Грех во все времена (Шамардина С.С.)
Грех во все времена
История самоубийств насчитывает не одну тысячу лет. Философы Древней Греции и Рима расходились во взглядах на это печальное явление. Стоики и эпикурейцы считали его разумным. А вот Сократ и Цицерон отвергали такой жизненный конец. Трудно поверить, но факт: египетская властительница Клеопатра организовала первый клуб самоубийц, куда входили богачи, решившие насладиться прелестями жизни и дружно умереть. Мысль весьма любопытная, если представить на месте клиентов Клеопатры сильных мира сего, к примеру, олигархов...
Но, однако, вернемся на нашу землю 1930-х годов. Странное это время: соседствуют самоотверженность и трагедия. Встреча челюскинцев и «Автономная Камчатка» - насквозь сфальсифицированное и самое расстрельное уголовное политическое дело. Пуск СРВ, ЖБФ и издевательства над арестованными в застенках ОГПУ-НКВД. Обвиненного в контрреволюционной деятельности работника Авачинского рыбокомбината Савелия Евгеньевича Григорьева чекисты В. П. Колабин и С. Я. Ким допрашивали 3,5 суток, без сна и отдыха. По свидетельству очевидцев, когда он вернулся в камеру, «глаза были залиты кровью, из носа текло выделение, руки не владели; Григорьев весь дрожал, не мог самостоятельно подняться на нары». Впоследствии он покончил с собой, проглотив 4 куска спиралевидной медной проволоки, французскую булавку и кусок электропровода. В письме в обком ВКП(б) и облисполком заместитель начальника КОУ НКВД Лепин утверждал, что в смерти С.Е.Григорьева повинен хирург Петропавловской горбольницы, делающий операции «без надлежащего соблюдения правил асептики, непродуманно, небрежно». В данном случае не все проглоченное он извлек, хотя «указанные предметы имели размеры 3-4 сантиметра и обнаружить их в желудке было легко». Григорьев умер в октябре 1934 года, а за 3 месяца до этого в больницу с огнестрельным ранением поступил секретарь Петропавловского ГК ВЛКСМ Монин. Операцию с запозданием на несколько суток делал тот же врач. Между тем ранение было тяжелым, молодой человек потерял много крови, организм сильно ослаб, в результате - летальный исход. «Операция производилась... настолько небрежно, - докладывал своему начальству областной прокурор А. М. Зверев, - что в не глухо зашитой брюшной полости Монина Арсентьевым оставлена операционная салфетка, обнаруженная при вскрытии». О мотивах самоубийства комсомольского руководителя ничего не говорится.

Самым крупным ЧП 1937 года (аресты никого уже не удивляли) явилась, несомненно, смерть начальника АКО И. А. Адамовича - фактически второго, после секретаря обкома, лица в области, потому что Акционерное камчатское общество и экономика были тогда, как бы выразился поэт, «близнецы-сестры». Случилось это вечером 22 апреля. Почувствовав неладное, домработница открыла дверь в комнату, где отдыхал Иосиф Александрович, и нашла его лежащим на кровати и хрипящим, с синим лицом. Женщина подумала: припадок, и побежала за соседкой-врачом. Когда они потом вместе вошли к Адамовичу, увидели, что у него висок пробит пулей навылет, и в руке он держит браунинг, а подушка, постель и пол - в крови. Адамович был еще жив, но без сознания. В акте, подписанном прибывшими врачами, в том числе знаменитым впоследствии А. С. Сидорчуком и будущим Почетным гражданином Петропавловска М. М. Макаровым, говорилось: «При оказании медицинской помощи гражданин Адамович находился в состоянии агонии, с быстро падающим пульсом… Пострадавшему была наложена астеническая давящая повязка. Запаха алкоголя, а также других лекарственных препаратов не обнаружено. При явлении нарастающего падения сердечной деятельности в 19 часов 45 минут констатирована смерть».
В следственном деле НКВД, заведенном на И. А. Адамовича незадолго до кончины, имеется копия предсмертного письма Иосифа Александровича, где упоминается возрастающая «стена недоверия» вокруг него. В таком положении, по словам погибшего, он никогда не находился и находиться не желает. «Отсюда мой непартийный выход. Простите меня за это, дорогой и любимый товарищ Сталин, товарищ Микоян. Простите, товарищи камчатские партийцы...».
Начальник КОУ НКВД Л. П. Лев телеграфировал в Хабаровск вышестоящим чекистам: «На проходящей райпартконференции… Адамовичу были заданы ряд настойчивых вопросов о его знакомстве, связях с троцкистами... Краткие ответы Адамовича... не удовлетворили. Адамовичу было предложено 22-23 апреля... выступить и доложить более подробно, но он не успел выступить, покончил самоубийством». Жена начальника АКО С. С. Шамардина вспоминала о словах прокурора Зверева, обращенных к Адамовичу: «Скажи откровенно, Иосиф, если взять тебя и допросить как следует о твоих связях с Радеком и о вредительстве, скажешь ли ты больше того, что сказал на конференции? Нам известно, что вредители по нескольку месяцев сидели и ничего не говорили, а потом все же рассказали о своей контрреволюционной работе». Как это делается, супруги знали не понаслышке: в начале
1920-х годов, до назначения главой правительства Белоруссии, он работал наркомом внутренних дел, она в период гражданской войны была членом коллегии Тобольской ЧК, а, выйдя замуж за Адамовича, занимала должность прокурора Минского округа.
С крупнейшим партийным публицистом Карлом Радеком, приезжавшим в Минск в 1926 году с докладом, Адамовича познакомила жена, знакомство не прерывалось до 1935 года. Как-то в Москве они навестили его больного. Радек показывал Адамовичу, а затем ей «академические немецкие издания порнографии». В собственноручных показаниях от 29 апреля 1937 года Софья Сергеевна, рассказывая о своей второй встрече с троцкистом Радеком уже в столице, подчеркнула: «Он был у меня в отсутствие Адамовича, не у Адамовича, а именно у меня (значит, она имела еще и свою квартиру в Москве - В.П.)... Пошутили, посмеялись». На следующем допросе уточнила, о каких «разных шутливых вещах» шла речь: «Во время этого посещения меня Радеком... говорил также, что был в ссылке, и что когда у него потребовали партийный билет, то заявил: «Верните мне членские взносы, тогда я отдам его». Когда вернулся в Москву Адамович, он был чрезвычайно недоволен... по двум соображениям. Первое - то, что Радек - троцкист, и второе - по личным мотивам, как муж». По поводу связи с Витовтом Казимировичем Путной (комкором, расстрелянным вскоре вместе с маршалом Тухачевским – В.П.) Шамардина показала: «Встречались с ним у себя на квартире и в квартире Путны... В 1934 году приехала с мужем на Камчатку и с Путной больше не встречалась». И добавила: встречи с Радеком и Путной не носили политического характера. В ходе следствия по делу Адамовича всплыла еще одна (минская) связь Софьи Сергеевны: с героем гражданской войны Гаем Дмитриевичем Гаем, который хорошо отзывался о ней как о женщине.
На Камчатке ближе всех ей был начальник НКВД комбриг Л. П. Лев. По словам Шамардиной, только он один ее понимал. Летом 1936 года она в сопровождении завгара автобазы АКО Ансимова пришла на квартиру редактора «Камчатской правды» Л. С. Никольского в необычайно взволнованном состоянии, попросила рюмку красного вина и, выпив, истерически разрыдалась. Потом, не объясняя, что с ней происходит, попросила вызвать главного камчатского чекиста. Тот пришел, взял Шамардину, «отвел ее из столовой в другую изолированную комнату – спальню» (показания Никольского) и разговаривал с ней около 2 часов наедине, после чего к ней вернулось обычное состояние. Содержание их разговора было загадкой для хозяина квартиры, но он почувствовал: разговор не относился к разряду семейных или интимных, хотя редактор «подозревал о наличии между ними интимных взаимоотношений». Этот случай Л. С. Никольский связывал с начавшимся вскоре политическим процессом над троцкистами, на второй день которого арестовали В. К. Путну.
Н. Н. Ансимов, 1906 года рождения (на 13 лет младше Софьи Сергеевны), семейный - жена и ребенок, образование незаконченное среднее, судим за растрату и пособничество в воровстве, был с конца 1934 года водителем при Адамовиче в Московской конторе АКО. «В мае месяце 1935 года, - рассказывал он на допросе в НКВД, - по приглашению жены Адамовича Шамардиной Софьи Сергеевны я прибыл на Камчатку для работы в качестве шофера АКО. По приезду... я был принят Адамовичем и Шамардиной отечески. Шамардина предоставила мне возможность первые дни жить в своей квартире. Адамович вместо шофера назначил меня заведующим автобазы АКО. Это еще больше подняло авторитет в моих глазах супругов Адамовича-Шамардиной. У меня невероятно выросло чувство глубокой благодарности к Адамовичу и Шамардиной, с которой месяца через 3 я начал сожительствовать... Работая в качестве заведующего автобазы, я продолжал бывать у Адамовича, впоследствии жил у него на квартире, когда он уезжал в Москву. Я знал, что Адамович видел во мне верного, преданного ему человека. Фактически я и был таковым с момента нашей встречи на Камчатке. Должен признать, что слепое доверие и преданность, проявленные мною к Адамовичу, привели меня... к замалчиванию контрреволюционной деятельности, которую я видел в АКО».
На вечернее заседание Петропавловской райпартконференции 22 апреля 1937 года С. С. Шамардина пошла одна, без мужа. Иосиф Александрович сказал, что малость задержится дома. Ничто, казалось, не предвещало трагического финала - во всяком случае, так представлялось их домработнице. Да и самой Софье Сергеевне - тоже, если верить ее собственноручным показаниям: в перерыве конференции он давал указания подчиненным, назначил прием на 23 апреля, побрился, шутил с парикмахером. «Вообще, последние 2 дня он даже напевал дома и шутил, как прежде, с домработницей». В протоколе допроса домработницы напеваний и шуток начальника АКО мною не обнаружено. Она лишь удивилась, почему Шамардина ушла на конференцию - подобные мероприятия тогда затягивались заполночь, а Адамович остался. Разговора их между собой она не слышала. Пообедав, легли отдохнуть, в 18 часов пили кофе...».
По утверждению одной из свидетельниц, Шамардина явилась домой после прихода врачей, была страшно взволнована, все с себя срывала, в частности, сорвала белый шарф, рвала в руках и бросила его на стол, «нам, всем женщинам, с истерическим криком предложила уйти, что мы выполнили». На улице жена ответственного секретаря облпартколлегии Марья Николаевна Волкодав спросила эту свидетельницу (соседку-врача), не видела ли она, как Шамардина рвала какую-то записку, на что та ответила отрицательно. В спальню, где лежал Адамович, его жену не пустили прибывшие по вызову врачи. Тогда Шамардина, настаивала Волкодав, не заходя в кабинет мужа, направилась к столу, находящемуся в столовой. «В это время она была ко мне спиной, а когда повернулась ко мне лицом, то рвала какой-то кусок бумаги, но что именно, я не знаю». Странно, но у самой Софьи Сергеевны в НКВД об этом ничего не спрашивали. А у цитировавшейся выше копии предсмертной записки Адамовича конец такой: «Прости, милая и родная Сонюшка. Работай, Сонюшка, на пользу партии за тебя и за меня». 29 апреля 1937 года С. С. Шамардина казнилась: «Тяжелее всего мне сознавать, что, может быть, я могла его спасти, если бы не оставила одного. Страшно, если это будет на мне висеть всю жизнь».
Прожила она (несмотря на концлагерь и спецпоселение) 90 лет. Муж ее ушел в мир иной в 40. Николая Ансимова расстреляли в 31 год. А. П. Лев получил пулю как враг народа в 41. Ровесник Шамардиной В. К. Путна разделил участь Г. Д. Гая (Гайка Бжишкяна), который был старше Софьи Сергеевны на 6 лет. Их обоих поставили к стенке свои. Самым «пожилым» товарищем жены Адамовича (из коммунистов) был Карл Бернгардович Радек, сгинувший в заключении в 1939 году, 54-летним.
Никому не ведомо, терзалась или нет «роковая женщина», умирая накануне перестройки в пансионате старых большевиков под Москвой, в Переделкино. Но чаще, видимо, вспоминала интимных друзей своей молодости И. Северянина и В. Маяковского. С последним находилась в близких отношениях целый год, они едва не поженились. Возможно, жалела, что упустила такого большого поэта, а ведь могла же оказаться на месте его душеприказчицы Лилии Брик, которой не помешали «приватизировать» самоубийцу ни «брак втроем», по-французски, ни нештатная чекистская работа.