусь быть верным государю и великому князю, молодым царевичам и
царице. Клянусь не молчать, если услышу что-либо дурное, что замышляет кто-
нибудь против царя и великого князя. Я клянусь не есть и не пить вместе с
земскими и не иметь с ними никаких дел. На этом целую крест.
- Теперь поклянись еще раз и поцелуй вот это, - царь показал на
высушенную собачью голову и березовую метлу, связанные вместе пеньковой
веревкой.
Василий поклялся и поцеловал собачью голову.
Афанасий Вяземский брезгливо поморщился, посмотрел на князя Одоевского,
незаметно подмигнул ему.
- Добро, - опять сказал царь и хлопнул в ладоши.
В дверях появился вершитель тайных дел Малюта Скуратов с воеводой Иваном
Колычевым.
Царь Иван сидел, привалившись к золоченой спинке кресла, и ждал. То, что
сейчас должно произойти, было придумано Малютой Скуратовым и служило
испытанием для нового телохранителя.
В горнице пахло смолой. Дворец совсем недавно построен из отборного
елового леса, вырубленного в знаменитом Клинском лесу.
Маленькие черные глазки царя ощупали воеводу Ивана Колычева.
- Похвалялся ты, холоп, что извести меня колдовством тебе посильно?
- Помилуй, государь, - упал на колени воевода, - не виновен, не говорил
я того.
- Врешь! Позвать Алексашку Гвоздарева.
Малюта Скуратов, шаркая подошвами сапог, пошел к двери. Приоткрыв ее, он
молча поманил пальцем.
В горницу вошел боярин Гвоздарев, вернее, его ввели под руки стражники с
топорами в руках.
Василий Колычев увидел, что кафтан на Гвоздареве изорван и в крови, лицо
опухшее.
Князь Афанасий Вяземский взглянул на боярина, вздохнул и отвернулся.
- Скажи, как похвалялся Ивашка Колычев у себя на дому? - спросил царь. -
Темно, видать, в моем подвале, наверно, об угол рожу расквасил, - добавил он,
усмехнувшись.
- Похвалялся, государь, колдовством тебя извести...
- Не верь ему, государь, говорит он облыжно... Напившись вина, Алексашка
жену мою изобидел. Дак я велел слугам с крыльца его скинуть. Святым крестом
поклянусь.
- А ты, Алексашка, - обернулся царь к Гвоздареву, - как ты теперь против
клятвы будешь говорить?
- И я клянусь святым крестом, - запинаясь сказал боярин, взглянув на
каменное лицо Малюты.
- Так что же вы, богохульники, оба креста святого не боитесь! За свои
животы готовы бога продать? А-а? Приблизься ко мне, Ивашка, нет, сюда
подойди. - Царь повернулся вместе с креслом и показал рукой у своих ног.
Воевода Колычев на коленях подполз к царскому месту.
- Целуй мне сапог, - приказал царь.
Воевода схватил в обе руки царский сафьяновый узконосый сапог и стал
покрывать его поцелуями.
- Помилуй, государь, невиновен я, помилуй!
Царь Иван ударил воеводу сапогом в лицо. Вылетели зубы, пошла кровь.
- Еще целуй, пуще целуй.
Обливая слезами и кровью царский сапог, воевода целовал его.
- А вот земские говорят, - царь посмотрел на опричников, - что терпежу
им от царя не стало. Врете, русский человек все стерпит! Посажу земцам
татарина, и его будут любить, как меня любят, и сапоги ему будут целовать...
Гриша, - обернулся он к Малюте Скуратову, - как ты скажешь: повинен Ивашка
Колычев в измене?
- Повинен, великий государь.
- А ежели повинен, - глаза царя засверкали, голос сделался еще
пронзительнее, он обернул голову и посмотрел на Василия Колычева, - велю
тебе, нашему верному слуге Васютке, казнить изменника... Дайте ему топор, -
приказал царь стражникам. - Ты поклялся быть мне верным?
Василий Колычев побледнел. Он молча взял из рук стражника боевой топор с
широким лезвием и длинной ручкой.
- Что же, исполняй приказ! - Царь часто задышал, не спуская с него глаз.
Воевода Иван Колычев поднялся с колен и повернул залитое кровью лицо к
сыну.
- Великий государь, - с отчаянием в голосе произнес Василий, - невиновен
мой отец! Он правду говорит. Гвоздарев мать спьяна поносил. Отец и велел его
с крыльца скинуть. И он, Гвоздарев, напраслину на моего отца показал. Со зла
солживил!
В горнице воцарилась мертвая тишина. Лицо воеводы Ивана Колычева
просветлело. Он с любовью глядел на сына.
- Не хочешь царскую волю исполнить? - грозно спросил царь. - Клятву
рушишь!
Василий отбросил топор и рухнул на колени.
- Вели казнить меня, государь, но против правды я не пойду, казнить
своего отца безвинно не стану...
Царь Иван поднялся с кресла.
- Добро. Гриша, возьми Колычевых, сына и отца, да разберись с ними.
Расскажешь вечером, кто прав, а кто виноват. Постой-ка... - Царь задумался. -
Ведь князь Мстиславский сказывал, будто я должон остерегаться рынду из рода
Колычевых... Что за притча! Ты ведь Колычев?
- Колычев, великий государь.
- Загадал мне загадку князь. - В изощренном мозгу царя возникла новая
мысль. - Эй, Гриша! Где старик Неждан?
- У меня под рукой, великий государь.
- Позвать сюда.
Сановные опричники с любопытством смотрели на царя Ивана, на младшего
Колычева, стараясь понять, что должно произойти.
Время шло. Царь Иван нетерпеливо поглядывал на дверь. Наконец она
распахнулась, вошел Малюта Скуратов и с ним маленький старичок с белой
бородой и длинными усами.
Увидев царя, старичок бросился ему в ноги.
- Встань, Неждан, - сказал царь.
Дворецкий боярина Федора поднялся. От страха он едва стоял. Воевода Иван
Колычев, увидев Неждана, застыл, словно деревянный, не сводя глаз с его
бледного лица.
- Поведай нам, - продолжал царь спокойно, - видел ли ты этих людей в
охотничьем доме? - Он показал пальцем сначала на отца Колычева, потом на
сына.
Неждан сразу узнал Василия Колычева.
- Сей юноша поклялся убить тебя, милостивый царь, - дрожащим голосом
произнес он. - И ты, господине, был там, - шагнул он к Колычеву-отцу, - и
научал юношу быть цареубийцей.
"Мы с сыном должны умереть и своей смертью спасти остальных, -
промелькнуло в голове у Ивана Колычева. - Трудно быть честным у Малюты в
застенке".
Не успел старик Неждан произнести последнее слово, как Колычев-отец
выхватил из-за голенища острый и длинный нож, кинулся к сыну и всадил ему в
сердце. Тем же ножом он перехватил себе горло.
- Взять их живыми, - крикнул царь, - лекаря сюда!
Но было поздно. Все произошло так быстро, что никто не мог помешать.
- Они мертвы, великий государь, - осмотрев тела, доложил прибежавший на
зов лекарь Линдзей.
- Разрубить на куски изменников и выбросить собакам, - тяжело дыша,
сказал царь. - Что ты еще слыхал, Неждан?
- Боярин Федоров, воевода Полоцкий, говорил про твою милость, будто ты
не царского прирождения, а будто ты...
- Знаю, - прервал царь Иван.
Когда из горницы вышли все, кроме главных советников, боярин Алексей
Басманов обратился к царю:
- Великий государь, не идет на убыль измена, а разрастается. Слых по
Москве пошел, будто князя Владимира Старицкого на твое место бояре норовят
посадить. Розыск бы новый сделать, и всех изменников на кол. Неспроста
Колычев-старший сына своего убил - боялся, что по младости он остальных
предаст. Чует мое сердце, опять сговорились земские княжата жизни тебя
лишить, великий государь. По всему видно, сговорились.
Царь Иван долго молчал, стараясь понять, что произошло.
- Значит, Васька Колычев хотел в опричнину вступить и рындой стать, дабы
лишить меня жизни, - отвечая больше своим мыслям, произнес он. - Вот где надо
копать. А князь Владимир! - Он махнул рукой. - Он мне во всем сознался. Тех
людишек, что разговоры с ним вели, он всех назвал... Да и слаб князюшка
головой для такого дела, не хочет он царского места, - раздумчиво закончил
царь. - Верю я брату.
Царские советники переглянулись.
- Ты прав, великий государь, слаб головой князь Володимир Андреевич, не
хочет он царского места, - вступил в разговор воевода Петр Зайцев. - Однако
дело не в нем. Князь Володимир не хочет, зато московские бояре за него хотят.
Они спят и видят, как бы от тебя избавиться, а для того им перво-наперво
новый царь нужен, вот и...
- Дальше сказывай, - нетерпеливо сказал царь.
- Выходит, двум медведям в одной берлоге не жить. Пока князь Владимир
Андреевич здравствует, не будет покоя для тебя, великий государь....

"Корсары Ивана Грозного", Константин Бадигин
И дворянскую оппозицию также подавлял Колычев -- дбяк Тайного приказа:

" При Иване Грозном имелся Тайный приказ, возглавляемый могущественным
боярином Василием Ивановичем Колычевым (по прозвищу Умной). По указу царя он
объединил свое ведомство с Посольским приказом. После разгрома опричнины они
сосредоточили свои усилия не на борьбе с внутренней крамолой, а на том, чтобы
предотвратить попытки обострения внутренних противоречий, предпринимаемые
иностранными тайными службами.Колычеву не удалось многого осуществить, ему
мешали, ибо было видно, что всякий, ощутив силу, тянется к чужому."

Но удалось его последователям: "При Петре функции воевод перешли к генералам-губернаторам приграничных
губерний, а функции отмененного Разрядногоприказа - к Коллегии иностранных дел.
Образованая в 1718 году, она уже через год имела более десяти постоянных миссий
в Западной Европе и странах Востока: в Польше, Голландии, Швеции, Дании, Австрии,
Турции, Пруссии, Англии, Макленбурге,Шаумбурге, Венеции, Курляндии и Бухаре.
Используя весь аппарат этих миссий, а также образованный чуть позже
институт консулов, Коллегия успешно выполняла задачи разведывательного и
контрразведывательного характера. Русская разведка в лице графа Толстого сорвала
планы западных государств изменить неприемлемую для них тенденцию роста влияния
России,прибегая при этом к "услугам" царевича Алексея. Последний,как известно,
был разыскан и вытащен из-под опеки кесаря Римского (австрийского императора),
после чего предстал перед судом петровского Сената. Если Коллегия иностранных
дел,помимо организации своих основных дипломатических задач, занималась
разведкой, то функции центра контрразведки при Петре 1 стала выполнять Тайная
розыскных дел канцелярия, созданная в связи с делом царевича Алексея (в 1762
году она была преобразована в Тайную экспедицию при Сенате)".
Дроздов Юрий » Записки начальника нелегальной разведки.
И еще один пример из истории Колычевых, который можно назвать предательством по отношению к своему царю:

В 1553 году царь Иоанн опасно заболел. По совету жены Анастасии Романовны царь написал завещание, в котором наследником назначил своего недавно родившегося сына Дмитрия. Решение царя было встречено боярами в штыки. Громкий спор бояр, их шумные речи и даже брань, были услышаны царём Иоанном из его опочивальни, горько сетовал он на это, но ещё более огорчился царь, когда услыхал, что и священник Сильвестр, имевший большое влияние на молодого царя и отец Алексея Адашева – Фёдор не присягают Дмитрию. Иоанн выздоровел и, как пишет приснопамятный митрополит Иоанн Снычев, в книге "Самодержавие духа", не помнил зла и всех простил, но тень сомнения осталась в душе Иоанна:с этого момента он отстранил от себя Сильвестра и Алексея Адашева.

Со скоропостижной смертью любимой жены подозрительность царя Иоанна к боярской измене резко возросла. В 1562 году на сторону литовцев перешел знатный боярин Хлызнев-Колычев. В 1564 году русские войска в Литве потерпели поражение, при этом был раскрыт заговор, готовящий сдачу города Старобуба. За три недели до казни Репнина Москву покинуло литовское посольство. Царь Иоанн подозревал, что перед отъездом литовское посольство получило секретную информацию о московских военных планах, которая и помогла литовцам одержать успех над русскими войсками. Военные планы знали только члены боярской думы, в том числе князь Репнин и Кашин. В конце января 1564 года по приказу Иоанна были казнены князь Репнин и князь Кашин. 3 апреля 1564 года князь Андрей Курбский вместе с двенадцатью детьми боярскими: Вешняковым, Кайсаровым, Неклюдовым, Таракановым и другими, бежали в Польшу. Весть о предательстве князя Андрея Курбского буквально поразило Иоанна.
В результате всего этого рано утром 3 декабря 1564 года Москва была встревожена странным зрелищем. После окончания обедни, царь Иоанн вышел из Успенского собора вместе со своей второй супругой Марией Темрюковной, княжной Черкасской и сел в сани. Огромный обоз с царским имуществом и казной последовали за ним в Александровскую слободу (теперь г. Александров, Владимирская область).

В грамоте посланной народу царь Иоанн объяснил свой отъезд изменой бояр. Вся Москва пришла в ужас и смятение. Решено было отправить к Иоанну посольство с тем, чтобы царь вернулся на царство. По возвращении Иоанна Грозного в Москву в феврале 1565 года репрессии были обрушены на наиболее видных сторонников идеи федерации больших и малых княжеств: князей Куракиных, Головиных и Шевыревых. Во главе создано царём опричнины встали родственники покойной царицы Анастасии – В. Юрьев, А. Басманов; а также брат второй жены Иоанна Грозного кабардинской княжны Марии Темрюковны князь М. Черкасский. Среди опричников, кроме того, царь выделял князя А. Вяземского, боярина Василия Грязного и дворянина Г. Скуратова-Бельского, по прозвищу Малюта.

Царь не считал репрессии основой своей политики. В исторической литературе тема опричнины составила одну из трудноразрешимых загадок. Историки давно обратили внимание на то, что репрессии во многих случаях имели политические цели. Прежде всего царь искоренял тех, кто по его мнению поддерживал сепаратистские устремления, способствовал консервации удельной раздробленности. И здесь на первом месте находился род князей Старицких и их многочисленных сторонников. Царь не забыл, как во время его болезни (1553) часть знати поддержала Владимира Старицкого в качестве наследника престола. Но Владимир Старицкий и его родственники были приговорены к смерти в первую очередь не как его потенциальные политические противники, а как преступники виновные в смерти жены Иоанна Грозного Анастасии Романовны.

Форсированная централизация страны, проводимая царем Иоанном Грозным, могла быть ответом на форсированную децентрализацию Руси, проводимую боярами в период с 1538 по 1548 гг.

Всего за время правления Иоанна Грозного, (фактически за сорок лет) было арестовано, сослано и казнено около 3-4 тысяч человек. Для сравнения в это же время в Париже в одну Варфоломеевскую ночь было уничтожено более 3 тысяч гугенотов. Но Варфоломеевская ночь имела продолжение, и в течении двух недель во Франции погибло около 30 тысяч протестантов! От французского короля Карла IX не "отставали" испанский король Филипп II и английский Генрих VIII.

http://www.rusk.ru/st.php?idar=111388

"Первый царь" Александр Бадьянов
У Василия Никитича Татищева в "Истории Российской" тоже есть упоминание об отношении Бориса Годунова к Колычевым и причинах этого отношения: "7095 (1587). Годунов научил на Шуйских холопов их доводить в измене, потому многих людей безвинно перепытал. И хотя никто ни в чем не винился, однако ж Шуйских и их свойственников и приятелей Колычевых, Татевых, Баскакова Андрея с братьями, а также Урусовых и многих гостей, пытая, разослал: князя Ивана Петровича Шуйского сначала в его вотчину село Лопатницы, а оттуда на Белоозеро, и велел его Туренину задавить; сына же его князя Андрея в Каргополь, и там также задавили; гостей же Федора Ногая с товарищами, 6 человек, казнил на Пожаре, отсек головы. За сие вступились митрополит Дионисий и архиепископ Крутицкий, стали царю Федору Иоанновичу явно говорить и обличать неправду Годунова. Но Годунов растолковал государю оное в бунт, и оных обоих сослали в монастыри в Новгород, а из Ростова архиепископа Иова, взяв, сделали митрополитом; и поставлен в Москве от архиепископов, не отписываясь в Цареград. Прежде же митрополиты поставлялись в Цареграде".

"7093 (1585). Бояре, видя Годунова лукавые и злые поступки, что у определенных от царя Иоанна бояр власть всю отнял и сам все без совета делает, князь Иван Федорович Мстиславский, с ним Шуйские, Воротынские, Головины, Колычевы, к ним же пристали гости, многое шляхетство и купечество, стали государю явно доносить, что Годунова поступки во вред и к разорению государства. Годунов же, совокупясь с другими боярами, дьяков и стрельцов деньгами к себе обратив, Мстиславского взяв, тайно сослав в Кириллов монастырь и там его постриг, а потом и других многих порознь разослал по разным городам в темницы. В чем ему тогда многие, льстя, не только молчанием помогали, но и погибели оных, забыв вред отечеству и свои по должности обязанности, радовались. Другие же, видя такие насилия и неправды, хотя сердечно соболезновали, но видя, что оных льстящих Годунову множество и силу оного, а свое бессилие, не смели о том и говорить. И тем как те, так и другие все самих себя и все государство в крайнее разорение привели. Михаил Головин человек был острого ума и воин, и видя такое на верных слуг гонение, живучи в Медынской своей вотчине, уехал в Польшу и там скончался".

http://www.publicant.ru/Demo/551443.htm
Колычевы -- активные участники заговора против ЛжеДмитрия Иоанновича.

"1 июня в Москву въехали два гонца Дмитрия - Пушкин и Плещеев. Они огласили с Лобного места на Красной площади грамоту Дмитрия, после чего толпа "пала ниц". Узнав о появлении толпы на площади, бояре поспешили к патриарху и известили его о "злом совете московских людей".
Народ, собравшийся на Красной площади, потребовал к ответу думных бояр. Потребовали прибытия князя Василия Шуйского, который в свое время расследовал в Угличе дело об убийстве малолетнего царевича. Шуйский явился на Лобное место и во всеуслышание сообщил, что царевича действительно некогда спасли от посланных Годуновым убийц. В могиле, дескать, покоится некий поповский сын. Его слова подтвердил Богдан Вельский, родной дядя царевича.
Население бралось за оружие. Толпа ворвалась в Кремль. Восставшие захватили царя Федора и его мать царицу Марию. Царица пыталась скрыться, но ее схватили, по пути сорвали жемчужное ожерелье. Дворцовая стража разбежалась без сопротивления. Восставшие бросились в вотчины Годуновых, находившиеся в окрестностях столицы. Там они "не токмо животы пограбили, но и хоромы разломаша и в селах их и в поместьях и в вотчинах также пограбиша". Погрому подверглись не только подворья Годуновых, Сабуровых и Вельяминовых, но и многие другие богатые дворы.
Как отмечает Скрынников, восстание в Москве в 1605 году оказалось самым бескровным из всех московских восстаний XVII века.
В Архангельском соборе Дмитрий, обливаясь слезами, припал к гробу Ивана Грозного и объявил, что "отец его - - царь Иоанн, а брат его - царь Федор".
Первым делом по прибытии в Москву Дмитрий принял меры по возвращению матери инокини Марфы из заточения. Она признает его и благословляет сына. Оказывается, еще при царе Борисе она была опрошена и заявила, что сын ее жив, после чего она была заключена в Троице - Сергиеву лавру под строгий надзор. Дмитрий встретил в Москве свою мать при большом стечении народа. Никто теперь не сомневался, что на московском престоле настоящий сын царя Ивана. Инокиня Марфа была помещена в Вознесенском монастыре и была окружена исключительными заботами. Дмитрий бывал у нее каждый день и оставался по нескольку часов. Более того, оказывается, еще и раньше, до бегства в Литву, Дмитрий тайно встречался со своей матерью Марией Нагой в монастыре на Выксе. Об этом говорит известная летопись "Иное сказание".
Дмитрий становится законным царем. Следует заметить, что при нем улучшилось экономическое положение страны. Ему удалось в короткий срок справиться с голодом в России. Боярская дума слабела, а влияние царя возрастало. Дмитрий принимает императорский титул. Он становится первым в русской истории императором. Вводится пышный придворный ритуал, заимствованный из Византии, растет раболепие подданных. Дмитрия окружают польские секретари.
Боярской Думе, естественно, не нравилось усиление роли нового императора, и бояре искали нити управления страной. Плелись паутины заговора против Дмитрия.
Душою московского заговора были князья Василий, Дмитрий и Иван Шуйские, бояре братья Галицкие, Михаил Скопин и Борис Татев, Михаил Татищев, окольничий Иван Крюк - Колычев, дети боярские Валуев и Воейков, московский купец Мыльников и другие лица.
Слухи о заговоре дошли и до Дмитрия, и он заменяет охрану дворца.
2 мая 1606 года в Москву прибыла с хорошо вооруженной свитой Марина Мнишек, с которой он был обвенчан еще в Польше.
Брак Дмитрия с Мнишек был не по душе боярству. Распускаются новые слухи, что царь поганый, некрещеный иноземец и он оскверняет московские святыни.
17 мая 1606 года вооруженные заговорщики во главе с Шуйскими двинулись к Кремлю. Они приказали бить в колокола, и тревожный набат поднимал народ. Толпу подогревали провокационными криками: "Поляки бьют государя!"
Начались погромы иностранцев, находившихся в Москве.
Что стало с Дмитрием, осталось загадкой. Официально власти объявили, что Дмитрий пытался бежать, но был схвачен и убит. Труп якобы сначала закопали, а потом сожгли. Но труп Дмитрия никто не видел и, естественно, опознать не мог.
На престол взошел руководитель заговора боярин Василий Шуйский, но по стране сразу же поползли новые слухи: Дмитрий жив. Вместо него зарезали другого, а Дмитрий вторично спасся. Народ верил в чудом спасшегося Дмитрия.
Против Василия Шуйского поднимались восстания. Центром нового восстания стал Путивль.
Вождем восстания стал казачий атаман Иван Болотников, который получил царскую грамоту о назначении главным воеводой в путивльском войске.
Спасшийся Дмитрий объявился в Литве, а затем переправился в Староду, где и встретился с болотниковцами, которые признали его своим государем. Дмитрий двинулся с войсками к Москве и встал лагерем под Москвой в Тушине. Туда же прибыла Марина Мнишек, отпущенная из русского плена Василием Шуйским. Она признала спасшегося мужа.
Почти два года длилась осада Москвы. Только в марте 1610 года воевода М. Скопин-Шуйский с русскими и шведскими войсками освободил Москву от осады, но уже 17 июля 1610 года боярская Дума и войска свергли Василия Шуйского с престола.
Власть перешла в руки семи бояр. Дмитрий же был убит собственной охраной в Калуге.
Ходаковский Николай - "Спираль времени или будущее которое уже было" http://www.grandmir.ru/hod/6.shtml.htm
Н.М. Карамзин в "Истории государства Российского" пишет о Колычевых и Иоанне Грозном:" Гнев тирана, падая на целые семейства, губил не только детей с отцами, супруг с супругами, но часто и всех родственников мнимого преступника. Так, кроме десяти Колычевых, погибли многие князья ярославские (одного из них, князя Ивана Шаховского, царь убил из собственных рук булавою); многие князья Прозоровские, Ушатые, многие Заболотские, Бутурлины. Нередко знаменитые россияне избавлялись от казни славною кончиною. Два брата, князья Андрей и Никита Мещерские, мужественно защищая новую Донскую крепость, пали в битве с крымцами: еще трупы сих витязей, орошаемые слезами добрых сподвижников, лежали не погребенные, когда явились палачи Иоанновы, чтобы зарезать обоих братьев: им указали тела их! То же случилось и с князем Андреем Оленкиным: присланные убийцы нашли его мертвого на поле чести. Иоанн, нимало тем не умиленный, совершил лютую месть над детьми сего храброго князя: уморил их в заточении".

" Царя уверили что Филипп выдумал сказку, желая возбудить народ против любимцев государевых. Иоанн забыл всю пристойность: торжественно ругал митрополита, называл лжецом, мятежником, злодеем; клялся, что уличит его во всем — приступил к делу, по совету с коварным духовником своим, благовещенским протоиереем Евстафием, тайным Филипповым ненавистником. Немедленно отправился в Соловки епископ суздальский Пафнутий, архимандрит андрониковский Феодосии и князь Василий Темкин, прежде воин именитый, тогда ревностный слуга тиранства, подобно Басмановым и другим. Надлежало ли так далеко искать клеветников гнусных? Но царь хотел омрачить добродетель в самом ее светлом источнике; где Филипп прославился ею, там открыть его мнимое лицемерие и нечистоту душевную: сия мысль казалась Иоанну искусною хитростию. Послы царские то ласкали, то ужасали монахов соловецких, требуя, чтобы они бесстыдно лгали на своего бывшего игумена. Все говорили, что Филипп свят делами и сердцем; но сыскался один, который дерзнул утверждать противное: их глава, игумен Паисий, в надежде сделаться епископом. Изобрели доносы, улики, представили Иоанну, и велели митрополиту явиться на суд. Царь, святители, бояре сидели в молчании. Игумен Паисий стоял и клеветал на святого мужа с неслыханною дерзостью. Вместо оправдания бесполезного, митрополит тихо-тихо сказал Паисию, что злое сеяние не принесет ему плода вожделенного; а царю: «государь, великий князь! ты думаешь, что я боюсь тебя или смерти: нет! достигнув глубокой старости беспорочно, не знав в пустынной жизни ни мятежных страстей, ни козней мирских, желаю так и предать дух свой Всевышнему, моему и твоему Господу. Лучше умереть невинным мучеником, нежели в сане митрополита безмолвно терпеть ужасы и беззакония сего несчастного времени. Твори, что тебе угодно. Се жезл пастырский; се белый клобук и мантия, коими ты хотел возвеличить меня. А вы, святители, архимандриты, игумены и все служители алтарей! пасите верно стадо христово; готовьтесь дать отчет и страшитесь небесного Царя еще более, нежели земного». Он хотел удалиться; царь остановил его, сказал, что ему должно ждать суда, а не быть своим судиею, принудил его взять назад утварь святительскую и еще служить обедню в день Архангела Михаила (8 ноября). Когда же Филипп в полном облачении стоял пред алтарем в храме Успения, явился там боярин Алексей Басманов с толпою вооруженных опричников, держа в руке свиток. Народ изумился. Басманов велел читать бумагу: услышали, что Филипп собором духовенства лишен сана пастырского. Воины вступили в алтарь, сорвали с митрополита одежду святительскую, облекли его в бедную ризу, выгнали из церкви метлами и повезли на дровнях в обитель Богоявления.18 Народ бежал за митрополитом, проливая слезы: Филипп с лицом светлым, с любовию благословлял людей и говорил им: «молитесь!» На другой день привели его в судную палату, где был сам Иоанн, для выслушания приговора: Филиппу, будто бы уличенному в тяжких винах и в волшебстве, надлежало кончить дни в заключении. Тут он простился с миром, великодушно, умилительно; не укорял судей, но в последний раз молил Иоанна сжалиться над Россиею, не терзать подданных,— вспомнить, как царствовали его предки, как он сам царствовал в юности, ко благу людей и собственному. Государь, не ответствуя ни слова, движением руки предал Филиппа воинам. Дней восемь сидел он в темницах, в узах; был перевезена обитель св. Николая Старого, на берегу Москвы-реки; терпел голод и питался молитвою. Между тем Иоанн истребил знатный род Колычевых: прислал Филиппу отсеченную голову его племянника, Ивана Борисовича, и велел сказать: «се твой любимый сродник: не помогли ему твои чары!» Филипп встал, взял голову, благословил и возвратил принесшему. Опасаясь любви граждан московских к сверженному митрополиту — слыша, что они с утра до вечера толпятся вокруг обители Николаевской, смотрят на келию заключенного и рассказывают друг другу о чудесах его святости,— царь велел отвезти страдальца в тверской монастырь, называемый Отрочим, и немедленно избрал нового митрополита, троицкого архимандрита, именем Кирилла, к досаде Пимена, имевшего надежду заступить место Филиппа.

Тогда (в июле 1566 года) Иоанн явил России зрелище необыкновенное: призвал в Земскую думу не только знатнейшее духовенство, бояр, окольничих, всех других сановников, казначеев, дьяков, дворян первой и второй статьи, но и гостей, купцов, помещиков иногородних: отдал им на суд переговоры наши с Литвою, и спрашивал, что делать: мириться или воевать с королем?.. Все ответствовали — духовенство за себя, бояре, сановники, граждане также особенно, но единогласно — что государю без вреда для России уже нельзя быть снисходительнее... Но совещание имело вид торжественный, и народ с благоговением видел Иоанна не среди опричников ненавистных, а в истинном величии государя, внимающего гласу отечества из уст россиян знаменитейших: явление достойное лучших времен Иоаннова царствования!".
В "Реконструкции всеобщей истории" Г.В. Носовский и А.Т. Фоменко также обращаются к событиям связанным с трагедией Колычевых в царствование Иоанна Грозного.

http://orda2000.narod.ru/books/nchron/reconst2.htm

В книге "Библейская Русь" с помощью математико-астрономического
решения календарной задачи, извлекаемой из Библии, мы вычислили год
установления библейского праздника пурим в XVI веке. Им оказался 1566
год. Следовательно, ПРАЗДНИК ПУРИМ БЫЛ УСТАНОВЛЕН на третьем году
ОПРИЧНИНЫ. Это прекрасно соответствует библейскому описанию "разгрома
персов" в книге Есфирь. В самом деле, именно в 1566 году оппозиция
собирает собор, на котором она требует от Ивана "Грозного" прекратить
опричнину [451], с.118. В лице Колычева "земская оппозиция (против
опричнины - Авт.) обрела одного из самых деятельных и энергичных
вождей. Колычев изъявил согласие занять митрополичий престол, но при
этом КАТЕГОРИЧЕСКИ ПОТРЕБОВАЛ РАСПУСТИТЬ ОПРИЧНИНУ. Поведение
соловецкого игумена ПРИВЕЛО ГРОЗНОГО В ЯРОСТЬ... Земские служилые люди
обратились к царю с ТРЕБОВАНИЕМ ОБ ОТМЕНЕ ОПРИЧНОГО РЕЖИМА... Дворяне
потребовали немедленного упразднения опричных порядков. Выступление
служилых людей носило ВНУШИТЕЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР: В НЕМ УЧАСТВОВАЛО БОЛЕЕ
300 ЗНАТНЫХ ЛИЦ ЗЕМЩИНЫ, в том числе некоторые бояре-придворные. По
данным Шлихтинга, ОППОЗИЦИЯ ЗАЯВИЛА О СЕБЕ В 1566 ГОДУ... Царь отклонил
ходатайство земских дворян и использовал ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ ПОЛНОМОЧИЯ,
предоставленные ему указом об опричнине, чтобы покарать земщину. 300
челобитчиков ПОПАЛИ В ТЮРЬМУ. Правительство, однако, не могло держать
В ЗАКЛЮЧЕНИИ ЦВЕТ СТОЛИЧНОГО ДВОРЯНСТВА, и уже на шестой день почти все
узники получили свободу. 50 человек, признанных зачищниками,
подверглись торговой казни: их отколотили палками на рыночной площади.
Нескольким урезали языки, а трех дворян обезглавили... ВЫСТУПЛЕНИЕ
ДВОРЯН В МОСКВЕ ПРОИЗВЕЛО СТОЛЬ ВНУШИТЕЛЬНОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ, что царские
дипломаты вынуждены были выступить со специальными разъяснениями за
рубежом. По поводу КАЗНИ ЧЛЕНОВ ЗЕМСКОГО СОБОРА они заявили... По
прошествии непродолжительного времени... царь вспомнил о тех, кто был
отпущен на свободу, и подверг их опале" [451], с.118-120.

Эти события были прелюдией к полному разгрому земской оппозиции.
После этого "в истории опричнины настала МРАЧНАЯ ПОРА, от которой
сохранилось мало достоверных известий. Историки ВЫНУЖДЕНЫ
обращаться... к... мемуарам и запискам ИНОСТРАНЦЕВ" [451], с.132.
Некоторые из опричников, бежавшие потом за рубеж, будоражили Западную
Европу "ЛЕДЕНЯЩИМИ ДУШУ РАССКАЗАМИ О ЗЛОДЕЯНИЯХ МОСКОВСКОГО ТИРАНА"
[451], с.132. В Москве начался террор. Это - время 1566-1572 годов.
Например, в книге Р.Г.Скрынникова эпоха 1566-1572 годов описана в
двух стоящих подряд главах под названиями "ТЕРРОР" и "НОВГОРОДСКИЙ
ПОГРОМ" [451].
Борис Годуноы -- Колычевы. Мнение со стороны
В 1591г после гибели в Угличе возможного претендента на престол — царевича Дмитрия, Борис Годунов начал активно претендовать на занятие престола в случае смерти хилого здоровьем царя Фёдора.
Смерть Дмитрия была в интересах Б.Годунова: она не только спасала его от опалы в будущем, но и очищала дорогу к престолу. Начинает процесс устранения соперников: кн. Шуйских, кн. Мстиславских и Романовых. Князья Ив. Фед. Мстиславский, Шуйские, Воротынские, боярские фамилии Колычевы, Головины и др. составили враждебную Б. партию.
Против Б. были также митрополит Дионисий, тщетно старавшийся примирить Б. с его соперниками.
Чтоб подрезать в корне могущество Б.Г., враждебная ему партия, имея на своей стороне многих московских купцов, собралась подать царю челобитную о разводе с бездетной Ириной (женой Фёдора - сестрой Бориса) и вступлении в новый брак "царского ради чадородия". Но Б.Г. при своем влиянии на царя Фёдора, и при любви последнего к Ирине, а также, благодаря своей ловкости, осилил своих противников, и дело кончилось пострижением кн. И.Мстиславского, ссылкой Шуйских, свержением митрополита Дионисия, и вообще опалой их сторонников. На место Дионисия был посвящен в митрополиты ростовский архиепископ Иов, вполне преданный Б.Г. человек.
http://rus-lyd.ru/farlaf
Многочисленный боярский род Колычевых был, действительно, выбит: в 1875 году, за смертью последнего представителя рода Колычевых, гофмейстеру барону М.Л. Боде дозволено принять фамилию и герб Колычевых и именоваться бароном Боде-Колычёвым - См. барон М.Л. Боде-Колычёв, "Боярский род Колычёвых" (М., 1886).