Камчатка: SOS!
Save Our Salmon!
Спасем Наш Лосось!
Сохраним Лососей ВМЕСТЕ!

  • s1

    SOS – в буквальном переводе значит «Спасите наши души!».

    Камчатка тоже посылает миру свой сигнал о спасении – «Спасите нашего лосося!»: “Save our salmon!”.

  • s2

    Именно здесь, в Стране Лососей, на Камчатке, – сохранилось в первозданном виде все биологического многообразие диких стад тихоокеанских лососей. Но массовое браконьерство – криминальный икряной бизнес – принял здесь просто гигантские масштабы.

  • s3

    Уничтожение лососей происходит прямо в «родильных домах» – на нерестилищах.

  • s4

    Коррупция в образе рыбной мафии практически полностью парализовала деятельность государственных рыбоохранных и правоохранительных структур, превратив эту деятельность в формальность. И процесс этот принял, по всей видимости, необратимый характер.

  • s5

    Камчатский региональный общественный фонд «Сохраним лососей ВМЕСТЕ!» разработал проект поддержки мировым сообществом общественного движения по охране камчатских лососей: он заключается в продвижении по миру бренда «Дикий лосось Камчатки», разработанный Фондом.

  • s6

    Его образ: Ворон-Кутх – прародитель северного человечества, благодарно обнимающий Лосося – кормильца и спасителя его детей-северян и всех кто живет на Севере.

  • s7

    Каждый, кто приобретает сувениры с этим изображением, не только продвигает в мире бренд дикого лосося Камчатки, но и заставляет задуматься других о последствиях того, что творят сегодня браконьеры на Камчатке.

  • s8

    Но главное, это позволит Фонду организовать дополнительный сбор средств, осуществляемый на благотворительной основе, для организации на Камчатке уникального экологического тура для добровольцев-волонтеров со всего мира:

  • s9

    «Сафари на браконьеров» – фото-видеоохота на браконьеров с использованием самых современных технологий по отслеживанию этих тайных криминальных группировок.

  • s10

    Еще более важен, контроль за деятельностью государственных рыбоохранных и правоохранительных структур по предотвращению преступлений, направленных против дикого лосося Камчатки, являющегося не только национальным богатством России, но и природным наследием всего человечества.

  • s11

    Камчатский региональный общественный фонд «Сохраним лососей ВМЕСТЕ!» обращается ко всем неравнодушным людям: «Save our salmon!» – Сохраним нашего лосося! – SOS!!!

  • s12
  • s13
  • s14
  • s15
Добро пожаловать, Гость
Логин: Пароль: Запомнить меня
  • Страница:
  • 1
  • 2
  • 3

ТЕМА: Батеньков

Батеньков 15 апр 2014 00:22 #4661

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
БАТЕНЬКОВ
Гавриил Степанович (25 марта 1793 – 29 окт. 1863) – рус. философ-идеалист, декабрист. Окончил 2-й кадетский корпус в Петербурге, участвовал в Отечеств. войне 1812 и заграничном походе. В 1825, оставив службу, занялся историей, правом и философией, близко сошелся с участниками тайных декабристских об-в (см. Декабристы). За два месяца до восстания 14 дек. 1825 Б. вступил в Северное об-во. В янв. 1826 он был арестован, осужден и пробыл в одиночном заключении св. 20 лет, затем был сослан на 10 лет в Томск.
В соч. "Обозрение государственного строя" (1828) и "Мысли о конституции" (1826) (см. вкн.: М. В. Довнар-Запольский, Мемуары декабристов, вып. 1, Киев, 1906) Б. критиковал обществ. и гос. строй России и доказывал необходимость ликвидации крепостного права. В результате неизбежной, по Б., революции должна быть установлена конституц. монархия. Б. был хорошо знаком с франц. политич. лит-рой 18 в., изучал сочинения Монтескьё и физиократов. В области философии он находился под влиянием мистич. сочинений Бёме, Сведенборга и рус. масонов (см. Масонство), к к-рым он был нек-рое время близок (см. тюремные записки Б. – "Русский ист. журн.", 1918, кн. 5, с. 117–18). Осн. принципом познания и действия Б. объявлял волевую интуицию.
Соч.: Повесть собственной жизни, "Русский архив", 1881, кн. 2.
Лит.: Модзалевский Б. Л., Декабрист Батеньков, "Русский истор. ж.", 1918, кн. 5; Рассказы о Г. С. Батенькове, "Русский архив", 1881, кн. 3; Из архива Елагиных. Письма Г. С. Батенькова, И. И. Пущина и Э. Г. Толля, ?., 1936; Ореус H. И., Гавриил Степанович Батеньков, "Русская старина" 1889, авг.; Греч Н. И., Записки о моей жизни, М.–Л., 1930. с. 502–50; Венгеров С. ?., Критико-биографический словарь русских писателей и ученых, т. 2, СПБ, 1891, с. 224–27; Бакай Н., Сибирь и декабрист Г. С. Батеньков, Томск, 1927; Снытко т. Г., Г. С. Батеньков-литератор, в кн.: Литературное наследство, т. 60, кн. 1, М., 1956.
А. Казарин. Москва.
Философская Энциклопедия. В 5-х т. — М.: Советская энциклопедия. Под редакцией Ф. В. Константинова. 1960—1970.

БАТЕНЬКОВ
БАТЕНЬКОВ Гавриил Степанович [25 марта (5 апреля) 1793, Тобольск—29 октября (10 ноября) 1863, Калуга; похоронен в с. Петрищево Белевского уезда Тульской губ.] — поэт, декабрист, философ. Родился в обедневшей дворянской семье, с 1811 учился в Дворянском полку в Петербурге. Участник Отечественной войны и заграничных походов 1812—15. После сдачи экзаменов получил звание инженера путей сообщения; строитель и администратор железных дорог. Помощник генерал-губернатора Сибири М. М. Сперанского (с 1819). Вместе с ним переезжает в Петербург, занимает должность правителя дел Сибирского комитета. С 1824 подполковник, сотрудник Совета при начальнике военных поселений А. А. Аракчееве. В ноябре 1825 отстранен от всех должностей. Член масонских лож — “Избранного Михаила” (1816) и “Восточного светила” в Томске (1818). После запрета лож в 1822 отходит от масонства. Неудовлетворенность государственной службой, осознание беззаконий, творимых в военных поселениях, дружба с декабристами приводят его в тайное Северное общество. Арестован 28 декабря 1825, приговорен к пожизненной каторге, но провел 20 лет в одиночке. В своих показаниях называл восстание декабристов не мятежом, а первым в России опытом политической революции. В показаниях сохранился набросок Конституции будущего политического устройства России, которое мыслилось им как конституционная монархия. В тюрьме пережил религиозное обращение. В 1846 отправлен в ссылку в Томск. Сохранилось свидетельство M. H. Волконского: после заключения Батеньков совершенно разучился говорить, почерк его был весьма неразборчивым, но он “сохранил свое спокойствие, светлое настроение и неисчерпаемую доброту; прибавьте сюда силу воли”. В ссылке он занимается проектированием и строительством мостов, оставляет большое число заметок о промышленности, сельском хозяйстве и транспорте Сибири, о географических исследованиях Сибири, о ее заселении. В этот период он сблизился с религиозно-философским кружком, в который входили А. А, Елагин, П. С. Бобрищев-Пушкин, H. Д. Фонвизина. После амнистии в 1856 поселился в имении Е. П. Елагиной в Петрищево Тульской губ. Осенью 1857 переселился в Калугу, где и умер.
После возвращения из ссылки занимался литературным творчеством. Его сочинения по политическим проблемам (“Заметки по крестьянскому вопросу”, 1857—59; “Мнение о свободе законов”, 1861—62; “Записка о судебных преобразованиях”, 1862; “Сочинение о государственном устройстве России”, 1862), литературоведческие статьи (в т. ч. о “Мертвых душах”), а также переводы работ Ш. Лебо, Дж. С. Милля, А. Токвилля, Ж. Мишле не были изданы. В последнее десятилетие Батеньков работал над большим философским трудом, задуманным еще в Томске (“Общая философия системы мира”), но оставшимся незаконченным. Он представляет собой совокупность заметок, написанных в разные годы и реализующих общий замысел—дать философско-теистическую интерпретацию достижений естествознания в понимании бытия, пространства и времени, движении, жизни, места человека в космосе, роли мышления в познании. По Батенькову, “материалистический принцип ничего изъяснить не может, а еще менее способен быть ключом, которым бы могли отпереть все тайны мироздания и привести науки к истине” (“Естественнонаучное наследие декабристов”, М., 1995, с. 132). Полемизируя с представителями вульгарного материализма (А. Ф. Постельсом, М. А. Антоновичем), он обращается к личностному опыту, к самопознанию, из которого можно “вывести” все абстракции научного знания: “Бог со мною был, и я узнал Его, теперь стоило утвердить разум в Нем, а не в веществе, чтоб жить совсем независимо” (там же, с. 73). Он исходит из субстанциальности пространства, которая объясняется им различными видами огустенения материи, определяю щими ее различные физические состояния. “Философа системы мира” задумывалась как целостная картина жизни Космоса во всех ее проявлениях: человеческое познание предстает как обнаружение космического мировоззрения: “космическое понятие необходимо для полноты и основы теорий в исследовании природы” (см.: Иванова Л. М. Фонд Г. С. Батенькова.—“Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки им. В. И. Ленина”, 1952, в. 13). Эти философские рукописи в полном виде еще не изданы.
Сот.: Батенысов Г. С.. Пущин И. И:, Гад/и, Э.-Г. Письма. М., 1936; Восстание декабристов, т. 14, с. 29—145, Декабристы. Поэзия. Драматургия. Проза. Публицистика. Литературная критика. М.— Л., 1951.
Лит.: Снытко Т. Г. Батеньков— литератор.— “Литературное наследие”, т. 60, кн. 1. М., 1956; Карпов В. Г. Декабрист Батеньков. Новосибирск,1965”
А. П. Огурцов
Новая философская энциклопедия: В 4 тт. М.: Мысль. Под редакцией В. С. Стёпина. 2001.
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Батеньков 15 апр 2014 00:23 #4701

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
ДЕКАБРИСТ ГАВРИИЛ СТЕПАНОВИЧ БАТЕНЬКОВ

Декабрист-сибиряк Гавриил Степанович Батеньков занимает в движении декабристов особое, выдающееся место. Герой Отечественной войны 1812 г., храбрый офицер-артиллерист, друг и соратник М. М. Сперанского, деятельный участник его сибирских реформ, инженер, архитектор, оригинальнейший философ и мыслитель, человек с умом государственного деятеля, поэт, литературный критик, активнейший участник подготовки восстания 14 декабря на Сенатской площади, декабристский кандидат во Временное революционное правительство. Его богатая биография, полная героизма и драматизма, занимала и современников, и потомков. Его жизнь и деятельность, «загадка» 20-летнего заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости и многогранное творчество изучались и анализировались в трудах историков и литературоведов, юристов и философов, общественных деятелей, краеведов и архитекторов.

Первый биографический очерк о Г. С. Батенькове был напечатан через 26 лет после его смерти1. В 1918 г. Ба-тснькову посвятил статью известный советский литературовед, знаток декабристской эпохи Б. Л. Модзалевский2. В 1947 г. Е. П. Федосеева защитила кандидатскую диссертацию: «Декабрист Г. С. Батеньков (опыт биографии)».
0 Батенькове написаны две монографии3. В ряде ста-

_________________________________________
1 О ре у с И. И. Гавриил Степанович Батеньков: Историко-био-графический очерк // Рус. старина. 1889. № 8. С. 301—362.
Модзалевский Б. Л. Декабрист Батеньков: Новые данные Для биографии // Рус. ист.
жури. 1918. Т. 5. С. 101 — 153.
3 Б о р о д а в к и н А. П., Шатрова Г. П. Декабрист Г. С. Батеньков. Томск, 1960; Карцов В. Г. Декабрист Г. С. Батеньков. Новосибирск, 1965 (далее: Карцов).

тей освещаются общественно-политическая, научная и литературная деятельность декабриста, участие его в подготовке реформы Сибирского управления, работа в должности инженера Корпуса путей сообщения по созданию архитектурных и гидротехнических сооружений, прокладке дорог и строительству мостов4. Достойное место отведено Г. С. Батенькову и в трудах по истории развития общественной мысли и революционного движения в первой четверти XIX в., накануне и в период первой революционной ситуации (1859—1861) в России и в трудах по истории государственных преобразований 5.
Материалы о службе, научной и общественно-политической деятельности, а также письма публикуются уже с конца XIX в.6 Но многое еще не опубликовано7. Почти все авторы работ о Батенькове, созданных за сто с лишним лет, несмотря на различия оценок и отдельных выводов, видели в нем одного из выдающихся деятелей Северного общества декабристов, всесторонне одаренного, незаурядного человека, высокоэрудированного мыслителя.
Гавриил Степанович Батеньков родился 28 марта 1793 г. в г. Тобольске. Он был двадцатым ребенком у шестидесятилетнего отставного обер-офицера Степана Батенькова. Имени матери установить не удалось, но известно, что она была из мещанско-купеческого рода сиби-

___________________________________
4 Перечисление всех статей отняло бы слишком много места, поэтому отсылаем читателя к библиографическим указателям; Движение декабристов: Указатель литературы / Сост. Р. Г. Эймонтова. М., 1960, 1983.
5 Отметим лишь некоторые: Нечкнна М. В. Движение декабристов. М., 1955. Т. 1, 2; Она же. День 14 декабря 1825 года. М., 1975 (далее: Нечкина); Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982 (далее: Семенова); Минаева Н. В. Политические идеи Сперанского, Карамзина и Пестеля. М., 1983.
6 Восстание декабристов. Материалы. М., 1976. Т. 14 (далее: ВД) Западный В. А. Следственное дело Г. С. Батенькова // Вести. Моск. ун-та. Сер. 8, История. 1984. № 4. С. 54—56; Илюшин А. А. Поэзия декабриста Г. С. Батенькова. М., 1978 (далее: Илюшин).
7 См. обзоры архивных фондов: Иванова Л. М. Фонд Г. С. Батенькова // Записки ОР ГБЛ. М., 1952. Вып. 13. С. 43—56; Коншина Е. Н. Архив Елагиных и Киреевских II Там же. 1956. Вып. 15. С. 18-27.

ряков Урванцевых. Отец декабриста женился на ней после смерти первой жены. Детство Батенькова протекало в патриархальной религиозной семье, где даже пожилой отец не мог ничего решать без ведома своих родителей. Религиозность воспитывалась в ребенке с младенчества. Первые уроки своего воспитания и познания окружающего мира Батеньков связывает с именем «дяди Осипа», посетившего Тобольск проездом на Алеутские острова, откуда ездил «с отчетом и за милостями императрицы по подвигам Шелихова»8. К сожалению, фамилию первого воспитателя двухлетнего Батенькова достоверно установить затруднительно. Можно предположить, что это был любознательный и деятельный сподвижник Г. И. Шелихова по российской торговой компании поручик Осип Арканов, заседатель Нижнекамчатского земского суда9. Географический атлас, подаренный им мальчику, стал для него «классическою книгою», с которой и началось образование Батенькова.

Первоначальные основы грамоты мальчик приобрел самостоятельно. По словам Батенькова, он научился читать и писать с помощью букв, рисованных на карточках. «Писать начал вдруг сам, без приготовления, разумеется, не каллиграфически и едва ли не прежде всего татарскими буквами»10.

После смерти отца Батеньков был определен в Военно-сиротское отделение Главного народного училища в Тобольске. В дни сиротского отрочества он дружил с молодым живописцем — учеником художника, родственника матери. В его мастерской он часто бывал вместе с другими учениками. Батеньков вспоминал: «Во время продолжения работ мы, незанятые, следили с любопытством и за приготовительной техникой <„.> и в то же время, кто мог, читал книги, а после, как умели, старшие разбирали их. Живительнее всего были сочинения Карамзина: «Путешествие», «Аглая», «Безделки». Иногда восторгались и парили с Державиным и находили ближе к сердцу Дмит-

_______________________________
8 Батеньков Г. С. Данные. Повесть собственной жизни // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. М., 1933. Т. 2. С. 88.
9 ЦГАВМФ. Ф. 913. Оп. 1. Д. 247. Л. 49 а.
10 Батеньков Г. С. Данные. Повесть собственной жизни. С. 101.

риева, Богдановича, Долгорукова»и. Круг чтения Батенькова в тобольском кружке молодежи и часы, проведенные им в мастерской художника, закладывали основы будущей политической осторожности и умеренности и формировали художественные наклонности будущего строителя и архитектора. Юношеские интересы Батенькова видны из его показаний Следственному комитету 22 марта 1826 г., которые он сам назвал «полной биографией»: «Первые мысли о выгодах свободного правления и привязанность к оному, как обыкновенно бывает, получил я во время обучения истории. Древние греки и римляне с детства сделались мне любезны, но природные мои склонности влекли к занятиям другого рода: я любил точные науки и на 15 году возраста знал уже интегральное исчисление, почти самоуком» 12.
В 1811 г. восемнадцатилетний Батеньков покинул Тобольск— он был зачислен в Дворянский полк при 2-м кадетском корпусе в Петербурге. Через год учебы, в начале Отечественной войны 1812 г., юный сибиряк был выпущен из корпуса прапорщиком артиллерии. В корпусе началась его дружба с будущим «первым декабристом» Владимиром Фсдосеевичем Раевским. В показаниях от 22 марта 1826 г. Батеньков написал: «<...> я подружился с Раевским <...>, с ним проводили мы целые вечера в патриотических мечтаниях, ибо приближалась страшная эпоха 1812 года. Мы развивали друг другу свободные идеи, и желания наши, так сказать, поощрялись ненавистью к фронтовой службе. С ним в первый раз осмелился я говорить о царе, яко о человеке, и осуждать поступки с нами цесаревича. В Сибири, моей родине, сие не бывает»13. Последние слова свидетельствуют о появлении у Батенькова еще в начале самостоятельного жизненного пути интереса к политическим проблемам, связанным с «патриотическими мечтаниями».

21 мая 1812 г. прапорщик Батеньков поступил в 13-ю артиллерийскую бригаду корпуса генерала от инфантерии Остен-Сакена и осенью 1812 г. принял участие в боевых операциях. В 1813—1814 гг. участвовал в заграничных

_____________________
11 Там же. С. 99.
12 ВД. Т. 14. С. 93.
13 Там же. Цесаревич — вел. кн. Константин Павлович — был главным начальником пажеского и кадетских корпусов.

походах русской армии. 8 января 1813 г. вступил в Силе-зию, 7 августа того же года в сражении у селения Крайн-бау командовал двумя орудиями и получил первое ранение. 17—19 сентября сражался при г. Мейсене. Во время вражеской вылазки из крепостей Виттенберг и Магдебург 4 октября того же года «чрез расторопность свою спас и доставил к армии артиллерийские снаряды, будучи между неприятельскими войсками». За этот подвиг Батеньков получил чин подпоручика и 20 декабря вместе с бригадой вступил во Францию. В январе 1814 г. участвовал в сражениях при г. Вакулере, местечке Бриень ле Шато и в генеральном сражении при селении Ларотьер «при разбитии главной французской армии», за отличия в которых награжден орденом св. Владимира 4-й степени с бантом.

30 января 1814 г., прикрывая отступление корпуса при местечке Монмираль, получил десять штыковых ран, взят в плен, из которого был освобожден 10 февраля того же года генерал-майором И. И. Дибичем. А уже с 15 марта по 4 апреля командовал двумя орудиями батарейной роты № 10 в составе прусского корпуса при блокаде крепости Мец. 31 июля вернулся с войсками в Россию вместе со своей 13 -й бригадой, переименованной в 27-ю.

13 декабря 1814 г. Батеньков получил отпуск «для излечения ран» и уехал в Тобольск к матери. В Тобольске он явился к начальнику 10-го округа инженеров путей сообщения инженер-полковнику Риддеру и заявил о своем желании перейти из артиллерии на службу в Корпус инженеров путей сообщения. Однако вызванный из отпуска 1 апреля 1815 г., Батеньков получил назначение в корпус генерала от инфантерии Дохтурова и вновь оказался в заграничном походе14. С 22 по 25 июня 1815 г. он принимал участие во второй блокаде крепости Мец, а затем, по 30 августа, «следовал до города Вертю». 24 декабря вместе с армией вернулся в Россию. Военно-походная жизнь сыграла большую роль в жизни Батенькова. Начитанный, остроумный, отважный сибиряк оказался в центре дружеской офицерской компании и получил доброе прозвище Книжник. Во время войны

_____________________
1 Здесь и далее сведения о прохождении службы взяты из формулярного списка подполковника Батенькова — В Д. Т. 14. С. 30—34; см. также: ЦГВИА. Ф. ВУА. Д. 4167. Л. 40-список отличившихся в сражении у Монмираля (из журнала исходящих бумаг 27-й пехотной дивизии за 1814 г.).

он стал «походным поэтом», о чем вспоминал спустя многие годы. Особый интерес у него и его друзей (Елагина, Паскевича, Бердяева и других) вызывали философские проблемы. Увлечение немецкой идеалистической философией Шеллинга и Канта стало источником дружеских бесед и споров, которые друзья называли «галиматейной философией». Себя участники этих споров и бесед называли «галиматейными философами». В своей переписке они пользовались условной терминологией, заимствованной у масонов. Отсюда же и шуточное название дружеской компании «Кагал» (от древнееврейского kahal — собрание, община).

Вернувшись в Россию в конце 1816 г., Батеньков продолжал служить в артиллерии. Но военная служба уже тяготила его. 7 мая 1816 г. прошение об увольнении с чином, мундиром и пенсией было удовлетворено. Но указ об отставке Батеньков получил только в марте 1818 г. уже в Сибири.

Этот уход с военной службы следует рассматривать как протест против аракчеевского произвола, воцарившегося в армии после окончания Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов 1813—1815 гг. Сам Батеньков об этом периоде своей жизни так писал в показаниях Следственному комитету: «Война представила мне поучительную картину; но я выходил из строя за ранами, должен был беспрестанно лечиться и продолжал свое образование <...>. Военной славы не искал, мне всегда хотелось быть ученым или политиком. Во время двух путешествий за границу мысли о разных родах правления практическими примерами во мне утвердились, и я начал иметь желание видеть в своем отечестве более свободы»15 (курсив мой. — А. Б.). Гавриил Степанович твердо решил, уйдя с военной службы, заняться науками и стать инженером. Друзья сочли это решение опрометчивым, так как в военной карьере они видели гарантию материального достатка и продвижения по служебной лестнице. Предупреждения и уговоры друзей не остановили Батенькова. Он воспользовался данным ему еще в 1815 г. разрешением готовиться к экзаменам в Институт Корпуса инженеров путей сообщения и прибыл в Петербург. В это же время он стал

____________________
15 ВД. Т. 14. С. 93.

членом столичной масонской ложи «Избранного Михаила», которая впоследствии превратилась в одну «из побочных вольных организаций Союза благоденствия». Членами этой ложи были многие будущие декабристы: Николай Бестужев, братья М. и В. Кюхельбекеры, Ф. П. Толстой, Ф. Н. Глинка и другие. Вступление Батенькова, как и других декабристов, в масонскую ложу было не столько данью аристократической моде, сколько стремлением использовать масонские организационные формы для углубления и развития оппозиционных настроений, нравственного совершенствования. Передовые члены ложи использовали ее для формирования антифеодального общественного мнения — обязательного условия успешного становления и развития тайных декабристских обществ.
5 октября 1816 г., успешно сдав экзамен в институте, он получил звание инженера 3-го класса и назначение по его «прошению и желанию» («на помощь престарелой матери») на службу в 10-й (Сибирский) округ. 21 ноября Батеньков прибыл в Тобольск к полковнику Ф. Ф. Риддеру.
Вероятно, именно тогда он получил стихотворное «Послание» от В. Ф. Раевского, написанное еще в 1815 г. Поручик Раевский служил в то время в Каменец-Подольске адъютантом командующего артиллерией 7-го пехотного корпуса. Он был центром дружеского кружка офицеров-единомышленников, мечтавших «о благоденствии народа». В знак дружбы члены кружка носили железные кольца. Вспоминая дни Отечественной войны 1812 г., Раевский обращается к другу — участнику заграничных походов:

Почто ж зовешь меня, мой друг,
Делить все радости с тобою!
Могу ль покоем обладать?
Пловец над пропастью бездонной
В отчизне милой, но безродной,
Не ведая, куда пристать,
Я в море суеты блуждаю,
Стремлюсь вперед, ищу пути
В надежде пристань обрести
И — снова в море уплываю

Послание Раевского не могло оставить равнодушным начинающего инженера, мечтавшего быть полезным роди-

_______________________
16 Р а е в с к и й В. Ф. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1980. Т. 1. С. 9-13, 107—109 (далее: Раевский).

не. Но дел в Тобольске ему не нашлось. Бездеятельность и долгое отсутствие писем от А. А. Елагина, друга-однокашника, навевали на Батенькова грустные мысли. По просьбе генерал-губернатора Сибири И. Б. Пестеля Главное управление путей сообщения предписало Батенькову принять на себя техническое руководство инженерно-строительными работами в Томске, необходимыми для приведения в порядок городских улиц и укрепления набережной реки Ушайки. В конце марта 1817 г. Гавриил Степанович приступил к работе. Его увлекла новая деятельность и особенно идея строительства моста через р. Ушайку. «Три короба наболтал я об укреплении берега реки, теперь занимаюсь проектом моста, и хочется построить оный аркою из железа на каменных быках»,—писал он другу 24 мая 1817 г.17. Но строительство моста зависело не столько от местного, сколько от петербургского начальства. Поэтому, ожидая решения Главного управления, Батеньков проектировал пока перестройку ключа, снабжавшего жителей питьевой водой. Согласия на строительство моста по своему проекту он не получил и был вынужден строить по «образцовым чертежам», утвержденным без учета специфики отдельных районов империи. Поэтому вместо «большого железного моста» началось возведение деревянного, утвержденного томским губернатором. Одновременно шло строительство ключа по проекту Батенькова, также не одобренному петербургским начальством, избегавшим лишних хлопот во всем, что касалось благоустройства отдаленных от столицы губерний.
Свою службу в Томске Батеньков считал хлопотливой и требующей значительной отваги, поскольку работы велись колодниками — ссыльными арестантами, закованными в цепи, или местными жителями в порядке повинности, т. е. людьми, работающими по принуждению, без необходимых знаний и опыта. А придирки местного начальства, препоны со стороны чиновников Главного управления отражались на настроении Батенькова. Любя всегда Сибирь как свою родину, в этот период он с горечью написал: «Сибирь мне не нравится, но <...> не смею подумать о всегдашнем переселении за черту Урала. <...> Я, видно, родился для того, чтоб терпеть, живу

__________________
17 Письмо 13.

редко так, как хочу, и мало имею способов угождать себе» 18.
Заявление это было не совсем справедливо. Именно тогда Батеньков уже наладил дружеские отношения со многими сибиряками, ставшими ему близкими на всю жизнь. Он организовал с этими друзьями Томскую масонскую ложу, которая через своего казначея Н. И. Кусова поддерживала связь со столичной «ложей-матерью» «Избранного Михаила». В своих показаниях Батеньков об этом говорил: «Жил довольно долго в Томске, где из семи или восьми человек составили мы правильную масонскую ложу, и истинно масонскую, ибо кроме добра ни о чем не помышляли»19. Тогда же Батеньков влюбился в свою дальнюю родственницу Прасковью (Полину) Аргамакову. Так что его недовольство жизнью можно объяснить главным образом служебными трудностями и отдаленностью близких ему по духу друзей, живших в столицах и связанных с видными деятелями русской культуры. Поэтому он так настойчиво просит А. А. Елагина прислать сочинения В. А. Жуковского: «Тебе известно, что я люблю словесность, и, следственно, прочесть хорошие творения всегда мне приятно, <...> сблизь нас более и более, я буду писать к нему»

Контрасты в настроении были результатом критических размышлений о тяготах жизни людей, ссылаемых подчас безвинно в Сибирь на каторгу и в ссылку, о бедности местных жителей, принуждаемых к трудовой повинности, справиться с которой они не могли из-за своей нищеты. Батеньков неоднократно писал о нецелесообразности для экономики государства использовать на стройках подневольный труд, так же как и при других формах деятельности. Он утверждал, что вольный рабочий сможет работать гораздо лучше и добросовестней, так как будет заинтересован в результате труда, от которого зависит его заработок.

Несмотря на все неприятности томской службы, придирки начальства, недоверие сослуживцев, тоску о далеких друзьях и интересной жизни в столице, Батеньков не может оставить Сибирь. Он утверждает: «Родимая сторо-

______________________
18 Письмо 14.
19 В Д. Т. 14. С. 94.
20 Письмо 15.

....
>>>
12345
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Батеньков 15 апр 2014 00:28 #4738

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
Г.С. Батеньков

ОБ АРАКЧЕЕВЕ

(Из следственных показаний 31 марта 1826г.)

Осенью [1822 года] граф Аракчеев пригласил меня в Грузине, и я должен был поступить к нему на службу.

Сперанский мне дал следующие приказания и советы:

Ничего никогда с ним не говорить о военных поселениях.

Ежели не хочу быть замешан в хлопоты, вести себя у графа совершенно по службе и избегать всех домашних связей.

Никогда не давать графу заметить, а лучше и не думать, что я могу кроме его иметь к Государю другие пути.

Все сие исполнено было мною в точности, и я нашелся в состоянии три года быть близким к графу. С Сперанским мы почти расстались <...>

Как ни сильно было лицо графа Аракчеева, но поелику стал он знать меня с портфелью статс-секретаря и членом своего Совета, притом я знал, что ему был нужен, то и мог принять не тот тон, какой наблюдал с Сперанским.

Осмеливаюсь здесь сделать отступление, представив кратко параллель между сими лицами.

Аракчеев страшен физически, ибо может в жару гнева наделать множество бед; Сперанский страшен морально, ибо прогневить его — значит уже лишиться уважения.

Аракчеев зависим, ибо сам писать не может и не учен; Сперанский холодит тем чувством, что никто ему не кажется нужным.

Аракчеев любит приписывать себе все дела и хвалиться силою у Государя всеми средствами; Сперанский любит критиковать старое, скрывать свою значимость и все дела выставлять легкими.

Аракчеев приступен на все просьбы к оказанию строгостей и труден слушать похвалы; все исполнит, что обещает. Сперанский приступен на все просьбы о добре, охотно обещает, но часто не исполняет, злоречия не любит, а хвалит редко.

Аракчеев с первого взгляда умеет расставить людей сообразно их способностям: ни на что постороннее не смотрит. Сперанский нередко смешивает и увлекается особыми уважениями.

Аракчеев решителен и любит наружный порядок; Сперанский осторожен и часто наружный порядок ставит ни во что.

Аракчеев ни к чему принужден быть не может; Сперанского характер сильный может заставить исполнять свою волю.

Аракчеев в обращении прост, своеволен, говорит без выбора слов, а иногда и неприлично; с подчиненным совершенно искрен и увлекается всеми страстями; Сперанский всегда является в приличии, дорожит каждым словом и кажется неискренним и холодным.

Аракчеев с трудом может переменить вид свой по обстоятельствам; Сперанский при появлении каждого нового лица может легко переменить свой вид.

Аракчеев богомол, но слабой веры; Сперанский набожен и добродетелен, но мало исполняет обряды.

Мне оба они нравились как люди необыкновенные. Сперанского любил душою.

[Из автобиографических записей]

8 февраля 1862

Разнородные полиции были крайне деятельны, но агенты их вовсе не понимали, что надобно разуметь под словом «карбонарии» и «либералы», и не могли понимать разговора людей образованных. <...> Трудно утверждать, чтоб какой-нибудь шпион из преданности был верен правительству.

Мудрено ли, что в таком положении дел Аракчеев был полезен как некоторое средоточие, знамя, которое видеть можно. Полиция наблюдала и за ним. Вот случай.

Я шел с ним по набережной Фонтанки. Вдруг указал он мне на одного порядочного человека. И когда сказал я, что в нем ничего не примечаю особенного, он ответил: «Смотри только на него». С приближением нашим щеголь поворотил в сторону и быстро вошел в мелочную лавочку. Это уже заметил и я. Граф пояснил, что вот и шпион, который за ним наблюдает. К тому прибавил: «Государь умен, истинный царь, это не значит, чтоб он в чем-нибудь мне не доверял, но ему нужно знать, где, когда, как и с кем меня видят, и полиция хотя без его приказания, но исполняет на всякий случай свое дело. Меня не так она любит, как свой долг» <...>

В России в это время, кроме Императора, едва ли кто так думал, хотя многие из страха и корысти развивали на деле эту мысль. Аракчеев слушал наушников, подобно диктатору Парагвая[ii], запретил строго въезд в свои Новгородские поселения и ограничил проезд чрез грузинское имение, но в системе шпионства он не был ни образцовым мастеровым, ни страстным дилетантом. Легко можно удостовериться, что в полиции он не имел никакого действия.

Данные. Повесть собственной жизни

<...> Граф Аракчеев имел обширную и непреклонную волю. Нелегко было достичь у него принятия не его собственной или не им самим требуемой мысли. Но единожды обнятого им предмета он уже не оставлял на ответственности предложившего и приуготовившего. Деятель был неутомимый, и хотя главное его предприятие, военные поселения, сильным общим мнением не одобрялось и было причиною неумолимого на него негодования, однако он, несмотря ни на что, и мерами слишком крутыми дал ему обширное развитие. Не наше дело одобрять или охуждать; мы заметим только, что такое дело принадлежит уже государственной науке, и под развалинами военных поселений скрывается драма времен Петра I, поучительнее и резче всех шекспировских и заставляющая обмыслить, не осталось ли чего-нибудь доброго от самого ее представления...

Батеньков Гавриил Степанович (1793—1863) — подпоручик 13-й артиллерийской бригады (1813), с 1816 г. служил в Сибири по ведомству путей сообщения; обратил на себя внимание Сперанского, который, возвратившись из ссылки, устроил его назначение на должность правителя дел Сибирского комитета. В 1822 г. по рекомендации Сперанского (тот писал А. 22 ноября: «за Батенкова я смею ручаться, что он будет трудиться искренно и усердно» — Дубровин. С. 362) был представлен А. в Грузине, а в начале следующего года — откомандирован в Комиссию составления проекта учреждения военных поселений, подполковник (1824); в 1824—1825 гг. член Совета главного над военными поселениями начальника, старший член Комитета по отделениям военных кантонистов. В середине ноября П.А. Клейнмихель получил анонимный донос (т.н. «Записку об истинном и достоверном»), где подробно излагалось мнение Батенькова об убийстве Минкиной: «Тогда как все почти изумлялись и считали происшествие сие ужасным поступком, Батенков изъяснялся об нем в разных шутках, в разных насмешках и всегда в веселом духе. Прайда, что сие делал он неоткрыто <...> На сожаление и удивление, по сему страшному происшествию изъявляемое, говорил он: «Не нужно жалеть! вещи идут своим ходом. Несчастие невелико; впрочем, несчастие одних есть счастие для других <...> Стояние вещей в одном положении невыгодно — в обществе и вредно. Что за беда, что Настасьи не стало, и есть ли о чем жалеть?» В сем месте его разговора изъяснял он о покойной Настасье Федоровне разные нелепости, и столько распространялся в самых язвительных насмешках, что человеку благородно мыслящему невозможно слышать без досады, которая и во мне произошла к Батенкову, видя его в столь развратных, подлых и бессовестных мыслях. Потом, обратя разговор о графе, говорил: «Не беспокойтесь! Если случай сей расстроил графское здоровье и силы, то вместо графа Алексея Андреевича найдется другой граф Сидор Карпович, и при нем, может быть, и нам еще лучше будет. Например, — сказал он, — если таковой случай приблизит по-прежнему к Государю нашего хозяина (хозяином разумел Сперанского, у которого живет он, Батенков, и с ним привезенные из Сибири), то мы без сомнения не проиграли бы, а были бы весьма рады» (PC. 1882. № 10. С. 182—185). Об отношении А. к Батенькову см. рассуждения современника: «Всемогущий временщик, коему уже начали противеть поклонения придворных и их непроходимая низость, полюбил умного, честного и прямодушного Батенькова <...> Дерзкий и грубый на службе, не терпевший противоречий, Аракчеев обходился с Батеньковым вежливо и ласково, выслушивал его возражения, не сердился на его противоречия, имел большую доверенность к его уму и способностям, доверенность безграничную к его честности и, гнуся по своей привычке, говаривал иногда: "Это мой (!!!) будущий министр (Долгоруков П.В. Петербургские очерки. М., 1992). В круг будущих декабристов Батеньков вошел через А.А. Бестужева и К.Ф. Рылеева, о котором впоследствии вспоминал: «Он видимо избегал сближения со мною, опасаясь моего положения, близкого при графе Аракчееве» (Русские пропилеи. М., 1916. Т. 2. С. 103; ср. ниже свидетельство Н.И. Греча). Арестован 28 декабря, осужден по III разряду в каторгу, но не отправлен в Сибирь, а заключен в одиночную камеру Алексеевского равелина; в 1846 г. переведен в Томск, в 1856 г. по общей амнистии получил свободу. Выдержки из следственных показаний Батенькова печатаются по изд.: Восстание декабристов. М., 1976. Т. XIV. С. 142—143; фрагменты автобиографических записей — по: Русские пропилеи. Т. 2. С. 106—108; отрывки из воспоминаний «Данные. Повесть собственной жизни» — по: РА. 1881. № 2. С. 274-275.

[ii] Имеется в виду Хосе Родригес Франсиа (1758—1840), государственный секретарь правительства Парагвая с 1811 г., после победы антииспанского восстания в Асунсьоне и провозглашения независимости страны. В 1813 г. был избран консулом, в 1814 г. верховным правителем страны на три года (с 1816 г. пожизненно). Проводил политику изоляционизма: запретил иностранцам доступ в страну и свел к минимуму внешнюю торговлю.
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Батеньков 15 апр 2014 01:00 #4766

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
«Декабрист по судьбе»

Еще я мощен и творящих

Храню в себе зачатки сил.

Свободных, умных, яснозрящих.

(Г. С. Батеньков)
18 марта 1826 года в следственную комиссию по делу декабристов поступило заявление Гавриила Степановича Батенькова: «Тайное общество наше отнюдь не было крамольным, но политическим. Оно, выключая разве немногих, состояло из людей, коими Россия всегда будет гордиться. Ежели только возможно, я имею полное право разделять с членами его все, не выключая ничего… Цель покушения не была ничтожна, ибо она клонилась к тому, чтоб, ежели не оспаривать, то, по крайней мере, привести в борение права народа и права самодержавия; ежели не иметь успеха, то, по крайней мере, оставить историческое воспоминание. Никто из членов не имел своекорыстных видов. Покушение 14 декабря не мятеж… но первый в России опыт революции политической, опыт почтенный в бытописаниях и в глазах других просвещенных народов. Чем менее была горсть людей, его предпринявших, тем славнее для них, ибо, хотя по несоразмерности сил и по недостатку лиц, готовых для подобных дел, глас свободы раздавался не долее нескольких часов, но и то приятно, что он раздавался»[104].

Друзья Батенькова называли это заявление причиной его беспрецедентной участи — 20 лет 1 месяц 18 дней автор вышеприведенных строк, единственный из 579 привлеченных по делу, был заперт в одиночном каземате. 15 месяцев он находился на Аландских островах и около 19 лег в Алексеевской равелине Петропавловской крепости.

Те же друзья, а именно небезызвестное семейство московских славянофилов Елагиных-Киреевских, утверждали, что подследственный, раздраженный упорным характером допросов, в порыве отчаяния преднамеренно оговорил себя, бросил вызов царю и комиссии, хотя, практическое участие его в тайной революционной организации было призрачным и условным.

После смерти Батенькова Николай Алексеевич Елагин — крестный сын декабриста — передал издателю «Русского архива» П. И. Бартеневу несколько рукописей. К ним было приложено его сопроводительное письмо. И хотя Батенькову посвящены десятки самых различных работ — от очерков до монографий, никто доселе не удосужился заняться этим любопытным воспоминанием — письмом о жителе Алексеевского равелина. А между тем перипетии его необыкновенной судьбы были предметом гипотез, диаметрально противоположных выводов, исторических легенд.

Одни писатели утверждали, что Батеньков оказался жертвой сговора Николая I и члена государственного совета вельможи? М. М. Сперанского. Что последний, через Батенькова сносившийся с членами Тайного союза и собиравшийся занять руководящее место в новом революционном правительстве, после разгрома декабристов с ужасом отшатнулся от былых единомышленников. Желая обелить себя в глазах самодержца и принужденный определять меру наказания бунтовщикам как член Верховного уголовного суда, Сперанский пытался выглядеть «святее римского папы», то есть более ярым защитником престола, нежели сам Николай I. Он-то, Сперанский, и занес своего еще недавно ближайшего помощника, доверенного и друга в число подлежащих смертной казни. А Николай «смилостивился» и запер Батенькова в Алексеевский равелин, «забыв» будто бы на 20 лет о секретном арестанте.

Другие биографы декабриста искали причины изощренно-жестокого наказания в мере самой вины. Они додумывали практическое значение Батенькова в делах Северного общества, додумывали там, где ничего нельзя было доказать. Приписывали Батенькову вступление в Тайный союз за 6 лет до восстания, вопреки показаниям на следствии и его личным письмам. Преувеличивали его значение в подготовке восстания, случайно оброненное слово превращали в фетиш и вокруг нескольких вольных, высказанных в запальчивости фраз воздвигали концепцию.

Если первым исследователям импонировала тайна отношений: Батеньков — Сперанский — Николай, если вторым виделась крайняя революционность в политических убеждениях, действиях и словах декабриста, то были еще третьи — негативисты. Они склонялись к мнению, что причина двадцатилетнего одиночного заточения крылась в психической ненормальности Батенькова.

Памятуя об иронии истории, выдвигали и четвертую версию: Гавриил Степанович Батеньков — жертва игры случая, своеобразный «подпоручик Киже». Впрочем, чем загадочней судьба, тем больше она рождает самых неожиданных предположений. И если исследователи, имея в распоряжении совокупность документов, исходящих от разных адресатов, путались в догадках, то не мог ответить со всей определенностью на вопрос об истинных причинах заточения и сам герой.

И вот первый и неизвестный источник, исходящий от близкого к Батенькову человека, — воспоминания Н. А. Елагина. Они находятся в Отделе рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина. Там хранится весь семейный елагинский архив — 15 тысяч листов и среди них 224 письма узника Петропавловки…

Рукопись надорвана и помята, два полулиста исписаны с обеих сторон, поправки, вставки, вычеркивания, торопливый, малоразборчивый почерк — так внешне выглядит автограф Н. А. Елагина, черновик сопроводительного письма к Бартеневу: «До конца жизни в своих самых искренних беседах Г. С. отрицал свое участие в заговоре — он рассказывал откровенно это перед людьми другого уже поколения, которое его участия не поставило бы ему в вину… Вот слова, не раз им повторенные: „Декабристом я не был. Не знал, что есть заговор, ни кто в нем участвует, ни что предполагается сделать. 14 декабря я не был на площади… Имена моих товарищей я узнал, когда мне произносили приговор. Я — Декабрист по судьбе и решению суда — отрицаться от них я не хочу, я разделил с ними самое тяжелое <…> (далее зачеркнуто. — Н. Р.). Я не знал, не делил их надежд и планов, но с ними разделил самое тяжелое, их позднейшую судьбу. Пусть и останусь Декабристом в глазах позднейшего поколения…“

Один раз в деревне в начале зимы… Г. С. вдруг вспомнил, нахмурился и сказал: „Сегодня 27 ноября — день святого Кондратия… Это именины Рылеева — я не был с ним знаком. Я был привезен к нему на именинный ужин, где было очень много гостей. Я не подозревал, что я среди тайного общества“»[105].

Это воспоминание не противоречит утверждениям и самого заточенного. На закате жизни из сибирской ссылки он обращался к кому-то из членов общества. Черновой автограф этого послания опубликован еще в 1916 году. «Вы желаете подробно знать мои приключения? Вот Вам моя чуть не биография. Начну с самого начала. Участие мое в деле дальше знакомства с Вами не простиралось. Я не знал даже и того, сколько Вам это дело известно, и не мог наименовать ни одного лица. Пять или четыре человека мелькнуло только предо мною… Вас оставили, а требовали от меня объяснений об участии Сперанского и уже не верили ничему, что я пишу…»[106]

В другом частном письме спустя 22 года после суда Батеньков настаивал: «Я страдаю очень мало вследствие своей вины, более по стечению обстоятельств, далеко глубже, — нежели требовала прямая ответственность»[107].

Признание от 1 июля 1860 года адресовано неизвестному: «Надеюсь, что предполагая своевременный конец моему кресту, как явно из некоторых распоряжений, смутно до меня дошедших. М. М. (Сперанский. — Н. Р.) и не усиливался освободить меня из-под креста, тревожась только, что не достанет во мне твердости снести его»[108].

В 1859 году Батеньков подтвердил еще в одном документе связь Сперанского с декабристами. Связные — он сам и С. Г. Краснокутский, член тайного общества и обер-прокурор сената.

В архиве тех же Елагиных мы обнаружили письмо от 26 ноября 1859 года. Батеньков сообщал А. П. Елагиной — матери Киреевских, критикуя статью катковского журнала «Русский вестник»: «Когда дочитал я до рельефного выражения, что Сперанский был в числе 68, подписавших осуждение 121 человека по делу 14 декабря, то, может быть, и ошибаюсь, но мне ясно стало, что статья написана по заказу, может быть, из опасения, чтоб не подняли за границей вопросы обо мне и Краснокутском»[109].

Однако причастность Сперанского и связь последнего с Батеньковым не исчерпывали, по мнению самого декабриста, причин заточения. Евгений Якушкин — сын знаменитого И. Д. Якушкина — приводил разговор с забытым на 20 лет арестантом: «Скажите, пожалуйста, Г. С, что содержание Ваше в крепости было следствием каких-нибудь особых причин или нет? Может быть, — они хотели от Вас что-нибудь выпытать или держали Вас так долго только за Ваши ответы и письма?»

— Особых причин, я никаких не знаю, а, вероятно, они не хотели выпустить меня за мои ответы, ну а потом и за письма.[110]

И первый биограф Батенькова П. И. Бартенев в послесловии к публикациям его материалов присовокуплял ремарку: «Несчастное событие 14 декабря увлекло его почти невзначай по поводу обвинений в неосторожных беседах. Он написал резкое ответное письмо, которое его погубило…»[111]

Итак, одетая покровом тайны судьба Батенькова представила пищу для разных гипотез.

На первое место в ряде причин двадцатилетнего заключения можно поставить причастность Сперанского да ответы царю из крепости, отмеченные глубоким пониманием значения восстания и мужеством отчаяния.

20 лет тюрьмы — это страшно. Знакомый Батенькова писал: «Умному, образованному, глубоких чувств человеку просидеть двадцать лет в четырех стенах, без огня, без бумаги, без книг и не говоря ни слова — ужасно!»[112] Но ведь два десятилетия — не вся жизнь.

Батеньков был арестован 32 лет и успел к тому времени стать героем военной кампании 1813–1814 годов, выдающимся инженером, правоведом, крупным администратором. В 1846 году из равелина он проследовал в сибирскую ссылку, где переводил, писал, общался с товарищами.

Батеньков дожил до амнистии 1856 года и, возвратившись в Европейскую Россию, активнейшим образом отозвался на революционную ситуацию 1859–1861 годов, выступал с резкой критикой грабительской крестьянской реформы. Мировоззрение деятеля 1820-х годов в 60-е годы оказалось в чем-то близким и даже родственным революционно-просветительским взглядам Чернышевского. И не выглядела бы судьба нашего героя столь волнующей сегодня, если бы не представлял он интереса как революционный мыслитель, истинный патриот своей Родины и борец за народные права.

Кроме опубликованного литературного наследства Батенькова и воспоминаний о нем, исследователям остались бумаги его личного архива. 7358 листов, 14 картонов, 506 единиц хранения составляют документы Батенькова за 1816–1863 годы. Они находятся в Отделе рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. Среди них черновые автографы оригинальных произведений, заметок, очерков, мемуаров, статей, письма фондообразователя (так на языке историков-источниковедов называется человек, чьей собственностью некогда являлся личный документальный фонд), хозяйственные описи, переводы Батенькова, письма к нему — 1300 писем 176 корреспондентов. Переписывались с нашим героем 14 декабристов, известные литераторы, государственные сановники и ученые. Его письма сохраняли адресаты: Якушкины, И. И. Пущин, С. П. Трубецкой, М. И. Муравьев-Апостол, Е. П. Оболенский, М. А. Корф, Елагины-Киреевские. Вчитываясь в архаичные, громоздкие фразы, вникая в истинный смысл информации через закодированные имена, шифр событий, намеки, недосказанности, чувствуешь страсти давно ушедших дней, прикасаешься к атрибутам истории, ощущаешь дыхание прошлого. Неопубликованное вносит существенные коррективы, дополнения, а то и прямо противоречит тому, что было известно до сих пор.

Мы уже привели несколько документов, извлеченных из стойкого забытья. Дальнейший рассказ о Гаврииле Степановиче Батенькове представит сплав материалов рукописей и публикаций, свидетельств самого героя и его современников.

* * *
Гавриил Степанович Батеньков родился в Сибири 25 марта 1793 года. Он был младшим ребенком в семье обер-офицера. Мать его происходила из мещан. Батеньков окончил Тобольское уездное, затем Военно-сиротское училище. Одним из его первых наставников оказался отец Дмитрия Ивановича Менделеева.

С детства Гавриил Степанович отличался недюжинными способностями, страстью к чтению, проявлял склонность к математике и писал стихи. В 1809 году его отвезли в Петербург, где он с большим прилежанием; и успехами учился в первом кадетском корпусе. 21 мая 1812 года он был выпущен из корпуса и в звании прапорщика определен в 13-ю артиллерийскую бригаду.

В корпусе юный Батеньков подружился с Владимиром Федосеевичем Раевским. Семнадцатилетних кадетов волновали мысли о свободе народа, равенстве всех сословий перед законом, о конституции для России. — «Мы развивали друг другу свободные идеи и желания наши. С ним в первый раз осмелился я говорить о царе, яко о человеке, и осуждать поступки с нами цесаревича… Идя на войну, мы расстались друзьями и обещались сойтись, дабы в то время, когда возмужаем, стараться привести идеи наши в действо»[113],— рассказывал Батеньков на следствии. Итак, смысл и цель грядущей жизни-молодые люди пытались определить еще на школьной скамье.

В 1813–1814 годах Батеньков участвовал во взятии Кракова и Варшавы, отличился при Магдебурге, — получил 10 штыковых ран под Монмиралем, дрался в предместье Парижа, на улицах Монмартра. В 1815 году он служил в частях генерала Дохтурова и участвовал в блокаде города Меца. За отличие в боях получил орден Владимира 4-й степени с бантом.

В действующей армии у Батенькова появился новый друг — Алексей Андреевич Елагин. Офицеры увлеченно изучали западную философию, европейские конституции, историю революции в Англии и Франции. Еще в период военных действий вместе с Елагиным Батеньков вступил в масонское братство. Масонские общества были, по утверждению Батенькова, «человеколюбивы, в лучших членах своих умны, нравственны, чужды суеверия, друзья света»[114].. Они же, согласно его собственному заявлению, могли «служить источником разнородных тайных обществ, идущих по другому направлению»[115]. Он оказался членом Петербургской ложи «Избранного Михаила». Туда же входили будущие декабристы: Ф. Н. Глинка, Н. А. Бестужев, братья Кюхельбекеры, друг Пушкина А. И. Дельвиг, литератор Н. И. Греч.

В 1816 году, не поладив с военным начальством, возмущаясь муштрой, формальностями и тупым педантизмом, воцарившимся в армии, Батеньков в чине поручика вышел в отставку. Он блестяще сдал экзамены при институте инженеров путей сообщения и отправился в Западную Сибирь, получив звание управляющего 10-м округом путей сообщения. Батеньков осел в Томске, строил мост через реку Ушайку, существующий и поныне, мостовые, бассейны, составлял проекты укрепления берегов Ангары. Он снискал славу способного инженера.

Однако жизнь его складывалась неблагоприятно. Среди сибирского чиновничества процветало взяточничество, казнокрадство. Батенькова травят, строчат жалобы на него военному генерал-губернатору И. Б. Пестелю — жестокому коварному набобу, напоминающему подобного героя из радищевского «Путешествия…». 26 марта 1819 года Батеньков писал Елагиным: «…Все и вся восстало на меня… Я почувствовал всю силу цепей и узнал, каково жить в отдаленных колониях»[116]. «…1819 г. ужасной для меня, я лишился всего — нет уже моей матери, и Сибирь, с которою прервались, таким образом, все сердечные связи, сделалась для меня ужасною пустынею, темницею, совершенным адом… Служба состояла в неравной борьбе, лютой и продолжительной»[117].

Одиночество, разочарование, тоска становятся неразлучными спутниками молодого томского инженера. И кто знает, к какому печальному результату они бы его привели, если бы не появление в Сибири Михаила Михайловича Сперанского.

Назначенный весной 1819 года на место Пестеля, «прощенный» Сперанский выехал из ссылки, где находился в течение семи лет под тайным полицейским надзором. Этот выдающийся государственный деятель, либерал, пропагандист конституционного правления, был приближен к престолу и обласкан в начале царствования Александра I, игравшего роль просвещенного монарха. Сперанский составил «план государственных преобразований», являвший преддверие к парламентарной системе, освобождению крестьян, уничтожению сословий. Консервативное дворянство увидело в этом плане революционную заразу и прямую угрозу своему экономическому и политическому господству. Слепая ненависть к вельможе из поповичей оказалась столь велика, что Сперанский превратился в объект клеветы, инсинуаций, ложных доносов. Одним из ярых врагов «плана государственных преобразований» считали придворного историографа и автора сентиментального повествования о «Бедной Лизе» Николая Михайловича Карамзина. Ненависть его к Сперанскому была начисто лишена каких-либо чувствительных ужимок. «Карамзин любил выказывать Сперанского простым временщиком»[118],— вспоминал позднее Батеньков в одном из частных неопубликованных писем.

В начале 1812 года, перед Отечественной войной, лицемерный Александр пожертвовал Сперанским: он не был более ему нужен — поповича убрали, обвинив в измене. «Великий реформатор», по словам Чернышевского, «не понимавший недостаточности средств своих для осуществления задуманных преобразований»[119], получил возможность в течение 7 лет вынужденной праздности обдумывать на берегу Волги другие средства к достижению гражданских и политических свобод и разновидности собственной тактики. Он обращался из Нижнего с льстивыми письмами к Аракчееву, одобрял Священный союз и военные поселения. В 1819 году, напуганный баснословными размерами хищений в Сибири, царь послал Сперанского управлять краем. Чудовищные злоупотребления вскрывались уже на пути. Сперанский писал дочери: «Если бы в Тобольске я виновных отдал под суд, то в Томске мне оставалось их только повесить»[120].

6 июня 1819 года в город Белев Тульской губернии чете Елагиных приходит письмо из Тобольска. «Сибирь должна возродиться, должна воспрянуть снова, — читают они пылкие строки друга. — У нас уже новый властелин, вельможа доброй, сильной, и сильной только для добра. Я говорю о ген. — губерн. Мих. Мих. Сперанском. Имея честь приобрести его внимание, я приглашен сопутствовать ему при обозрении Сибири в качестве окружного начальника путей сообщения»[121].

Последующие письма Батенькова наполнены новыми признаниями. Они уточняют характер его взаимоотношений с правителем края. «С приездом в Сибирь Сперанского, — пишет Гавриил Степанович 25 сентября того же года, — я стряхнул с себя все хлопоты и беспокойства. В Тобольске было первое наше свидание и там же уверился я, что конец моим гонениям уже наступил. Все дела приняли неожиданной и невероятной оборот. Из угнетаемого вдруг сделался я близким вельможе, домашним его человеком, и приглашен в спутники и товарищи для обозрения Сибири…

…Ум его и познания всем известны, но доброта души, конечно, немногим… Я в таких теперь к нему отношениях, могу говорить все, как бы другу, и не помнить о великом различии наших достоинств»[122].

Вместе со Сперанским 26-летний инженер едет в Маймачин, Кяхту, Иркутск и собирается сопутствовать генерал-губернатору в обратном пути в столицу. 19 ноября 1820 года Батеньков свидетельствует в послании Елагину о духовной близости со Сперанским и глубокой преданности последнему: «Через два месяца намерен я оставить Сибирь. Гражданские мои отношения взяли некоторой странной оборот. Расположение Сперанского возросло до значительной степени, он привык ежедневно быть со мною. Редкость людей в нашем крае доставила мне большое удобство совершенно обнаружить ему мое сердце — и он нашел его достойным некоторой преданности»[123].

При той дружбе со Сперанским, которая демонстрируется в письмах, Батеньков не мог не делиться с ним мыслями об общественном устройстве России, не рассказывать о связях с людьми, жаждущими деятельности и открытой борьбы в пользу освобождения народа. Ведь, как утверждал Гавриил Степанович уже стариком, «либеральное мнение мне было по душе и укоренилось в ней с самого детства… Благородное не могло не нравиться юному, пылкому чувству»[124].

На следствии Батеньков признавался: «В 1819 году сверх чаяния получил я три или четыре письма от Раевского. Он казался мне как бы действующим лицом в деле освобождения России и приглашал меня на сие поприще»[125].

Но если Батеньков получал из Кишинева от былого корпусного товарища подобные послания, то беседы о содержании их, так же как и о сочиняемом вместе с новым генерал-губернатором Сибирском уложении могли стать предметом разговоров со Сперанским на пути в Кяхту и во время совместной дороги в Петербург. Обстоятельства, во всяком случае, тому очень способствовали.

Один из последних биографов Батенькова, историк В. Г. Карпов считает, что Сибирский комитет с его чиновничьим аппаратом, состоявшим из единомышленников Сперанского, задумано было создать в духе некогда отвергнутого и опороченного реакционерами «плана государственных преобразований». А если принять во внимание программу одной из первых тайных декабристских организаций — Союза Благоденствия, действовавшего как раз в эти годы и предусматривавшего посильное использование всех легальных и нелегальных, форм борьбы, то напрашиваются выводы и о связи самого Сперанского с этим «Союзом», и о связи с ним же молодого Батенькова.

Гавриил Степанович оказывается в северной столице осенью 1821 года. Он поселяется в доме Сперанского, но с 1822 года начинает работать у А. А. Аракчеева, назначенного председателем Сибирского комитета. Его административные функции не ограничиваются ведением сибирских дел. Вдруг проникшийся к Батенькову симпатией, жестокий и тупой временщик делает молодого чиновника членом Совета военных поселений. Батеньков переезжает в Грузино, в Новгородскую губернию. И это настойчиво советует ему Сперанский.

С конца 1821 года по ноябрь 1825 года жизнь инженера и преуспевающего администратора полна неясностей и загадок. Смысл его поступков, действий и мыслей зачастую противоречив. По воззрениям Батеньков явно в оппозиции к самодержавию. Вспоминая о времени, предшествовавшем 14 декабря, он рассказывал много позже о собственных политических настроениях и настроениях передовой части русского общества вообще: «Чувствовалась невыносимая тяжесть и было мнение, что тиранов многих представляла история, но деспота, подобного победителю Наполеона, превозносимого всей Европой, не бывало. Он не приводил в трепет душу, не давил ее (вероятно, Батеньков, употребляя данные глаголы, имел в виду александровского преемника. — Н. Р.) и все же напугал всех до безмолвия»[126].

В другом месте Батеньков высказывал оригинальную мысль об отношении к царю «без лести преданного» Аракчеева. Так как он был близок к учредителю военных поселений, интересно прислушаться к его мнению. «Об Аракчееве думают, что он был необыкновенно как предан Александру, — никто теперь и не поверит, ежели сказать, что он ненавидел Александра, а он именно его ненавидел… Павлу он был действительно предан, а Александра он ненавидел от всей души и сблизился с ним из честолюбия»[127].

В поздних письмах и беседах Батеньков дал уничтожающие характеристики императора и его первого холопа, описание общественных настроений в Петербурге. «В сие время Петербург был уже не тот, каким оставил я его прежде за 5 лет. Разговоры про правительство, негодование на оное, остроты, сарказмы, встречающиеся беспрестанно, как скоро несколько молодых людей были вместе»[128], — читаем и в его показаниях.

Теперь правитель сибирских дел бывает в столице наездами, встречается с петербургскими интеллектуалами, литераторами, военными, учеными, а потом снова отбывает в вотчину временщика. Он обедает у Аракчеева, подходит к ручке его вальяжной любовницы Настасьи Минкиной, видит около нее согбенных в дугу, заискивающих вельмож. И когда гости и служащие Аракчеева пьют французские вина и вкушают деликатесы, слышит, как раздаются истошные крики избиваемых дворовых.

Во время путешествия по местам аракчеевских преобразований у Батенькова рождается неотступная мысль о том, что «военные поселения представили… картину несправедливостей, притеснений, наружного обмана, низостей — все виды деспотизма»[129]. Гуляя вечерами в грузинском парке, на аракчеевской земле, правитель дел Сибирского комитета, — возглавляемого царским любимцем, член Совета военных поселений обдумывает конституцию для России и предчувствует необходимую близость революционного взрыва: «Все с одной стороны не располагало любить существующий порядок, а с другой же думать, что революция близка и неизбежна»[130],—прямо признавался Батеньков следственной комиссии.

В «Обозрении государственного строя», составленном в тюрьме в марте 1828 года, Г. С. Батеньков заключал: «…переменою образа правления удобно можно доставить народу величайшие благодеяния и приобресть его любовь и благодарность; с другой же стороны каждому сыну Отечества не могло не казаться горестным столь бедственное его состояние, угрожавшее самым падением»[131].

Честолюбия. Батеньков не был лишен и, как он сам свидетельствовал, «в генваре 1825 г. пришла мне в первый раз мысль, что поелику революция в самом деле может быть полезна и весьма вероятна, то непременно мне должно в ней участвовать, и быть лицом историческим»[132]. Батеньков видел себя в роли будущего государственного деятеля преображенного Отечества: «Военной славы я не искал: мне всегда хотелось быть ученым или политиком… Мысли о разных родах правления практическими примерами во мне утвердились, и я начал иметь желание видеть в своем Отечестве более свободы»[133].

Сколь далеко зашел бы он сам в своих политических мечтах и прожектах, ежели бы случай не свел его близко с членами Тайного общества, сказать трудно. Одно ясно, что по образу мыслей он оказался вполне готов принять и разделить декабристскую программу. А личные и служебные обстоятельства сложились так, что Рылеев, Бестужевы, Трубецкой стали его единственным духовным прибежищем.

* * *
10 сентября 1825 года дворовые убили в Грузине Настасью Минкину. 14 ноября на Батенькова поступил анонимный донос. С истинным удовольствием для себя подал бумагу удрученному графу Аракчееву начальник штаба военных поселений П. А. Клейнмихель, ненавидевший талантливого инженерного полковника. Подозревали, что автором доноса был некто Иван Васильевич Шервуд, перед этим уже сообщивший императору о тайном революционном союзе на Украине. Доносчик исходил негодованием: «Тогда как все почти изумлялись и считали происшествие сие ужасным поступком… он (Батеньков. — Н. Р.) о покойной Настасье Федоровне… столько распространялся в самых язвительных насмешках, что человеку благородному, мыслящему невозможно слышать без досады»[134].

Результаты не заставили себя долго ждать. В письме от 23 ноября 1825 года к Елагину читаем: «От всех дел по военным поселениям я уже решительно уволен»[135]. 27 ноября Батеньков оказался на именинном обеде у Кондратия Федоровича Рылеева; разговоры на обеде были позднее представлены несколькими подследственными и расценены Верховным уголовным судом как преступные действия против власти. Четыре дня понадобилось Батенькову, чтобы из сотрудника Аракчеева превратиться в члена революционной организации.

Ему поставили в вину каждое неосторожное, сказанное в запальчивости слово, размышление вслух, молодой задор. Все превратили в дело, в практический план, в твердую цель. Рассуждения, подогретые соответствующими атрибутами именинного обеда, желанием произвести впечатление, отчаянным настроением после полной отставки, возвели в степень. И в «Донесении следственной комиссии» он уже фигурировал как опасный преступник, деятель, вдохновитель. К его же квалификации меры собственной вины пинкертоны Николая I отнеслись с совершенным недоверием и утверждали: «Он сам сочинял планы собственного тайного общества, прежде чем присоединиться к декабристам»[136].

А. Д. Боровков — секретарь следствия, составитель «Алфавита декабристов» в своих «Записках» характеризовал Батенькова следующим образом: «Гордость увлекла Батенькова в преступное общество: он жаждал сделаться лицом историческим, мечтал при перевороте играть важную роль и даже управлять государством, но видов своих никому не проявлял, запрятав их в тайнике своей головы. Искусно подстрекал он к восстанию; по получении известия о кончине императора, он провозгласил, что постыдно этот день пропустить… В предварительных толках о мятеже он продолжал воспламенять ревностных крамольников, давал им дельные советы и планы в их духе, но делом никак не участвовал. Ни в полках, ни на площади не являлся; напротив, во время самого мятежа присягнул императору Николаю»[137].

В «Донесении…» подчеркивалось: «полагали, что г. Батеньков имеет на значительных в государстве людей влияние, которого он не имел никогда. Потому льстили его чрезмерному самолюбию и каждое слово его казалось им замечательным»[138].

Батеньков настаивал только на вольных разговорах, отрицал формальное принятие в общество, отговаривался незнанием его программы, предначертаний его конкретных действий и существа его политических идеалов, утверждал неожиданность обстоятельств, в которые оказался впутан. К. Ф. Рылеев, А. А. Бестужев-Марлинский, князь С. П. Трубецкой, П. Г. Каховский, В. И. Штейнгель, напротив, показывали на него. Знавшие его лично декабристы утверждали, что хотели сделать его правителем дел Временного революционного правительства, что прислушивались к его практическим советам, в произнесенных им речах пытались узреть руководство к действию и благословение тайной революционной организации высокопоставленным другом Батенькова — Михаилом Михайловичем Сперанским.

Трубецкой и Каховский вынуждены были прямо задеть Сперанского: они говорили о связи декабристов с государственным деятелем через Батенькова.

В конце 50-х годов, незадолго до смерти, конструируя свои воспоминания уже после амнистии, осторожный, умный и преследуемый укорами совести и призраком суда истории, Трубецкой хотел сместить акценты. Он выдавал за истинные следующие показания: «Требовали, чтобы я доказал, что Батеньков принадлежит к Тайному обществу, и говорили, что девятнадцать есть на то показаний. Я отозвался, что доказать о принадлежности Батенькова не могу, потому что не знаю, чтобы кто его принял и сам никогда не говорил с ним ой обществе. Что я с ним очень мало был знаком, что раз я разговаривал с ним, перед 14 числом, о странных обстоятельствах, в которых тогда было наше Отечество… и не нужно было принадлежать к Тайному обществу, чтоб разговаривать о таком предмете, который так много всех занимал»[139].

Но истина из-под пера Трубецкого появилась слишком поздно. Тогда же, после ареста, в обстановке строгой изоляции, искусно нагнетаемого следствием и самим царем ужаса заключенных, их растерянности и под влиянием демагогии Николая Павловича события недавнего прошлого приобретали в освещении некоторых искаженный, гипертрофированный, фантастический характер. Длительное истязание допросами, запугиванием, личными подачками, обещаниями, шантажом делало свое дело. Батеньков и сам был сбит с толку. Его собственные показания противоречили одно другому. Следствие констатировало: «Даже при начале допросов он долго уверял, что намерения заговорщиков были ему несовершенно известны; что он считал их невозможными в исполнении, почти не обращал на них внимания; что чувствует себя виновным в одних нескромных словах и дерзких желаниях; но множество улик, а, может быть, упреки совести, наконец, превозмогли притворство; он полным искренним признанием утвердил свидетельство других»[140].

Это «утверждение свидетельства других» фактически заключалось в ранее приведенном знаменитом заявлении от 18 марта 1826 года и в обращении от 30 марта того же года к царю: «Вина моя в существе ея проста: она состоит в жажде политической свободы и в кратковременной случайной встрече с людьми, еще более исполненными сей же жажды»[141].

Что касается Сперанского, то какое-либо прямое отношение последнего к деятельности общества, а тем более к вдохновению этой деятельности, Батеньков, согласно сохранившимся материалам, категорически отрицал.

За «жажду свободы» и определение выступления 14 декабря как первого опыта революции политической Батеньков был водворен в каменный мешок. Его осудили по III разряду на 15 лет каторги, «обвинили в законопротивных замыслах, в знании умысла на цареубийство и в приготовлении товарищей к мятежу планами и советами»[142]. Он не разделил судьбы единомышленников — его не отправили в сибирские рудники, и он не исполнял требований некогда им составленного в Сибирском уложении устава о ссыльных. Нет, он был заживо погребен и так и не ответил на вопрос, жертва ли он сговора, капризной случайности или собственной тактики. Современники его тоже не представили по этому поводу неопровержимых доказательств, убедительных фактов и бумаг. К истории так и не раскрытой до конца тайны батеньковской судьбы нам бы лишь хотелось прибавить строки письма жителя Алексеевского равелина, адресованные его родственнику Ф. Н. Муратову 21 января 1862 года: «Увлеченный большою бурею и запутанный мудреными обстоятельствами, я довольно уже, — можно сказать — беспримерно страдал… В настоящее же время убеждения и образ мыслей не составляют преступления и предмета розысков»[143].

Итак, Батеньков инкриминировал сам себе только мысли и убеждения, но мысли превратились в действие, когда он из крепости стал бросать вызовы царю.

* * *
Его взяли 28 декабря, через две недели после восстания. Он был на вечере у петербургского знакомого. Стоял в окружении мужчин и дам, блистал сарказмами, парадоксами, остротами. Сообщили: приехал фельдъегерь! И он сказал: «Господа! Прощайте! Это за мной». Батенькова увезли. Состоялись еще одни политические похороны. Петербург цепенел от массовых арестов.

* * *
20 лет 1 месяц 18 дней — каменный серый мешок: 10 аршин в длину, 6 — в ширину, тусклый свет из крошечного окошка у самого потолка, на голом щербленом столе — библия. За стеной, словно изваяния, стоят два караульных, следят за арестантом и друг за другом. На вопрос: «Который час?» — более сердобольный, наконец, моргнув покрасневшими от усталости веками, отвечает: «Не могу знать-с». Фамилия «секретного арестанта № 1» на обложке дела была нарочно перепутана. Настоящее имя его знали лишь шеф III жандармского отделения и комендант Петропавловской крепости.

Спустя 10 лет в равелине появился «секретный арестант № 2» — организатор тайного общества «Русские рыцари» П. Г. Карпов. После 16 лет тюремного «досуга» он скончался в больнице для умалишенных. «Секретные» не ведали ничего ни о мире, ни друг о друге; мир не ведал о них.

«Пробыв 20 лет в секретном заключении во всю свою молодость, не имея ни книг, ни живой беседы, чего никто в наше время не мог пережить, не лишась жизни или, по крайней мере, разума, я не имел никакой помощи в жестоких душевных страданиях, пока не отрекся от всего внешняго и не обратился внутрь самого себя»[144],— писал Батеньков историку С. В. Ешевскому.

Однако в перьях и бумаге арестанту не отказывали. «Дозволить писать, лгать и врать по воле его», — распорядился Николай. И Батеньков писал самодержцу в 1835 году, через 9 лет после суда: «Меня держат в крепости за оскорбление царского величия. У царя огромный флот, многочисленная армия, множество крепостей, как же я могу оскорбить? Ну что, если я скажу, что Николай Павлович — свинья — это сильно оскорбит царское величие?»[145] В другом письме тому же «величеству» узник провозглашал: «И на мишурных тронах царьки картонные сидят»[146]. За глухими стенами он сочинил гимн свободе:

О, люди! Знаете ль Вы сами,
Кто Вас любил, кто презирал.
И для чего под небесами
Один стоял, другой упал?
……………………………
Вкушайте, сильные, покой,
Готовьте новые мученья!
Вы не удушите тюрьмой
Надежды сладкой воскресенье…[147]
Эта песня секретного арестанта была опубликована потом в Вольной типографии Герцена — Огарева. «Одичалый» — называлась она.

Батеньков притворялся сумасшедшим: «Думал, попаду в сумасшедший дом — там все-таки люди»[148]. Но крепостной врач отсылал шефу жандармов медицинские заключения: «Он намеренно производит перед начальством о себе мнение, будто он теряет или потерял рассудок»[149].

Батеньков объявлял голодовки, в 1828 году 5 дней не брал куска хлеба, отказывался от воды — хотел умереть от истощения. Тот же проницательный эскулап констатировал попытку умышленного самоубийства.

В архиве Государственного Исторического музея в 282-м фонде декабристов хранится секретное донесение коменданта Петропавловской крепости Сукина генералу А. X. Бенкендорфу. Оно помечено 27 марта 1828 года. «Я был в Алексеевском равелине у декабриста Батенькова и при кратком разговоре о неприятии никакой пищи слышал говоренные им в исступлении слова, показывающие человека в уме помешанного (если только произнесены они были непритворно, ибо при первоначальном с ним разговоре он никакого исступления не показывал)»[150].

Семь лет узника не выпускали гулять даже в коридоре; девятнадцать лет он сличал тексты библии на разных языках. Примерный христианин, Николай Павлович единственно ее дозволил «государственному преступнику» для чтения. В январе 1845 года Батеньков обратился с письмом к коменданту крепости: «Библию я прочёл уже более ста раз… Для облегчения печальных моих чувств желал бы я переменить чтение»[151].

«Царю было угодно забыть Батенькова в Алексеевском равелине не только на 15 лет, назначенных по конфирмации, но и еще на 5 лишних лет»[152],— писал историк царской тюрьмы М. Гернет.

В обветшалую тетрадь заносил узник обрывки мыслей: «Я весь предался моему предмету, то есть устремил все силы к обозрению, как это есть, что царство существует, и как это возможно, что слово немногих людей действует на миллионы»[153].

В 1844 году после смерти Бенкендорфа шефом жандармов был назначен Алексей Федорович Орлов — любимец императрицы Александры Федоровны. Он приходился родным братом опальному московскому льву и участнику первых тайных революционных организаций Михаилу Орлову. Новый шеф жандармов был в родстве с М. Н. Волконской.

В самой крепости также произошли изменения. Управление оплотом империи было вверено новому коменданту — Ивану Никитичу Скобелеву. Человек, имевший слабость к изящной словесности, друг Греча, сам из простолюдинов, начавший службу солдатом, он был сердоболен, хотя и незамысловат.

«В 1844 году дали ему (Батенькову. — Н. Р.) газеты. Он бросился на них с жадностью… каково должны идти дела в государстве, где Николай Тургенев в изгнании, Батенков в душной темнице, другие умные, опытные и даровитые люди в Сибири, а Клейнмихель и Вронченко — министры. Диво ли, что у нас дела идут наперекор уму и совести!»[154].

Скобелев написал князю Орлову докладную об увеличении пайка «секретному арестанту № 1» Алексеевскою равелина Гавриилу Батенькову.

«Батеньков… Батеньков… Погодите, Батеньков». Теперешний шеф жандармов отлично знал когда-то офицера, военного героя, потом инженера, потом чиновника, правителя дел Сибирского комитета, вдруг таинственно уволенного Аракчеевым от всех должностей. Он помнил высокого, сухощавого, темноволосого человека, с тонкой грибоедовской улыбкой, остроумного, заразительно веселого. Батеньков! Оказывается, канувший в Лету мятежник жил второй десяток лет «на брегах Невы» с постоянным адресом. Боже мой!.. И у Орлова было сердце.

«Бумаги мои никто не читал до вступления Орлова, — рассказывал Батеньков уже незадолго до смерти. — Он и разобрал их. Потому с 1844 года совершенно переменилось мое положение. Граф назначил от себя деньги на мое содержание, выписал мне газеты и журналы и объявил, что он будет посещать меня как родственник, тем самым и дал уже значительность»[155]. Правда, свидетельства о том, чтоб главный жандарм «посетил» каземат, не имеется, но в январе 1846 года он составил записку Николаю: «Все соучастники в преступлении Батенькова, даже более виновные, вот уже несколько лет освобождены от каторжных работ и находятся на поселении, тогда как он остается в заточении и доселе»[156].

Но ведь заключенный общественно опасен — он страдает душевным заболеванием, возразил Николай. Скобелев и Яблонский — смотритель равелина, ответили рапортом, что Батеньков совершенно здоров.

И вот 14 февраля 1846 года в 6 часов вечера Гавриила Степановича Батенькова в сопровождении жандарма посадили в повозку. Он увидел сумеречное зимнее небо, черные силуэты голых деревьев, обледенелую Неву и будто замерший город. Орлов и Скобелев не хотели скомпрометировать царя, боялись толков: «Дозволить Батенькову жить во внутренних городах России — неловко не потому, чтобы он был опасен, но по тому влиянию, которое могут произвести рассказы о его двадцатилетнем заключении: здесь подобные явления неизвестны и будут судиться превратно»[157] — доносил комендант Петропавловской крепости. Все происходило как в народной пословице: бьют и плакать не дают.

Повезли в Сибирь. Конвоир получил строжайшую инструкцию: «Во время пути никуда не заезжать и не дозволять арестанту отлучаться; наблюдать, чтоб он ни с кем не имел разговоров ни о своей жизни, ни даже о своем имени, равно и самому конвоиру уклоняться от всяких вопросов насчет препровождаемого арестанта»[158]. Итак, тайна в тайне спрятана за тайной. Утром, когда на станции перепрягали лошадей, секретный арестант вдруг выскочил из повозки и бросился целовать женщину. Незнакомка остолбенела от ужаса. Перед ней стоял пожилой изможденный человек с жесткими сединами, по его впалым щекам катились слезы, в глазах застыло непередаваемое страдание, а на плечи была накинута дорогая волчья шуба, крытая сукном — презент из фондов III отделения на дальнюю дорогу…

Вскоре Батеньков напишет знакомым: «Я… снова увидел люден, как из гроба вставший. Все мои чувства — психическая редкость. Понятия переступили время и пространство. Многолетний быт вижу вдруг… Жадно смотрю на женщин. Неестественная разлука с матерями, супругами, сестрами, невестами произвела во мне такую к ним нежность…»[159].

Ближайшие друзья Батенькова, Елагины, вспоминали: «Когда Батеньков проезжал через Москву, то упросил своего провожатого (жандарма) заехать в дом Елагиной у Красных ворот; но, к несчастью, все семейство было в то время в деревне, дом был пуст. Батенькову было запрещено писать, каждое его письмо должно было идти на цензуру в Петербург, и он принужден был проехать дальше, никому не дав знать, что он еще жив»[160].

Мария Николаевна Волконская, познакомившись в Сибири с узником Алексеевского равелина, рассказывала: «По выходе из заключения он оказался совсем разучившимся говорить: нельзя было ничего разобрать из того, что он хотел сказать; даже письма его были непонятны. Способность выражаться вернулась у него мало-помалу. При всем этом он сохранил свое спокойствие, светлое настроение и неисчерпаемую доброту; прибавьте сюда силу воли, которую Вы в нем знаете, и Вы поймете цену этому замечательному человеку»[161].

Царское правительство пыталось упрятать Батенькова подальше, ограничить его общение с людьми, избежать гласности беспримерного эпизода. Декабрист не мог не чувствовать трогательную «заботу» жандармов:

«В обстоятельствах моих только и приметно, что боятся и принимают меры, чтобы я чего-нибудь не написал: не слишком заботясь, впрочем, ежели от меня что-нибудь останется, лишь бы не шло в огласку в настоящее время»[162].

В 1848 году к Батенькову обратился из Олонков друг юности Владимир Федосеевич Раевский: «Много перестрадал я за тебя. Эта неизвестность, тайна у дверей, мысль, что никто в мире не знает, где я, что я — тяжелей всего в заключении. 20 лет! О, друг мой, понимаю твою гробовую жизнь!»[163]

Забежим несколько вперед. В 1859 году впервые после ареста Батеньков посетил Петербург. В «Северной Пальмире» как раз торжественно открывали памятник «в бозе почившему» императору Николаю, и когда-то вступивший с Николаем I в единоборство старый декабрист в частном письме сообщал с иронией: «При мне было и открытие памятника: торжество вполне официальное и холодное. Сам я там не был, ибо едва ли не приводилось бы самому стать возле статуи и тем может быть заинтересовать толпу»[164].

* * *
В марте 1846 года Батеньков поселился в томской гостинице «Лондон». Весть о его приезде взволновала томичан. Былой житель Петропавловки стал славой сибирского города. Постепенно он возвращался к жизни: чтение, переписка, переводы, разговоры с людьми имели для него неизъяснимую прелесть.

Потом он купил близ Томска соломенную сторожку — крестьянский домик, работал, пахал землю.

В характере и поведении Батенькова замечали странности: он ел и спал не в обычное время, вдруг задумывался, углублялся в себя и тогда начинал ходить по комнате — 10 шагов туда, 10 шагов обратно — ни шагу больше, словно перед ним стояла невидимая стена. Иногда из его комнаты вдруг раздавался короткий пронзительный крик — он проверял себя, жив ли…

После 20 лет неведения к вдове его близкого друга декабриста А. А. Елагина пришло письмо, написанное знакомой рукой: «Уже мы состарились оба. Ты, верно, внуков обымаешь. Я навсегда одинок. Скоро промчались десятилетия. Кажется, что вчера еще хлопотали, заботились о будущем и не успели оглянуться, как оно уже все позади»[165].

Острым интересом к политике, истории общества, государственному устройству отмечена духовная жизнь Батенькова в годы сибирской ссылки. Его продолжают занимать проблемы, волновавшие самых передовых русских людей. В откровенных беседах с Евгением Ивановичем Якушкиным, посещавшим ссыльного декабриста, он высказывается относительно Крымской войны, осуждает принципы самодержавного правления, говорит об огромном положительном значении Тайного революционного общества. Судя по беседам с Батеньковым, записанным молодым Якушкиным и переданным в его письмах, старик, несмотря на жестокие удары судьбы и выпавшие на его долю испытания, остался настоящим гражданином своей Отчизны. Он внимательный наблюдатель, глубокий мыслитель. Оценивая методы борьбы деятелей 14 декабря, военную дворянскую революцию без народа и для народа, Батеньков произносит в 1855 году вещие слова: «Теперь идти этим путем уже невозможно, уже нельзя овладеть управлением так легко, как в наше время. Теперь может быть только одно средство и есть — пропаганда»[166].

В письме к тому же Якушкину от 25 марта 1855 года Батеньков очень резко выступает против государственной деспотии, размышляет о будущем страны. «Надежды трогают сердце, — пишет он о перспективах развития, — …необходимо было бы улучшить начала, не почитать Россию ограниченным поместьем и всех нас имуществом, не стремиться обратить его в военную силу и не полагать главным цементом уголовный кодекс, тюрьмы и арестантские роты»[167]. Это письмо известно лишь в рукописи, сохранился его автограф. 18 подобных батеньковских автографов, адресованных Евгению Якушкину в 1855–1863 годах, находим мы в Центральном государственном архиве Октябрьской революции.

Вчитываясь в нелегкий почерк, расшифровывая смысл иногда неуклюжих фраз, мы узнаем о главных сюжетах бесед на расстоянии: освобождение крестьян, конституция в России, осуждение тирании и вопрос о писании томским ссыльным мемуаров. Якушкин склонил многих «государственных преступников» написать о тайном союзе, о 14 декабря, о товарищах и о себе. Настойчиво склонял он к тому же и Гавриила Степановича Батенькова. И хотя последний противился, но, как доказывает переписка, ему пришлось уступить.

В данной связи в письме к А. П. Елагиной, находящемся уже в другом архиве — Отделе рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина, читаем: «13 января 1856 г… Все это время напрасно я ждал приезда Евгения Якушкина… Господь знает, что с ним случилось или что его задержало. Я по обещанию готовил ему несколько листов из моих записок и так убивал все время»[168].

Там же, в ссылке, Батеньков написал интереснейшие воспоминания о М. М. Сперанском для профессора Казанского университета С. В. Пахмана и в оценках этого деятеля совершенно солидаризировался со статьей «Современника», опубликованной в октябре 1861 года, которую приписывают Чернышевскому. Он обратился с письмом к Гоголю и получил ответ от великого писателя. В архивах Батенькова найден черновой автограф начала статьи о второй части «Мертвых душ».

Вот так после двадцати лет одиночного заточения самым активнейшим образом отзывался Батеньков из сибирского далека на живую жизнь России.


Г. С. Батеньков. 1822 г. С портрета Заленцова.


Г. С. Батеньков. Конец 1850-х гг. Фото.


* * *
В сентябре 1856 года Гавриил Степанович Батеньков, 30 лет ожидавший распутывания мудреных обстоятельств и не переселившийся еще в мир иной, получил извещение об амнистии. Благо, собирать ему было нечего: имущество, дети, из-за отсутствия оных, его не задерживали, и он налегке отправился в Европейскую Россию.

В Белеве Тульской губернии, в 300 километрах от Москвы, Батенькова ждала семья его умершего друга — Алексея Андреевича Елагина: Авдотья Петровна Елагина — вдова товарища юности, ее сыновья и семьи последних. Уже давно имя секретного узника было для них овеяно героическими легендами. Весь елагинский клан писал ссыльному в Сибирь, ему помогали денежными средствами.

По пути в Белев Батеньков задержался на три дня в Москве и, предупрежденный III отделением, вынужден был поспешить покинуть вторую столицу. По смехотворным утверждениям жандармов, 63-летний старик представлялся политически опасным. С соответствующей отметкой в паспорте, тайно и явно опекаемый полицией, он проследовал в поместье друзей.

30 лет он не видел Авдотью Петровну Елагину, одну из образованнейших и очаровательнейших женщин своего времени. В 30–40-е годы завсегдатаями ее литературного салона в Москве у Красных ворот, так называемой «республики у Красных ворот», были Жуковский, Пушкин, Гоголь, Герцен, художник Федотов, профессор истории Грановский, молодой Иван Сергеевич Тургенев.

30 лет Авдотья Петровна не видела Батенькова. В ее памяти он остался блистательным остроумцем, весельчаком, героем военной кампании, преуспевающим другом Сперанского.

Наверное, в их чувствах когда-то была не только дружеская приязнь, но и скрытая, боящаяся себя обнаружить тайная влюбленность. Когда Батеньков был арестован, Елагина проявила такие смятение, тревогу и самоотверженную заботу, которые нельзя объяснить простой дружбой. И вот теперь он, старик, направляется в ее поместье. Батеньков, истерзанный волнением, пишет Елагиной: «Какое-то исступление шепчет мне, что я сам буду тебе противен, как означающий появлением своим время, страшность лишений и неспособный к утешению по крайней близости сочувствия. Поколебался даже в том, как быть, как тебя увидеть, как обнять Вас всех. Вещее сердце всю дорогу мешало спешить и остаюсь здесь на три дня, чтоб собраться с силами»[169].

Какая страшная и необычайная личная драма спрятана в его архивах, драма, главным героем которой является он один и только он!.. Наткнувшись на это письмо и несколько подобных ему, где прорывается крик души пишущего, думаешь о том, что документы фонда представляют ценность не только для историка общественной мысли — это сокровищница для романиста, поэта.

Вначале были радость встреч, восхищение перед вынесенными им испытаниями. Женщины целовали Батенькову руки, слушали его, словно пророка, и ждали от него политических и философских речений. Однако отсутствие позы, неприятие патетики и торжественности несколько озадачили его заочных знакомцев.

Жена Василия Алексеевича Елагина — сына друга Батенькова, некто Екатерина Ивановна Елагина-Мойер, явно смущенная, пишет своей московской приятельнице в ноябре 1856 года (письма эти, которых, за исключением одного, еще не касалась рука исследователя, мы обнаружили в семейном елагинском архиве): «Гавриил Степанович приехал ко мне на именины с Василием, не побоялся ужасной дороги… Я также нашла его изумительным, бодрым и свежим. Но, признаюсь одной тебе, первое впечатление неприятно подействовало — как-то слишком шутливым. Я говорю это одной тебе, даже мужу не сказала, мне странно показалось, что он говорит любезности, шутит… Люди, ничего не сделавшие (выделено мною. — Н. Р.), приучили меня к серьезности… Ведь он привык и жил в обществе Александровских дам, когда было на свете весело и в самом деле. С нетерпением жду я того времени, когда послушаю его серьезных речей и любопытных рассказов»[170].

Острая на язык, раздражительная и властная, молодая Елагина была поражена жизнелюбием Батенькова, любезностью, мягкостью, кажущейся будничностью. Оракула, героя в позе мрачного страдальца и прорицателя перед ней не оказалось. И великодушия Екатерины Ивановны не хватило даже на то, чтобы избежать искушения подвергнуть приехавшего к друзьям уколам словесных пик.

Елагиной не нравилось, что Батеньков не желает ввязываться в серьезный спор. Когда же восставший из гроба высказал свои мнения, она их не приняла, более того, разгневалась. Либеральная, мыслящая дама, тешившаяся собственным «народолюбием», пока оно не касалось практического изменения отношений с крепостными, Елагина резко не соглашалась с Батеньковым. Ей неприятно было, что он скептически относится к беспредметным разговорам о народоуправстве. «Декабрист по судьбе» считал, что народ может участвовать в управлении лишь при соответствующей подготовке к тому его политического сознания, при наличии определенного уровня культуры. Не разделял Батеньков и восторгов по поводу подготовки к крестьянской реформе. «Если коснется до него речь, он отвечает просто: Ну так освободи!.. Сколько я могла понять его, он хочет, однако, купить имение по соседству с Петрищевым для того, чтобы освободить»[171],— сообщала Елагина в письме к приятельнице 11 февраля 1857 года. Это письмо единственное было опубликовано в 1916 году в сборнике «Русские пропилеи». Охваченная страстью критицизма, та же молодая Елагина замечала: «Между тем, в нем очень сильно желание жить, действовать, знакомиться, проповедовать»[172]. Данное замечание чрезвычайно интересно. Оно показывает, что после 30 лет насильственного отчуждения от общества бывший каторжанин весьма преклонного возраста вернулся в Европейскую Россию полный кипучей энергии, гражданских идеалов, имея свои твердые и определенные убеждения, которые желал довести до сведения окружающих.

В 1857 году Гавриил Степанович переселился в Калугу, купил собственный домик на Дворянской улице. К Елагиным он теперь лишь наезжал летом и переписывался с ними. Он сохранил к ним теплые чувства, но не желал связывать себя нравственной зависимостью, находясь под их кровом.

Последние годы жизни декабриста (1857–1863) характеризуются его активным вмешательством в общественную жизнь. Он переписывался с товарищами по ссылке, писал воспоминания, статьи, замечания, записки: об истории Сибири, о роли железных дорог, статистики, о государственном праве и значении литературы. Они уготованы были не для ящика письменного стола. Батеньков посылал проекты в правительство, статьи — в журналы, участвовал в общественных обсуждениях крестьянского вопроса в Калуге. Революционер-разночинец Н. А. Серно-Соловьевич, петрашевец Н. С. Кашкин, декабрист П. Н. Свистунов, поэт А. М. Жемчужников — вот те, кому он высказывал свои мысли, кто слушал его.

Батенькова в городе знали. Он присутствовал на собраниях местного крестьянского комитета, читал всю популярную прессу, до него доходили удары герценовского «Колокола». Но Гавриил Степанович не ограничивался определенным практическим воздействием на общественную жизнь Калуги. Он побывал в Петербурге, Варшаве, хотел совершить путешествие в Европу. Познакомился с известными публицистами А. И. Кошелевым, А. С. Хомяковым, князем В. А. Черкасским, Аксаковыми.

После посещения в 1859 году Петербурга со свойственной ему мягкой, спокойной иронией Батеньков писал: «Эпоха переходная, все в какой-то нерешительности и ожидании, даже главные деятели. В общих чертах можно сказать, что все чувствуют необходимость реформ. Старики усильно пятятся. Молодежь забегает, а с низу неотразимый напор»[173].

Он встретился со своим былым приятелем Гречем, в котором, по выражению декабриста Штейнгеля, «добрые чувства едва ли когда-либо гостили»[174]. И Греч, смешав притворство с истиною, умолчание с откровенностью, вспомнил об этом визите в герценовской «Полярной звезде», где анонимно было напечатано его сочинение «Из записок одного недекабриста». «В 1859 г. приезжал он (Батеньков. — Н. Р.) в Петербург и я имел несказанное удовольствие с ним свидеться. Он сохранил свой ум, прямой и твердый, но сделался тише и молчаливее, о несчастии своем говорил скромно и великодушно и ни на кого не жаловался»[175]. Однако, настаивая на душевном примирении, Греч искажал правду. «Скромный и великодушный» Батеньков относительно продолжения надзора обращался в 1857 году с возмущением к самому царю.

Его тревожили и занимали судьбы народа, перспективы общественного развития. 48 черновых автографов по вопросам общественного и культурного развития России, написанных в период 50 — начала 60-х годов рукою Г. С. Батенькова, находятся в Отделе рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина. Среди них две заметки по крестьянскому вопросу. На одной автор сам поставил дату—25 декабря 1857 года, другая, как свидетельствует анализ текста, — 1859 года.

Рассмотрение вопроса об освобождении от крепостной зависимости лишено корыстной сословной заинтересованности «калужского потомственного дворянина», каковым значился Батеньков в городском реестре жителей Калуги. Автор заметок напоминал ученого, исследующего состояние живого организма. Он определял диагноз, увы, не соответственно собственным идеалам и пожеланиям, а опираясь на объективное исследование практических, реальных возможностей. Он предвидел и сильные препоны освобождению со стороны помещиков, более того, панический, почти животный страх перед ним, неготовность правительства, паллиативность его мер и… он не верил в возможность крестьянской революции, так как народ не сознает своих интересов. Единственно, на что в какой-то мере уповал автор заметок — это на «сильный реагент… вольнодумный, политический»[176], то бишь на общественную мысль, на властителей дум, на их выступления в печати, на тех, кто пытался разобраться в судьбах народа с университетской кафедры. Они, по мнению Батенькова, могли бы оказать какое-то воздействие на ход дела, так как пробуждала, спящую мысль. И тем не менее, ждать серьезного эффекта от отмены крепостного права не приходится. Она лишь «обещает в последнем результате добрые плоды»[177].

В письмах к друзьям Батеньков раскрывал прямого адресата своих заметок. Он рассказывал, что собирается от своего лица и от имени калужских единомышленников передать проекты уже известному нам Алексею Федоровичу Орлову, в то время председателю Главного комитета по крестьянскому делу.

В послании Николаю Алексеевичу Елагину от 20 ноября 1858 года Батеньков повествует об обсуждениях в Калуге крестьянского вопроса: «Главный предмет наших вечеринок есть чтение печатных и письменных статей по крестьянскому делу, мнения часто расходятся, но в главном основании противоречия нет»[178]. Правда, если участники обсуждений на подобных дискуссионных «вечеринках» верили в реформу «сверху», в либерализм царя и в благие намерения просвещенных сановников, то Гавриила Степановича с самого начала околореформенной шумихи одолел устойчивый скептицизм. К либеральным поползновениям и власть имущих, и поместного провинциального дворянства он относился недоверчиво и насмешливо. 21 мая 1858 года писал он А. П. Елагиной: «Привязаться мне к мысли о превосходстве крепостного состояния над вольным было бы слишком каррикатурно, и не радоваться, что наступил уже невозвратный перелом, тоже нельзя. Но что мне делать, если я немного верю бюрократическому либерализму и не мог притти от него в безоглядный восторг»[179]. Что же касается дворянского «альтруизма», то последний вызывал у Батенькова лишь саркастические выпады. В письме от 14 января 1859 года к той же старой приятельнице Елагиной брошена реплика: «Теперь мы совсем утонули в деле эмансипации… куда ни покажись, только и толку, что о цене имений, об обязанной работе и о разрешении вопроса, каким образом можно быть Господином населенной вольными людьми территории»[180]. То есть, по Батенькову, почтенные помещики, желающие слыть великодушными освободителями, свою деятельность в губернских комитетах сводят к тому, что ломают головы, как, сделав номинально прежних крепостных вольными, содрать с них при этом семь шкур и остаться еще владельцами территории — земли, населенной освобожденными рабами.

Критицизм Батенькова не исчерпывается общими рассуждениями о правительстве и дворянах. Иногда он имеет конкретные адреса. Так, например, когда в переписке с Елагиными заходит речь о Якове Ростовцеве, старый сиделец Петропавловки с убийственной иронией и меткостью замечает, что-де Ростовцев «представляет Диктатора, либерального в угоду царю, но атакуемого со всех сторон»[181].

Особенно интересными становятся общественные раздумья Батенькова, когда он ведет беседу в письмах с Евгением Ивановичем Якушкиным, которого уважает, которому доверяет безраздельно и с демократическими симпатиями которого вполне солидаризируется.

Из Калуги в Ярославль, где служит сын декабриста, старик пишет не часто, не много, но каждое слово его эпистол исполнено значения. «Доброе семя пало на плохую землю и строевого на ней леса мы не дождемся. Так ли орлы летают? Так ли развивается решительный принцип? Когда солнце сияет, они думают — надо затворить окна и зажечь огарки»[182].

Крестьянский вопрос и его разрешение Г. С. Батеньков связывал со всей совокупностью проблем политической, культурной, социальной, нравственной жизни. Он высказывался в отдельных записках и письмах о насущных требованиях практики и теории законодательства, о народном просвещении, преобразовании управления, о судебных реформах и институте наказаний.

Гавриил Степанович писал в 1861 году о законодательстве, что «это заведение в настоящее время требует перестройки и великого гражданского мужества и решительного отсечения всех лисьих хвостов»[183]. «Время и жизнь народа требуют дальнейшего движения… Надобно внять критике»[184],— обращался бывший сотрудник «великого реформатора» Сперанского к барону Корфу, возглавившему «законоткацкую фабрику», то есть II собственную его императорского величества канцелярию. Главному канцеляристу императорской особы Батеньков прямо, без дипломатического забрала высказал мысль: «Россия не есть политическое (органическое) тело, а вотчина, в которой все должностные лица суть управители крепостного имения, а законы, вместо того, чтобы быть обобщениями действительности и положительным ее выражением, составляют только инструкции этим управителям в видах исключительной службы централизации»[185].

В архиве Батенькова сохраняется автограф на двух полулистах, исписанных с обеих сторон. Он датирован 11 ноября 1861 года — 25 января 1862 года. Калуга — помечено рядом с датой писания. Плод ли это уединенных размышлений или это произведение имело какое-то практическое назначение — неизвестно. Называется же оно «О шаткости правительственных мер». В записке речь идет о революционных выступлениях, под которыми разумеются антикрепостнические прокламации, деятельность Вольной печати, студенческие волнения. Автор записки убежден в обратных результатах системы наказаний, притеснений цензуры, лишения гражданских свобод. «Карательная машина скорее может порвать, нежели вовлечь в движение слабые нити»[186],— читаем мы его приговор. «Дело остается нерешенным даже и совершением казни»[187].

Другая не менее интересная заметка от 6 апреля 1862 года представляет черновик письма в редакцию консервативной газеты «Русский инвалид». Батеньков выступает в защиту «милостиво освобожденных» крестьян. Несмотря на архаизмы, сложный строй фраз, смысл заметки ясен. Автор обрушивается на ханжество освободителей, их демагогию, скрывающую беззастенчивый обман простого народа. Он защищает вескость и справедливость крестьянской аргументации, когда крестьяне отказываются подписывать уставные грамоты, навязанные им грабительским «Положением 19 февраля». «Из самых серьезных возражений крестьян против подписки ими уставных грамот было то, что они не принимали никакого участия ни прежде, ни ныне и не имели никакого понятия в предмете составления законов. Готовы только исполнить, что будет повелено, и, если, как говорят, что это и есть закон, то к чему служит их подпись?.. Не зная силы подписывать в таком большом деле, значит крепить себя в кабалу, которая может быть спрятана под наделом и вся после будет растолкована не в их пользу»[188].

Документы Батенькова, сосредоточенные в личном архивном фонде, представляют почву для разнообразных наблюдений, несут богатую неизвестную информацию, дают основания для выводов и обобщений. О выводах разговор будет в конце очерка, а об одном из наблюдений, пожалуй, можно сказать сразу после приводимых цитат из оригинальных произведений декабриста. Как показалось нам при изучении его бумаг, угасание физических сил их автора находилось в обратной связи с резкостью выражения его мыслей. Незадолго до смерти Батеньков позволил себе заявить о своих философских и политических воззрениях с предельной откровенностью. И если уже в упомянутых записках и письмах мы видели, как нагнетался его протест, как мысль его и перо касались вещей, о которых судить и рядить было не положено, то самая поздняя и обширная записка «О судебных преобразованиях», относящаяся к октябрю — ноябрю 1862 года, представила как бы квинтэссенцию философской и общественно-политической концепции нашего героя.

Судебные преобразования здесь лишь предлог для начала разговора о социально-экономическом устройстве России, о народе и значении просвещения, о революции и бунте, демократии, политических свободах, о роли печати в общественной жизни и нравственной возможности судить мысли и душу, о значении общественной критики и оппозиции. Документ интересен как наиболее красноречивый показатель системы взглядов декабриста.

Сам Батеньков выделяет в данной рукописи 12 тем, по поводу которых следуют его высказывания. Но 9-я и 10-я темы в автографе отсутствуют, и чему они были посвящены, остается неизвестным. Темы у Батенькова значатся как «листы», однако в ином таком «листе» на самом деле 10 листов в прямом смысле этого слова.

Записка с вычеркиваниями, правка
Последнее редактирование: 06 фев 2016 07:26 от Super User.
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Батеньков 15 апр 2014 01:12 #4788

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
Б. Л. Модзалевский

Декабрист Батеньков
(Новые данные для его биографии)

Алексеевский равелин: Секретная государственная тюрьма России в XIX веке.
Кн. 1. Сост. А. А. Матышев.
Л.: Лениздат, 1990.-- (Голоса революции)
OCR Ловецкая Т. Ю.

Декабрьское дело вовлекло в свой водоворот 579 человек1, но наиболее страшная судьба из всех этих почти шести сотен человеческих жизней, не считая даже пяти казненных, постигла Гаврилу Степановича Батенькова. Отнесенный лишь к 3-му разряду государственных преступников, он подлежал, наравне со своими товарищами по разряду, ссылке в 20-летнюю каторжную работу, к которой был приговорен конфирмацией 10 июля 1826 года и которая через месяц, по случаю коронации, была уменьшена до 15-летней с переводом затем на поселение2, но вместо того, по неизвестным нам, загадочным и оставшимся невыясненными причинам, был отправлен в крепостное заключение -- сперва в Свартгольм, а потом, через 15 месяцев, "по особому Высочайшему повелению, в июне месяце 1827 г. состоявшемуся", переведен в октябре в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. В обеих крепостях Батеньков провел в строжайшем одиночном заключении 21 год 1 месяц и 18 дней {Считая со дня ареста -- 27 декабря 1825 г.-- по день вывоза из Петербурга -- 14 февраля 1846 г.}. Вина его была формулирована в известном "Алфавите" декабристов следующим образом:
"Был членом Общества со дня смерти покойного Императора, но еще прежде вступления питал образ мыслей, согласный с духом онаго. В совещаниях пред 14 декабря участвовал и подавал мнения, хотя и клонившиеся к достижению цели Общества, однако более умеренные и ограничивающиеся одним стремлением ко введению конституционного правления, стараясь, впрочем, оградить во время переворота общее спокойствие и удалить всякую возможность от грабежа и буйства. Когда при нем сказано было, что можно забраться и во дворец, то он возразил: "Дворец должен быть священное место; если солдат до него коснется, то уже ни от чего удержать его будет невозможно". Готовясь к участию в предприятии Общества, которое, как он показал, для достижения своей цели считало необходимым принести на жертву ныне царствующего Императора, он питал честолюбивые виды быть членом временного правления и надеялся, в виде регентства, управлять государством под именем Его Высочества Александра Николаевича3. Наконец, раскаявшись в преступлении своем, он дал присягу ныне царствующему Императору и в возмущении 14 декабря никакого участия не принимал" {Правитель дел Следственной о декабристах комиссии и составитель упомянутого "Алфавита" А. Д. Боровков в "Записках" своих (Рус. стар., 1898, No 11, ноябрь, с. 342) дает такую характеристику Батенькова: "Гордый, высокомерный, скрытный, с ясным и дельным умом, обработанным положительными науками. Он пользовался благосклонностью графа Сперанского, который обратил на него внимание, быв в Сибири генерал-губернатором, и поставил его правителем дел Сибирского комитета, учрежденного в С.-Петербурге. Гордость увлекла Батенькова в преступное общество: он жаждал сделаться лицом историческим, мечтал при перевороте играть важную роль и даже управлять государством, но видов своих никому не проявлял, запрятав их в тайнике своей головы. Искусно подстрекал он к восстанию; по получении известия о кончине императора он провозглашал, что постыдно этот день пропустить... В предварительных толках о мятеже он продолжал воспламенять ревностных крамольников, давал им дельные советы и планы в их духе, но делом нисколько не участвовал, ни в полках, ни на площади не являлся; напротив, во время самого мятежа присягнул императору Николаю".}.
Итак, за конституционные мнения, к тому же "более умеренные", чем мнения многих других {Свои конституционные мнения Батеньков изложил в письме к Николаю I от 29 марта 1826 г.-- См. у А. Бороздина: Из писем и показаний декабристов. СПБ., 1906, с. 45--514.}, Батеньков пострадал неизмеримо сильнее, чем большинство его товарищей высших, по сравнению с ним, разрядов.
Почему же так случилось? Существует четыре предположения по этому поводу: во-первых, полагают, что Батенькова, как сибиряка по рождению и по прежней его службе, не желали, опасались ссылать в Сибирь, где его хорошо знали {В записке своей о Батенькове, составленной в 1856 г., А. П. Елагина (см. ниже) говорит, будто он был уже на дороге в Сибирь, в каторжную работу, но возвращен с пути и посажен в крепость. Это же самое подтверждает и неизвестный автор любопытных заметок о декабристах, напечатанных в "Щукинском сборнике": "Батеньков вовсе не был в каторжной работе, как его товарищи, и вот по какой причине: Батеньков, как и все прочие, был сначала отправлен в Сибирь к назначенному наказанию; его довезли до Новгорода (или что-то близ этого места), но тут его нагнал фельдъегерь и воротил назад; дело было в том, что кто-то доложил Государю Императору, что Батеньков -- сибирский уроженец и что ссылка туда не будет ему наказанием; поэтому-то он и был заключен в крепость" (вып. X, с. 173).}, во-вторых, существует рассказ о том, будто бы Батеньков в письме к императору Николаю I грозил, в случае своего освобождения, устроить новый заговор; в-третьих, по мнению В. И. Семеновского, заключение было актом личной мести Батенькову со стороны Николая Павловича за то, что тот с горячностью защищал деятельность и планы членов Тайного общества и проявил мечты не только о роли члена временного правления, но даже члена регентства и о роли "утвердителя в России представительного правления" {Политические и общественные идеи декабристов. СПБ., 1909, с 677.}. Наконец, в-четвертых, говорили, по утверждению князя М. С. Волконского, что Батеньков "был просто забыт в тюрьме вследствие ошибки в списках, и что граф Орлов, близко его знавший, заняв пост шефа жандармов [в 1844 г.], приказал навести о нем справку; без этого обстоятельства Батеньков, вероятно, окончил бы жизнь в заточении" {Записки княгини M. H. Волконской. 2-е изд. СПБ., 1906, с. 170. Знавший Батенькова уже в последние годы его жизни С. М. Сухотин свидетельствует: "Его долгое заключение можно объяснить тем, что, находясь в каземате, соседнем с казематом Бестужева-Марлинского, он в припадке белой горячки умолял его посредством условных знаков, для его будто пользы, показать на него при допросах разные небылицы; еще тем, что он был сибиряк, и его боялись туда ссылать по причине его в том краю популярности и, наконец, близостью его к Сперанскому, которого тогда все еще, по старой памяти, в чем-то таинственном подозревали" (Рус. арх., 1894, кн. 1, с. 236--237).}.
Вторая версия идет из дружественной Батенькову семьи Елагиных: там передавали, что "на следствии будто бы обнаружилась невинность Батенькова, и Николай приказал освободить его, произвести в следующий чин и наградить денежно" и что "тогда Батеньков, из страха, как бы остальные заговорщики, узнав, не обвинили его в предательстве, написал царю, что, если его выпустят, он составит новый заговор",-- вследствие чего будто бы его и приговорили к двадцатилетнему заключению в Петропавловской крепости {Гершензон М. Русские пропилеи, т. 2. М., 1916, с. 21. Заметим здесь, что в публикуемом ниже письме А. П. Елагиной к императрице Марии Александровне эта близкая приятельница Батенькова говорит о 20-летнем заключении его, как о наказании, на него наложенном. Ср.: Лит. вестн., 1902, кн. 3, с. 267.}.
М. О. Гершензон, приведя эту легенду, сам признает ее "слишком фантастичной, чтобы ей можно было доверять", но тем не менее допускает возможность думать, "что в главном она сообщает истину: Батеньков, по-видимому, действительно был посажен в крепость по его собственному желанию"; при этом почтенный исследователь ссылается на публикуемые им материалы, из которых он извлекает сбивчивые и неясные указания самого Батенькова на какие-то таинственные причины и побуждения, заставившие его убедиться в том, что он не должен был, даже получив к тому возможность, "оставлять своего уединения", и не жалеть, "что прекращает все связи с людьми"; в том, что к Батенькову "не применяли исключительных строгостей" {Выше, однако, г. Гершензон свидетельствует, что Батеньков прожил "двадцать лет в самых ужасных условиях" (с. 21).}, что "он получал хорошую пищу, мог получать книги и писать" ("ему было дозволено [?] писать в собственные руки Государя"), что "А. Ф. Орлов и комендант крепости Скобелев относились к нему сердечно,-- и очевидно [?], он мог выйти из крепости в Сибирь во всякое время, когда бы того ни пожелал",-- М. О. Гершензон видит косвенные доказательства правильности своего предположения о добровольном самозаключении Батенькова в том каменном мешке в десять аршин в длину и в шесть в ширину, день и ночь освещавшемся лампою (потому что наклонные окна под потолком почти не давали света), в котором "одичалый" узник провел почти двадцать лет, причем первые 4--5 лет он совсем не выходил из камеры, а позже мог прохаживаться по коридору, но никого, кроме солдат, не видел и ни с кем не говорил, так что почти разучился говорить {Там же, с. 22--23.}.
Какую бы, однако, исключительную силу воли ни предположить в Батенькове, трудно допустить в нормальном, здоровом человеке способность такого длительного, беспримерного самоистязания. Можно предполагать одно из двух: или Батеньков сидел в крепости не по своей воле, или если сидел по своей воле, то воля эта была больная, ненормальная, не свойственная здравомыслящему человеку. Сбивчивые, неясные указания Батенькова, на которые ссылается М. О. Гершензон, уже сами по себе доказывают, по нашему мнению, то, что несчастный узник был если и не вполне умалишенным, то, во всяком случае, умственно ненормальным, психически больным человеком. Поэтому мы полагаем, что сидел он, вернее всего, по обеим вышеуказанным причинам: с одной стороны, он задерживался в тюрьме по распоряжению начальства, как психически больной, а как таковой, он, быть может, и сам заявлял о желании оставаться в одиночном заключении, чем-то "убедившись", по его собственным словам, "в том, что не должен оставлять своего уединения и не жалеть, что прекращает все связи с людьми". Соединение этих двух причин и привело к такому исключительному случаю, как двадцатилетнее одиночное заключение для человека, который был осужден лишь на 15 лет каторги в Сибири; причем, с одной стороны, как известно, срок этот для его товарищей с течением времени был еще сокращаем, а с другой -- узник своим образом жизни и поведением заслуживал только похвалы со стороны своих тюремщиков, и лишь однажды, как увидим ниже, в начале своего заключения (в марте 1828 г.), заставил их волноваться, проявив намерение "лишить себя жизни истощением сил от неупотребления никакой пищи и пития" и "в словах и суждениях своих показывая иногда себя человеком, в уме помешанным"; так что задерживать его дольше окончания срока,-- если бы он был в чем-либо виновен или совсем здоров,-- не было бы, казалось, оснований.
М. О. Гершензон в предисловии своем к публикации ценнейших материалов для биографии Батенькова говорит: "О Батенькове много писали, но тайна его судьбы до сих пор не разгадана, и еще никто не пытался восстановить глубокое и оригинальное мировоззрение этого замечательного человека. Нижеприводимые материалы до некоторой степени поднимают завесу и над этой тайной, и над душевной глубиной, в которой следует искать ее корни" {Там же, с. 20.}. Действительно, опубликованные М. О. Гершензоном письма и писания Батенькова чрезвычайно любопытны и важны для его биографии, хотя, по приведенным выше соображениям, мы и не можем согласиться, что они "поднимают завесу" над тайной заключения его в крепости.
Если этой тайны _в_п_о_л_н_е_ не разрешают и те документы, которые мы приводим ниже, тем не менее они весьма ценны, как новый вклад в собрание материалов для биографии видного декабриста и как свежий источник для начертания полной картины трагической жизни человека, перенесшего исключительные по своей жестокости страдания,-- страдания заживо погребенного, _ж_и_в_о_г_о_ _в_ _м_о_г_и_л_е.
Материалы эти мы извлекли из двух источников: первый -- архивное дело "III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии о государственном преступнике Гаврииле Батенькове", 1-й экспедиции, 1826 г., No 61, ч. 71, не бывавшее еще в детальной научной обработке {Из серии дел о декабристах; к делу этому присоединено также другое дело --1-й экспедиции 1828 г., No 462: "О взыскании с надворн. советника Зеленцова денег, должных им бывшему подполков. Батенькову, осужденному в каторжную работу". "Дело" началось 23 ноября 1828 г. по письму графа П. В. Голенищева-Кутузова к А. X. Бенкендорфу, в котором первый, препровождая обязательство надв. сов. Зеленцова на занятые у Батенькова 890 р. (из коих 600 р. было погашено), просил о взыскании в пользу последнего "достальных" 290 рублей. Зеленцова разыскивали в Петрозаводске, куда он выехал из Петербурга в 1823 г., но оказалось, что колл[ежский] сов[етник] Александр Зеленцов проживает в Пермской губернии, в Екатеринбургском уезде, в собственном имении. Губернатор К. Я. Тюфяев взыскал деньги с Зеленцова и 23 января 1829 г. препроводил их к Бенкендорфу, а тот 19 февраля переслал их к Петербургской крепости коменданту А. Я. Сукину; последний 23 февраля уведомил Бенкендорфа, что деньги им получены и переданы "смотрителю Алексеевского равелина Фельдъегерского корпуса поручику Яблонскому для внесения оных по надлежащему в опись о собственных его, Батенькова, вещах, хранения их с прочими суммами, в ведении его, смотрителя, состоящими, и для объявления о получении сих денег упомянутому Батенькову". Заметим здесь, кстати, что приложенный в снимке ко 2-му тому "Русских пропилеев" М. О. Гершензона литографированный в 1822 г. портрет Батенькова рисован К. Зеленцовым, очевидно Капитоном Алексеевичем (р. 1790, ум. 1845), учеником Венецианова, впоследствии академиком живописи исторической, рисовальщиком и композитором (о нем см. статью П. Н. Столпянского в "Русском биографическом словаре", т. Ж-3, с. 346--347).
Делом о Батенькове из архива III Отделения пользовался князь М. С. Волконский при издании "Записок" своей матери, княгини M. H. Волконской, и извлек из него некоторые сведения для своих объяснительных примечаний. Князь Волконский, так же как и мы, склонен был объяснять причину заключения Батенькова в крепости временным помешательством его (Записки княгини M. H. Волконской. 2-е изд. СПБ., 1906, с. 170-- 172).}, второй -- те материалы из архива журнала "Русская старина", об утрате или неизвестности которых давно сетовали П. А. Висковатов в заметке о Батенькове в ж[урнале] "Литературный вестник" 1902 г. (кн. 3, с. 268) и М. О. Гершензон в своей статье в "Русских пропилеях". Последний исследователь писал по этому поводу: "Еще больший интерес представляли бы записи Батенькова, писанные в самой тюрьме. И такие записи были, да может быть, целы и сейчас; но ими пренебрегло невежество. В безымянной {Автором неподписанной статьи о Батенькове был Ив. Ив. Ореус, о чем мы находим указание во втором прибавлении к систематической росписи "Русской старины" за 1888--1890 гг. СПБ., 1891, с. 39.} статье о Батенькове, напечатанной в 1889 г. в "Русской старине" за август, читаем {С. 329.}: "Памятником умственных упражнений Батенькова [именно за время его заключения] случайно сохранилась толстая, в 40 писанных листов, тетрадь, в которую заносил он мысли, или, лучше сказать, обрывки мыслей, накопившихся у него в голове. Предметом рассуждений являются тут вопросы политические, административные, философские... но увы! ознакомление с этими записками приводит лишь к убеждению, что 20-летнее одиночное заключение сделало свое дело и что стройный ход мозговой работы у несчастного узника иногда прерывался... да и не мудрено!" А в 1902 г. проф. П. А. Висковатов, очевидно наведя справки у наследников покойного издателя "Русской старины", кончал свою статью о Батенькове такими словами: "Может быть, эта моя заметка послужит к разысканию материала, бывшего у Семевского. Тогда легче будет дать характеристику Батенькова" {"Русские пропилеи", т. 2, с. 26.}.
Рукописи, как и книги, "имеют свою судьбу" -- и материалы, о которых шла выше речь, теперь разыскались, составляют собственность Пушкинского дома при Российской Академии наук и лежат перед нами вместе с другими его рукописями, уже позднейших лет, малоинтересными по существу {Это -- делавшиеся Батеньковым в 1853--1855 гг. выписки и переводы из "Revue des deux Mondes"5, "L'Ind[ch233]pendance Belge" и других газет -- главным образом по восточному вопросу, о войне, о европейских политических событиях,-- которые он исполнил для богатого сибирского золотопромышленника И. Д. Асташева (о коем он упоминает в письме своем к неизвестному от 1 ноября 1862 г.-- Русские пропилеи, т. 2, с. 108).}. Но и документы архивного дела, в которых имеются собственноручные писания Батенькова, и материалы, бывшие некогда в руках Семевского, убеждают лишь в одном: что Батеньков -- по крайней мере в 1835--1845 гг.-- был совершенно безумен,-- так же безумен, как и в период приезда из крепости в Томск в марте -- июне 1846 г., к каковому времени относятся заметки его, опубликованные М. О. Гершензоном в "Русских пропилеях" (т. 2, с. 36--40). Мы приведем ниже некоторые из писаний несчастного декабриста -- теперь же выскажем убеждение, к которому привело нас сопоставление документов архивного дела и собственной исповеди Батенькова, опубликованной М. О. Гершензоном: из них надо вывести заключение, что сумасшедший Батеньков, больной какою-то формой mania grandiosa {Мания величия (лат.).}, возомнил себя Творцом, равным Богу, и существом высшим, чем тогдашний земной царь Николай I, к которому он питал враждебные, озлобленные чувства, "и вместе с Богом решился разрушить мир и пересоздать"... В бреду больного, в лепете его извращенного рассудка можно уследить угрозы, предостережения Николаю Павловичу; слова: "цареубийство", "убить", "рассеять прах", "Пестель", "Тайное общество", "дом Романовых", "Сперанский" -- не могли не пугать охранителей из Петропавловской крепости и III Отделения и заставляли их относиться к секретному узнику Алексеевского равелина с особенным страхом, вниманием и бдительностью. Но и из значительно более ранних бумаг -- начала 1828 года -- видно, что Батеньков "показывал иногда себя человеком, в уме помешанным", а крепостной доктор свидетельствовал, что еще в 1826 г. он "имел случай заметить, что он [Батеньков] намеревался производить пред начальством о себе мнение, будто он теряет или потерял свой рассудок".
Итак, мы видим, что в продолжение всех 20 лет одиночного заключения -- 1826--1846 -- Батеньков был умалишенным -- быть может, конечно, с проблесками сознания, momenta lucida {Светлое мгновение (лат.).}, более или менее продолжительными, когда, напр., протоиерей Мысловский, а позднее комендант Скобелев вступали с ним в беседы {П. А. Висковатов со слов А. П. Елагиной передает, что "в заключении на Гаврилу Степановича находили месяцы или годы (продолжительность он сам не сознавал) то бешеного, то тупого безумия. Тогда-то он писал бесконечный ряд стихов под общим названием "Одичалый". Кое-что из этого проникло в печать. Но это, повторяю, не одно стихотворение, а целый ряд четверостиший, иногда без связи и разного размера" (Лит. вестн., 1903, с. 267--268).}. Какой вид умственного и психического расстройства представляла собой болезнь Батенькова, решить могут врачи,-- мы же должны с еще большей долей сочувствия к душевным мукам страдальца преклониться пред его многотерпением и той безропотностью, с которой он нес свой крест.

* * *

Перейдем теперь к изложению дела III Отделения о Батенькове. В деле этом нет документов, относящихся ко времени, непосредственно следовавшему за судом и ссылкой Батенькова в Свартгольм {Из дел архива Комендантского управления С.-Петербургской крепости (кн. 4, 1826 г., ч. 1) видно, что уже секретным предписанием военного министра Татищева от 19 июля 1826 г. за No 2 на имя коменданта крепости (коим велено было приступить к рассылке осужденных Верховным уголовным судом) Батеньков был предназначен со Штейнгелем и Бечасновым к отправке в Свартгольм (л. 446 и 447) и что предписанием Татищева коменданту от 21 июля приказано было отправить указанных трех декабристов ночью 25 июля в сопровождении 1 фельдъегеря и 3 жандармов (л. 457-- из материалов С. А. Панчулидзева, сообщ. А. В. Шебалов). Затем туда же отправлены были Повало-Швейковский, Панов, Сутгоф и Щепин-Ростовский (статья M. M. Попова "Конец и последствия бунта 14 дек. 1825 г." в сборнике "О минувшем". СПБ., 1909, с. 119). Попов сообщает, что рассылка 32 осужденных по крепостям была произведена "по тесноте помещения в С.-Петербургской крепости" (там же), в которой было временно оставлено 44 человека из осужденных в Сибирь (куда было отправлено 35 человек); с 5 казненными и 3 осужденными в крепостные работы -- всего было подвергнуто наказанию 120 человек.}, нет даже документов, современных переводу этого "секретного арестанта" в Петропавловскую крепость {M. M. Попов в вышеуказанной статье своей, составленной на основании находившихся в его делопроизводстве дел III Отделения о декабристах, пишет, что Батеньков перемещен был из Свартгольмской крепости в С.-Петербургскую "по причине помешательства ума" и что случилось это в октябре 1827 г. (сб. "О минувшем", с. 120). Следует полагать, что Попов основывался на нижеприведенном заявлении имп. Николая I о том, что Батеньков содержался в крепости только оттого, что "был доказан в лишении рассудка", и верил этому заявлению.}: первая бумага, в деле находящаяся, -- "секретное" письмо коменданта крепости А. Я. Сукина к шефу жандармов А. X. Бенкендорфу от 24 марта 1828 года (это была Страстная суббота) за No 55, в которой Сукин дает такое ничем не подготовленное сообщение: "Согласно предписанию Вашего Превосходительства на имя исправляющего должность смотрителя Алексеевского равелина, Санкт-Петербургской крепости плац-адъютанта штабс-капитана Трусова от 24-го сего марта, отец Петр, Казанского собора протоиерей {Это -- сердобольный о[тец] Петр Николаевич Мысловский, оставивший во всех декабристах самое доброе воспоминание6. Отрывки из его записной книжки, с ценными заметками о Пестеле, напечатаны в "Щукинском сборнике", вып. IV. М., 1905, с. 35--39 (перепечатаны в "Рус. арх.", 1905, кн. III, с. 132--133). Его подробные записки о декабристах, о коих он упоминает здесь, по-видимому, не сохранились.}, сего же числа пополудни в 5-м часу допущен был для христианского утешения к содержащемуся в том равелине государственному преступнику Батенькову". К этому времени, очевидно, нравственное состояние узника стало уже для него нестерпимым -- и начальству пришлось обратить внимание на заключенного. Но появление Мысловского не принесло облегчения узнику: вот что уже через день, 26 марта, за No 57 Сукин писал Бенкендорфу, также "секретно":
Милостивый Государь
Александр Христофорович!

Ваше Превосходительство изволите уже знать, что содержащийся в Алексеевском равелине государственный преступник Батеньков на прошедшей неделе принял намерение не употреблять никакой пищи и питья и лишился вовсе сна; а в словах и суждениях своих показывает иногда себя человеком в уме помешанным.
Посещение присланного к нему для христианского утешения казанского протоиерея Петра не произвело над ним желаемого действия и никакой перемены в словах и суждениях его: а штаб-лекарь коллежский советник Элькан, с пятницы той недели имея в ежедневном наблюдении сего арестанта, донес мне сего дня, что Батеньков показываемым сумасшествием желает закрыть намерение свое лишить себя жизни истощением сил от неупотребления никакой пищи и питья. По сему донесению,-- продолжает Сукин,-- я был в Алексеевском равелине у арестанта Батенькова и при кротком разговоре о непринятии никакой пищи слышал говоренные им в исступлении слова, показывающие человека, в уме помешанного (если только произнесены оные были непритворно; ибо при первоначальном с ним разговоре он никакого исступления не показывал). Я намерен был лично изъяснить все сие при свидании с Вашим Превосходительством сего дня во дворце, но как за сильной головной болью я не мог иметь щастия быть там у стола {26-го числа был второй день Пасхи, пришедшейся на день Благовещения.}; а полагая нужным, на случай доклада Государю Императору, довести все оное до Вашего, Милостивый Государь, сведения, препровождаю при сем и поданной мне сего дня от штаб-лекаря Элькана рапорт.
С совершенным почтением и пр.
А. Сукин

В конце письма сделана такая любопытная собственноручная приписка генерала:
"...сей час донес мне плац-адъютант Трусов 1-й, что Батеньков по убеждению его начал уже пить чай.-- 10-й час вечера".
Приводим полностью и рапорт лекаря Элькана {Густав Ильич Элькан; он и в 1837 г. служил врачом при Петропавловской крепости.}, написанный в нарочито туманных выражениях, эзоповским языком,-- очевидно, из осторожности; он намекает даже на симулянтство Батенькова, к которому он прибег будто бы для того, чтобы скрыть (от кого?) намерение покончить с собой голодом.

Подан 26 марта.
Секретно.

Господину генералу от инфантерии, генерал-адъютанту,
Санкт-Петербургской крепости коменданту и кавалеру
штаб-лекаря коллежского советника Элькана

РАПОРТ

Прежде возвращения Вашего Высокопревосходительства в Санкт-Петербург я имел уже наблюдение над душевным состоянием содержащегося в Алексеевском равелине, в No 5-м, арестанта и о всем том, что мною замечено в сем арестанте, имею честь донести, что и во время содержания его в здешней крепости в 1826 г. я несколько раз при пользовании его в разных болезнях имел случай заметить, что он намеревался производить пред начальством о себе мнение, будто он теряет или потерял свой рассудок. Сие обстоятельство и ныне склоняет меня к мнению помешательство его признавать добровольно произведенным, чтобы скрывать намерение свое к лишению себя жизни от совершенного неупотребления пищи и питья; но так как всякое намерение лишить себя жизни некоторым образом происходит от расслабления или помешательства в рассудке, то по сей причине должно признать и оного арестанта не в совершенном уме; дальнейшее же продолжение воздерживать себя от всякой питательности и сна истребит непременно телесные его силы, рассудок приведет более в ослабление и, наконец, сделает его совершенно безумным. Касательно мер врачебных, то он как от употребления всякой пищи и питья, равно и от всякого рода пользования решительно отказался.
Штаб-лекарь коллежский советник Элькан

No 15
26 марта 1828 года.

Итак, в 10-м часу вечера 26 марта 1828 г., в Светлый понедельник, Батеньков прекратил голодовку и снова вошел в какую-то жизненную колею, продолжая свое существование заживо погребенного, отвыкая от звуков человеческой речи и сам постепенно теряя способность говорить. Архивное о нем дело -- немой свидетель этого немого страдания: на листе 3-м "дела" находится вышеприведенный рапорт лекаря Элькана от 26 марта 1828 г., а на следующем листе -- 4-м -- письмо Сукина от 26 января 1835 г. Таким образом, 6 лет 10 месяцев протекли в молчаливом сидении в каменном мешке, без единого повода со стороны заключенного к воспоминанию о нем, безымянном секретном арестанте каземата No 5! {Лишь в конце февраля 1829 г. ему было объявлено о том, что должные ему А. Зеленцовым 290 р. асс[игнациями] взысканы в его пользу и переданы смотрителю Алексеевского равелина (см. выше).}
К весне 1832 г. относится любопытное,-- не нашедшее отражения в "деле" Батенькова и оставшееся ему неизвестным, -- вступление в его судьбу его товарища по несчастию -- декабриста Александра Осиповича Корниловича, сидевшего также в Петропавловской крепости. Вот что писал он Бенкендорфу 31 мая из своего каземата {См.: Щеголев П. Е. Благоразумные советы из крепости.-- Современник, 1913, кн. 3, с. 290--291 [а также настоящее издание].}: "Ваше Высокопревосходительство, Милостивый Государь! Прибегаю к Вам с просьбой весьма нескромной. Но чистому все чисто, говорит св. апостол Павел; а посему, надеюсь, будете снисходительны к моей смелости, если и найдете ее неуместной. В Чите сказывали мне товарищи, содержавшиеся в Свеаборге, что вместе с ними заключен был Батеньков, которого повезли в Петербург, и что он не раз подвергался там припадкам белой горячки -- болезни, к которой и прежде оказывал предрасположение. Здесь слышу,-- когда днем, когда ночью,-- пронзительные, раздирающие душу вопли и, узнав по голосу, чьи они, заключаю, что он содержится обок меня и нередко мучится недугом. Эта болезнь душевная, которой едва ли пособят средства физические. Мы были хорошо знакомы, когда ни я, ни он, вероятно, не имели еще понятия о тайных обществах; и надеюсь, что мне удастся, бывая с ним вместе и доставив ему развлечения, облегчить его страдания. Посему покорнейше прошу Вас, благоволите исходатайствовать мне Высочайшее дозволение с ним видеться.
Верьте, Ваше Высокопревосходительство, что, пишучи сие, имею в виду не себя: ибо доволен своим положением и не умею высказать своей признательности за оказываемое мне снисхождение, притом не большая радость видеть в состоянии болезненном человека, которого я знал в положении цветущем. Руководствуюсь единственно надеждой доставить облегчение существу, коего надобно послушать, чтоб составить себе понятие о его страданиях. Догадываюсь,-- спросить об этом не смел у людей, с которыми весь разговор мой заключается в ответах на вопросы о здоровье,-- догадываюсь, что он содержится в одном коридоре со мной, от моей через одну или две комнаты. Свидания наши не выйдут из стен равелина; и, кажется, нет неудобства, почему бы нам, всегда бывающим на виду, не быть на несколько часов в день запертыми вместе или не встречаться в саду, огражденном со всех сторон стенами. Впрочем, если б что и могло от сего выйти, к чему, однако ж, не предвижу возможности, то четыре с лишком года, в которые я не только словом или делом, но даже видом не давал повода к неудовольствию окружающим меня лицам, да послужат мне порукой, что не употреблю во зло сей новой милости".
"Чисто человеческое чувство диктовало это письмо Корниловича, -- говорит П. Е. Щеголев,-- но Бенкендорф и Николай Павлович не могли не увидеть тут важного нарушения тюремной дисциплины". Голос Корниловича оказался "гласом вопиющего в пустыне", а бедный "одичалый" узник -- Батеньков остался без товарищеского утешения и без утешающих душевные муки бесед со старым знакомым {П. Е. Щеголев предполагает, однако, что просьба Корниловича была исполнена, хотя и говорит, что в его распоряжении не было о том сведений.}.
Между тем что в эти долгие годы чувствовал и переживал Батеньков, какая работа мысли шла в нем? Что делал он в эти бесконечные дни, месяцы, годы? Он уже не задавался, как в Свартгольме в мае 1827 г., вопросами:

Скажите: светит ли луна?
И есть ли птички хоть на воле?
И дышут ли зефиры в поле?
По старому ль цветет весна?
Ужели люди веселятся?
Ужели их, их не страшит?
Друг другу смеет поверяться
И думает, и говорит?
Не верю...

Но, как и тогда, он обращался к властителям:

Вкушайте, сильные, покой,
Готовьте новые мученья!
Вы не удушите тюрьмой
Надежды сладкой воскресенья.
Бессмертие! В тебе одном
Одна несчастному отрада,
Покой -- в забвенье гробовом,
Во уповании -- награда!
Здесь все, как сон, пройдет. Пождем --
Призывный голос навевает.
Мы терпим, бремя мук несем,
Жизнь тихо теплится -- но тает*.

{Из стихотворения Батенькова "Одичалый".-- Рус. стар., 1889, т. 63, с 323--327.}
В душе Батенькова за это время произошел между тем перелом -- он привел себя к убеждению, что он должен отрешиться от мира, "прекратить все связи с людьми". В позднейшей записке своей он так описывал -- анализируя с удивительной отчетливостью -- тот перелом, который он ощущал в себе "с ноября 1827 до 1846 года", когда ему "было откровение, Слово Божие", но, прибавляет он ниже, "это слово, как и ожидать надобно было, не было ни принято, ни уважено. Оно произвело некоторое слабое сочувствие в высшем слое властей, к которому прямо и относилось, но главное почтено сумасшествием и преступным покушением беспокойного ума". "Следующим образом,-- продолжает Батеньков,-- Слово было принято. В ноябре месяце 1827 года я стал чувствовать сильный пиитический восторг, неколебимую веру Богу, стал выражать мысли обыкновенным размером стихов и ясно чувствовал, что это действие в душе высшей силы. Значение этого вдохновения... огонь. В генваре или феврале 1828 года последовало действительное наитие духа {Теперь мы видим, что это было время, когда в Батенькове назревала мысль о совершенном воздержании от пищи и питья.}. Казалось, весь покой, в котором я находился, наполнился волнующимся пламенем, столько же видимым, сколько и понятным. Само собою разумеется, что пламя не могло сжигать, было невещественное, и я разумел это. Разумел также, что со мною происходит то самое, что происходило с пророками в день Пятидесятницы. С этого времени слагал уже я стихи чрезвычайно сильные и умные. В них развивалась наиболее свобода веры, мысли и гражданского быта, стремление ко слиянию добра и зла в идее жизни. Множество предстало сомнений. Разум не мог отказаться от критического направления. Жизнь моя естественно стала быть строгою, и я приспособился к моему положению".
"На Страстной неделе 1828 года произошло новое потрясение души {Мы видели, что тревожная бумага Сукина о том, что стражи Батенькова почувствовали необходимость для него "христианского утешения", была написана в Страстную субботу 1828 г., а в 1-й день Пасхи он уже не принимал пищи и питья.}, но я приметил самый переход, в котором стал слышать голос. С этого дня я не имел уже воли и должен был беспрекословно следовать всякому повелению, в котором не замечал еще противоречия, и покоряться влечению силы, далеко превосходившей естественное состояние.
Так наконец среди ночи стало мне ясно, как главное в учении христианском,-- крест и воскресение. Не знаю уже, как я вообразил, что крест всякому необходим и должен состоять в ощущении духа. Ужасно было страдание этой ночи; мне казалось, что если усну, то и погибну со всеми последствиями Ада {Вот почему Батеньков "лишился вовсе сна", как доносил Сукин в то время (см. выше, с. 88). Известно, что еще в детстве Батеньков отличался крайней религиозной впечатлительностью и даже пытался подвижничать (см.: Рус. стар., 1889, т. 63, с. 303).}. Гортань моя исполнилась желчной горести, но к рассвету пролился в душу мою чистый свет и на место горечи прямо в чувство влилось зримое умом чувство новой жизни, которое я и назвал живой водою. Голос между тем дал мне заповедь: для сохранения этой жизни не пить тленной воды. Огонь вдохновения, заменившись светом, тогда же и прекратился".
"В день Пасхи, а может быть (чего нельзя помнить), в другой день Светлой недели, восторг достиг своей высшей степени. Я почувствовал себя Творцом, равным Богу, и вместе с Богом решился разрушить мир и пересоздать.
По окончании этого восторга первый возврат обыкновенного разума с отсутствием чрезвычайной силы привел меня в крайний ужас. Я не мог исчислить всех последствий сделанного преступления и поспешил пить обыкновенную воду, как средство избавиться от наваждения и от действительного сумасшествия, слишком возможного в совершенном удалении от людей, в лишении с ними связи, строго пресеченной надолго и надолго {Итак, Батеньков и впоследствии, будучи уже здоровым, не считал тогдашнего своего состояния -- состоянием сумасшествия!}.
"В этом состоянии возвратился говорящий мне голос и стал строго судить и осуждать меня. Поступал строго и жестоко. "В прах!" -- вопиял он -- и я должен был броситься на землю и разбиться. Целую ночь не мог я различить, умер я или жив; голос уверял, что возвращен только для покаяния. Он поставил меня на колени на непрерывную молитву перед образом Троицы и мучил, повелевал и отменял свои повеления и изъяснения".
"Так простоял я на коленях целый месяц. Не знаю уже как, но стража совсем ничего не примечала; но действия ее также были необыкновенны, и я назвал это состоянием безбрежия, ибо также точно полно и ясно, как видят обыкновенно в физическом мире, я точно, полно и ясно видел, что это действие Божие, и поелику оно в пределах, то и понял, что пристойно называть все это действие Ангелом".
"Видя несообразность с разумом такой жестокости, я решился не повиноваться Ангелу и оставил молитву, устремясь всеми силами к обыкновенной жизни. Между тем понятие светлело и светлело, хотя голос ничему не наставлял, но я знал уже, что на языке слово [и] оно ключ принятию высшего [служит], слово и прямо ум может руководствовать. Голос тем лжет [?], что играет употребляемыми в языке фразами, слабым напутствием грамматики и отсутствием в науке понятия Божия бытия" {Русские пропилеи, с. 32--35, Ср. там же, с. 101 и след.,-- описание происшедшего в Батенькове душевного перелома.}.
Итак, все двадцать лет заключения длился в Батенькове этот процесс "откровения"!

* * *


Мы сказали выше, что за период времени от конца марта 1828 г. до конца января 1835 года у нас нет никаких данных, чтобы судить о том, что делалось с Батеньковым, кроме только что приведенного повествования его самого о тех переживаниях, которые он испытывал, и свидетельства А. О. Корниловича от 1832 г. Зато от января и февраля 1835 года "дело" сохранило целый ряд документов, которые дают возможность заглянуть в жуткую обстановку каземата No 5 и посмотреть, что делал в нем узник: он не бездействовал -- его мысль напряженно работала, и, по-видимому, именно в это время он был обуреваем желанием разрушить мир и пересоздать его...
Вот что писал А. Я. Сукин графу Бенкендорфу (все письмо писано собственноручно):

Секретно.

Милостивый Государь
граф Александр Христофорович!

Смотритель Алексеевского равелина капитан Яблонский представил мне от содержащегося в сем равелине государственного преступника Батенькова пакет _н_а_ _В_ы_с_о_ч_а_й_ш_е_е_ _и_м_я_ _Е_г_о_ _И_м_п_е_р_а_т_о_р_с_к_о_м_у_ _В_е_л_и_ч_е_с_т_в_у_ в собственные руки; но как известно мне, что Батеньков бывает иногда по нескольку дней в расстройстве ума; для того и не представил я сего пакета при всеподданнейшем рапорте моем _Г_о_с_у_д_а_р_ю_ _И_м_п_е_р_а_т_о_р_у, а неизлишним считаю, не открывая оной, препроводить при сем к Вашему Сиятельству на Ваше, Милостивый Государь, рассмотрение и для представления _Е_г_о_ _В_е_л_и_ч_е_с_т_в_у_ письма Батенькова, если изволите найти оное заслуживающим того.
С совершенным почтением и таковою же преданностью имею честь быть
Вашего Сиятельства
покорнейший слуга
А. Сукин

No12
В С.-Петербургской крепости
26 генваря 1835
Его Сиятельству
графу Бенкендорфу.

Что же было в пакете Батенькова? Прежде всего -- обращение к Николаю {Писано на бумаге с водяным знаком 1833 г.}:

Постучимся еще -- не отворят ли.
Вить я Столько-то есм,
Что могу каждый день пить и есть, Даже икру --
Могу пламенно любить: невесту и Деву.
Будь же ты Благороден, Богат, сколько Ты ни есь;
Но возврати мне Свободу поведать людям Вседневные мне Божий Благодеяния.
Ежели и дошел ко мне луч, передвигающий из Солдатской школы {Батеньков учился в Тобольской военно-сиротской школе, мало отличавшейся от школы солдатской.} над Дворцесоседственные ваши Лицеи {Царскосельский лицей, как известно, помещен был во флигеле Царскосельского дворца.}, все, кажется, не надлежало бы Тебе убить меня.
Доколе же будешь томить чувством Единой Твоей не правды.
И паки прошу:
Уготованное в простоте моей Вашему Императорскому Величеству Слово удостоить Высочайшего смотрения.

Затем в "деле" следуют несколько листов грубой синей бумаги (с водяным знаком 1832 г.), на которых находятся следующие рассуждения, совсем уже безумные, в коих какая-то мысль, какое-то сознание только слабо брезжут:

Как стоит сия необъятная громада, вмещающая в себе миллионы лиц, племена и языки -- Царством именуемая.
Что каждый человек в сравнении с нею!
Он беспомощен поколебать ее, ни исправить, не успокоить.
Бог, Существо вечное, и яко Единый Сущий, непостижимое и недоступное, произвел ее, содержит и вращает.
Нет другой Воли и быть не может.
Такая ли слабая тварь, как человек, может иметь Самостоятельную Волю?
Сего Бога мысли прокаляются жизнью народов. Но кто уразумел их и постигнул.
Мнить, что действие Его может быть предусмотрено и отвращено -- суетно.
Где древняя политика мудрых? Не стало Египта, не стало Рима. Цыганы да Тальянцы шатаются, как тени, во свидетельство и обличение тщеты ее.
Но сей Бог, как открывает святая наша Вера, столько благ и человеколюбив, что благоволил быть издревле в общении с людьми.
Он давал Тиру и Ниневии просвещенных Сиянием своим Послов от себя и блюстителей.
Помазывал Пророков Израиля.
Послал в мир Единородного Сына Своего.
Исполнил Духом Святым Его Апостолов.
И так довел до человека Слово жизни, ведение правды и истины.
На сих столпах созидать советует.
Как это было?-- Он брал Себе всю Волю у человека и заменял ее в нем Своею Волею, просветлил мысль, слово, разум, воображение, память, взор и слух, выведя из всех переделов и поставив в подобие вечного своего Бытия.
Что видимо из вне?
Люди обыкновенно не понимали и не веровали.
Не понимали, что это точно то же самое, чего они алкают и чем они наслаждаются, в состоянии безмерно благом и совершенно светлом.
Что глаголы сих людей, по верности Божества Слову, суть то самое, что все мучители чтут под именем Высокого и Граций.
Направляют Дух к пользе прочной и истинной, к Царству совершенному и неразрушимому, во всяком терпении и снисхождении.
Что их грубое и дерзновенное надлежало бы слушать, а не судить мертвыми буквами.
Что никто не может принять их слова и последовать им, кому не дано от Бога.
Кто чужд простого чувства правды и истины.
Им не веровали. Это уже и понимать трудно. Можно ли солгать: Бог говорил со мной.
Кто осмелится притвориться даже простым Царем.
Кто осмелится назвать себя ученым, не быв ученым.
Особливо теперь, когда Европа зорка и не совсем без света.
И я не понимаю, почему мне не верят.
Страшусь даже.
Нельзя представить ниже чувства, как не верить. Солгать что-то лучше.
Не простится человеку тому, говорит Иисус. Вот как Он это чувствовал.
Царю не верить -- Это что-то чудовищное!
Дай тут же знамение --
Да на что знамение. Ум ли тут. Свет ли тут. Опять страх, опять поклонение человека человеку.
Тут опять, чтоб сохранить разум, может Бог поглядеть на Царя. Требуют ли от него: дай сей час:
Вечное вечно.
Человек Божий весь внутрь себя. Лицо Его обращено к Свету, явно ему сияющему, и ухо к Слову, явно с ним беседующему. Но он зрит соотношение; чрез даль бесконечную.
Он есть. В нем Слово. Как искра в булыжнике.
Выкресанная {От слова "кресало",-- коим из кремня высекают искры. Б. М.} волею воспалится, произведет в нем пожар и даст ответ на вопросы. Всегда деятельная и парящая, не почиет прежде, нежели создаст новое:
Как это можно восхитить самозванством?
И сих-то убивали. Задушали тюрьмою.
Если б, например, Апостол Павел не был убит и отвергнут. Он был в Небе, был в Раю. Знал, как язык человеческий расплавляется в Слово, и одними названиями мест мог бы нынешний Царский Свет вознести до ненависти слепоты.
-- -- --


Вслед за этим рассуждением-бредом находим проект указа или рескрипта преосвященному архиерею об образовании Комитета для выслушания "Слова" от Батенькова:

ПРЕОСВЯЩЕННОМУ N. N.


Настоит надобность, дабы избрали Вы Священника, простого, простодушного бельца, ученого, добрых нравов.
К Вам, по повелению моему, присовокуплены будут чиновники:
Один от Департамента Иностранных Дел.
Один от Двора нашего.
Один от Воинских, бывший в действительной битве
и от Академии Художеств один.
Комендант С.-Петербургской Крепости доведет Вас к человеку, у коего есть писанное к Нам Слово, во имя Божие.
Поручаю Вам принять сие Слово, рассмотреть, сличить с писанием. И представить мне в то время, когда сей Комитет из Вас составленный, в докладе по Общей форме, назвать Дверию приимите изящным.
Дань и проч.

Потом -- опять рассуждение, в котором мы подчеркнули некоторые места, имеющие какую-то реальную подкладку:

Что такое Пророк?
Человек, которому Бог давал Слово.
Станем говорить просто как было.
Вот одно дано Слово: Камень. Да уж действительно камень. Оно и оставалось, как младенец во чреве жены.
К сему слову все прочие слова и слышны. По их сочетаниям и размеру.
А поелику человек видит и слышит Словом: то и становились ясными все события жизни.
К сему же Слову уже слышно.
Из вне что говорят и думают или что где происходит. Внутрь -- Глас Божий.
Высший Степень сего небесного дара есть Слово творящее.
Оно-то и есть то самое: никто же взыде на Небо.
С сим Словом нисходит на человека Воля.
Он может уже события переставить и вновь творить.
Себя самого может возносить и пресуществлять.
Изменять глаголемое Слово.
Отсюда проистекли все фразы, тропы и фигуры.
Когда я поравнялся с Гомером {В своей записке, писанной после 1848 г. и опубликованной М. О. Гершензоном, Батеньков, как мы видели, утверждает, что "в генваре или феврале 1828 года последовало действительное наитие духа... С этого времени слагал уже я стихи чрезвычайно сильные и умные. В них развивалась наиболее свобода веры, мысли и гражданского быта; стремление ко слиянию добра и зла в идее жизни" (Русские пропилеи, т. 2, с. 33).}, тогда стало раскрываться, что такое вознести народ.
Когда я поравнялся с Рафаэлем, узнал, что такое быть. Созидал Себя и Слово, они могли переставать быть и умирать.
По сему Слово их широко, трудно в чтении, но на каждом их умирали есть нечто и возвратить силу.
По сему глаголы их и называются животными.
Когда Бог осиявает, тогда все Слово уже ново. Рождается голос.
И раскрывается умный, неистощимый океан.
Здесь все любовь. Тут ли помышлять препинать Царей.
Но не верить Пророку опасно.
Ревнитель Илия словом истребил дом Царский, и слушай, как доселе он славен в народе.
Надобно же его превысить.
Предтеча Иоанн был столько добр, что в Тюрьме Царем убитый, не хотел сказать Слово во зло.
Его ученики, известные Масоны, доселе не сделали никакого зла.
Но их гонит тьма {Батеньков был масоном, вступив в Томскую ложу "Восточного Светила" (1813) и в Петербургскую -- "Избранного Михаила". Масонство сыграло, по его словам, важное значение в его личной жизни: "Пробыв 20 лет в секретном заключении, не имея ни денег, ни живой беседы, чего никто в наше время не мог перенести, не лишась жизни или, по крайней мере, разума, я не имел никакой помощи в жестоких душевных страданиях, пока не отрекся от всего внешнего и не обратился внутрь самого себя. Тогда воспользовался методом масонов к обозрению и устройству представшего мне нового мира. Таким образом укрепил себя и пережил многократные нападения смерти и погибели" (А. Н. Пыпин. Русское масонство. XVIII и первая четверть XIX в. Редакция и примечания Г. В. Вернадского, Пг., 1916, с. 468; здесь, на с. 461--468, напечатано письмо Батенькова к С. В. Ешевскому из Калуги от 20 мая 1863 г. и записка его о старом масонстве).-- Иоанн Креститель считается покровителем масонов. Намекая на преследования масонов, Батеньков вспоминает, вероятно, указ 1822 г. о закрытии лож в России.}.
Власти, погрязшие в сомнениях и подозрениях, не слышат.
Судя людей по внешнему дел их, они оставляют за собою целые громады или необнятые.
И по тому доселе прекрасно с ними говорить во зло.
На этом бы и остановиться.
Брат Бейрон для этого и был послан.
Когда уйдем далеко, драгоценен будет сей слух.
Стать бы Словом теперь прямо к разрушению России.
И утопить оборотной шх#р ее,
На тысячу лет вперед, под осияние Бога Сил.
Для сего бы надобно (только и надобно) освободить Царя и возвысить в чувстве Лез-Маиесте {Т. е. оскорбления Величества. Б. М.}
Государь, ты дурак -- и тут уж кнут. Что это, что это, что это --
Ну если ни запятая, ни двоеточие, ни точка сих слов не разлучают.
Вели разлучить их жизнию.
Половину отдай в рабочие, назови хоть крючок какой; и другую отдай пажам либо фрейлинам.
Да и слушай пока Царствуешь.
Тако глаголет Господь.
Чтоб быть такому царству, как Россия, надобно действительно дойти туда, что быть ему нельзя.
Надобно лицом встретить Смерть Царства.
Ему и теперь быть нельзя, да ето ничево.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Надобно, чтоб на сердца стену можно было уронить.
Вот то-то оно, оно, оно, оно --
Чтоб каждый брак юноши и девы искал осенения в Венце твоем.
Чтоб длинные, вечерние тени Твоих чертогов были верные часы,
Когда перо потрясется, и Нарышкин --
Или падет Царский Слух венчанного чела --
Когда угол ты сделаешь --
Полу на полу заложишь --
Совьешь в голове рогами до десятка лет Твоей жизни и чревом Царицы к стене --
и через струйку над стулом встретишь свое неделать --
Тогда возложат на Олтарь Твой тельцы.
Ссуди мне, пожалуйста, рублей до пяти. Тяжело все одну кашу.
Отдам -- когда разбогатею.
Упорный, ищешь склон во зло сломить.
Обозрись. Не трепещит ли кровать под Тобою и продходящий по стогнам не играет ли в ровень с высоким Дворцом твоим,
Когда луч ока твоего всю широту окна измеряет.
И отторженный ответствует тяжелому хвосту.
Обращаю впротив и вспять к игривым пестротам Горностая.
Honny soit, qui mal y pense --
Das hatte ich für--7
Я дважды был в Полюсе.
Как?
Силою чувств.
Как?
Ну. Ты понимаешь, помнишь, воображаешь Полюс. И так он в тебе.
Осияй же светом.
Будь: я свержен с престола, я во Аде на тысячу лет. Ну и минуешь льды, остановившие Паррия.
Я приминул тут к Слову: непробудно.
Да. Вить дважды я был --
Ето слово у того самого Полюса, о котором сказал мне в первый раз Титулярный Советник Лафинов.
Другое-то вот что: день и ночь.
А как было?-- плоты гонять.
Тут и уснешь пожалуй -- Вить ты не умеешь читать Доносы.
Я пишу к Тебе -- потому что точно люблю.
Алмаз твоего Скиптра -- пустое. Жизнь Твоего Народа.
Мне бы тебя хоть одиножды убить.
Тогда бы я прах Твой и рассеял.
А чем?-- и подумать нельзя; так мудрено.
Надобно точно знать, на что ты глядел тогда, когда Бог назначил Тебе умереть.
Невероятно, чтоб Пестель знал ето.
Доселе только и открыто --
А я знаю, что ето широко.
До селе не с кем и подумать, о Цареубийстве.
Как бы нам, как бы нам, как бы нам.
В боге всегда ищи зачинщика.
и _с_о_з_л_о_у_м_ы_ш_л_е_н_н_и_к_а.
Ежели позвать Тебя на трубку табаку; то пожалуй и не помиримся.
Тогда возложат на Олтарь Твой тельцы.
Смотри же не отстань. Видишь уже где Тайное Общество.
Им легко. У них нет ни тюрьмы, ни
А забота каждый день -- о хлебе и о сапогах. Ето не шутка.
Разве подписками -- то ты их уничтожил.
Да вить их много -- -- -- ето -- да слов-то Ты так не говоришь.
(Поверь, Николай Павлович, по ниточке уж разобрали Тебя) {Зачеркнуто.}.
(И ежели не убьют -- трудно Тебе будет) {То же.}.
Почему ты думаешь, что Глаз вернее Ума.
В России сколько Глаз, столько и Ум.
Заставь работать весь Петербург -- не сроют ли Пулкову Гору. Но ето не едино и не вдруг и потому не столько сильно как слово.
Могу убо и я из тюрьмы моей переставить Пулкову Гору.
Вот и переставил -- слушай.
Как же не могу сладить и Стратановичевы -- -- --
Смотритель не ждет. Поневоле перестаю {Это все написано на одном листе бумаги, вшитом в "дело" неправильно; мы воспроизводим здесь записку так, как следовало ее подшить: сперва л. 9--9 об., а потом -- 8--8 об.}.

* * *


Отправив свой пакет на имя государя и не получая ответа на него, Батеньков не успокаивался; 19 февраля 1835 г. Сукин писал Бенкендорфу секретное письмо (No 22), в котором сообщал своему шефу: "Смотритель Алексеевского равелина капитан Яблонский представил мне пакет на Высочайшее имя Государя Императора от содержащегося в том равелине арестанта Батенькова {Письмо писано писарем, имя же Батенькова вписано после -- рукою самого Сукина.}, которой, отдавая пакет смотрителю, сказал, что сие написал он в дополнение к последнему письму его, отправленному на Высочайшее имя Его Императорского Величества. Вследствие личного вчерашний день объяснения моего об оном Вашему Сиятельству, пакет сей при сем к вам, М. Г., препровождая, имею честь быть" и т. д.
В этом, втором, пакете было две записки Батенькова, из коих на первой сделаны следующие пометки рукою управляющего III Отделением А. Н. Мордвинова: карандашом -- "Это принадлежит к отношению коменданта Сукина с препревождением бумаг Батенькова" и "Убрать" и чернилами: "Доложено Государю". Обе записки писаны чрезвычайно нервным, торопливым почерком, видимо, в большом душевном волнении. Приведем начало первой, наиболее страшной по бессмыслице записки, из которого будет вполне ясно, что это -- бред сумасшедшего:

Вот посылаю Тебе Лекарство
Не ищи в Старом Уложении.

§ . Лез Маяста --
Вот какой ето род дел:
1) Превысить Царя Словом и делом.
2) Похитить Тайну Царского Часа.
3) Вступить с Царем в родство по крови и телу.
4) Стать в Угроз Царю.
5) Принять Слово другови Царя.
6) Оставить Царское Слово в бездействии.
7) Сказать Царю Слово на всегда незабвенное.
8) Открыть тайну Царского ложа.

§ . Дела начинаются там, когда по сошествии Духа Святого человек в Слове о событиях минувшей Его жизни, прямо-ли сводимых к настоящему дню, или чрез протав к примете творящего Слова, дошедшей памятью порока или действительной смерти, остановится честолюбием и чувством высокого {Сюда отнесена выноска на поле: Праведного, святого, остановится.} на мысли, к вышеозначенному роду дел принадлежащей и на деле преступит закон./либо и не преступит закона.

§ . Человек сей, по первому его о том признанию, должен быть немедленно Арестован и представлен Императорскому Величеству, со всеми Его бумагами.
§ . Если он был член Тайного Общества -- да отречется.
§ . Если он принадлежал Тайному Обществу и во внутреннем чувстве не далее каменной головы, а глазом, разум, не разумеет растирать,-- тогда давать ему при Аресте Слово, к произнесению пред Императорским Величеством.
§ . Если же пред тем прикосновен был к делам сего рода. Тогда в одну сторону когда к чувству прикосновения ум за разум заходится, то продолжать дело до толе пока п. . . . . {Неприличное слово.} / еще не произнесено станет {Здесь выноска на поле: "в Уголовных делах ето иначе".} лезвеем.
Когда в другую сторону прикосновенный остается полоумным, тогда до проявления ему голоса во сне пресечь общение внешней жизни. Пока примет огненной язык или вдохновение Оды.
Вот ето я смотрю со стороны уголовной. В Политическом свете
Одно Целым / смерть Словом во глубине.
Таково же и фальшивые Ассигнации.
Оне должны указать степень, сколько просветить народ.

Я все еще на тебя сержусь --
Ето вить опять надо будет --
Вить все Ум.
Как бы нам с тобой уладиться.........
..........Надобно иметь Царские чувства --

-- -- --


Как послать в каторжную работу человека, который писал законы.
Ето гроб себе рыть.-- Да кто тебя знает, что ты делал.
Вот переход к политике -- Смотри как на царя.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И так далее -- на четырех страницах; выпишем еще самый конец записки, не удерживая красных строк, а отмечая их чертою:
"...Бентам ето слышал.-- Да вот что. Главное. Надобно Слово.-- Дотоле Лез Маясте глядит в раздвоенную красоту честолюбия.-- Но понеже я есм: то и не перестану свидетельствовать.-- Да. Учреждение Императорской фамилии. Слово то у Вас.-- Но едва ли не войдет три или четыре.-- Вот слушая ето к Моисееву закону и выходит такое, как Бентам либо Магницкий.-- Вить ето может быть и бурлак на Волге. Потому на дела и нечево смотреть.-- А там просияли уж дела.-- Сами можем творить Ро-беспиеров.-- Что с Тобой делать. У Тебя только и есть, что убить.-- Оно растворяется в Идеале вечной муки. Смотри как повесили, зуб за зуб и проч." --...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Во второй записке, от февраля 1835 года, среди непонятного бреда -- упоминания о столь близком Батенькову Сперанском:
Царской Дом.
Что ето такое и на что ето?
Да. Там должна быть Пора Царства./Пора
Вот мы в узле, разорвавшем Римскую Империю.
Что же слышно? --
Тут надо чувства --
Тут -- Выше, Светлее, Смиреннее, Многолюбивее, Многолюбезнее, чем был Константин,
Великий, Равно-Апостольный.
Вот говорят -- отдать до половины Царства.
Шесть миллионов хозяев и миллион Солдат. 6:1. Да и правление еще и Царский дом, ето и двадцать лет не устоит.
Ежели не число, а Слово держит уже,
Тогда все надо искать в Слове.
Сперанский. Да. Сперанский. Вить.
Не захочет же он быть похитителем.
Если б обладая полуцарством {В бытность сибирским генерал-губернатором?} с войсками вошел в Петербург и во дворец. То и тогда в ноги поклонился, яко Старейшему и Государю своему.
И Муравьеву велено было поклониться.
Вот то-то.
Он тех чувств не знает, и там никто не знает его чувств.
Его-то Свет.
Уж не плошки ли зажжены.
Дальше. Мы уж знаем. У Хивинского Хана еще яснее.
Ты думаешь легко учить Царей.
Надобно, чтоб кровать вертелась над тобой; когда пошлю ноту. А в лицо говорить стану -- ето громы.
Ваше Величество. Ваше Величество.
Ну и спустят, как кораблик.
Вот тут, возле меня, человек, в коем проявился уже Дух.
Надобно бы взять во дворец и смотреть! Вот какое оно.
Дух-то. А тут. Молчи. Связать его..."

И дальше все в том же роде. Приведем лишь самый конец, достойный вопля Поприщина:

"...Милой бесчастной -- Доколе ты будешь страдать.-- Как могло быть, что на двадесятом годе твоей жизни -- Не нашлось от Солдата до Царя -- Кто бы тебя понял".

Любопытно, что вышеприведенное место с упоминанием о Сперанском отчеркнуто по полю карандашом,-- вероятно, тем же Мордвиновым.

* * *


За этими записками Батенькова в деле о нем снова жуткое молчание на протяжении... десяти лет! Узник снова забыт, он сам не подает о себе признаков жизни -- молчит, но еще живет и мыслит. Вот что сообщал 14 января 1845 года секретным рапортом за No 8 на имя вновь назначенного шефа жандармов генерал-адъютанта графа-Алексея Федоровича Орлова комендант С.-Петербургской крепости генерал от инфантерии Иван Никитич Скобелев (известный писатель-инвалид, "отец и командир", как он любил называть своих начальников и самого себя) {Дед знаменитого "белого генерала" М. Д. Скобелева, известный своим доносом на юного Пушкина. О нем см. очерк И. А. Кубасова "И. Н. Скобелев" в "Рус. ст[арине]", 1900, No2 и 3 и отд. отт. Он был назначен комендантом крепости 8 июня 1839 г., после чего, очевидно, и познакомился с Батеньковым, если не знал его раньше.}. "Имея честь покорнейше представить в оригинале записку из равелина No 5-го, докладывая при том: что Журнал христианского чтения постоянно выписывается и что Библия на всех возможных языках ему вручена, чем единственно ограничивается власть моя и моих предместников. И потому просьба его повергается в рассмотрение и разрешение Вашего Сиятельства".
Орлов или докладывавший ему чиновник сделали на рапорте этом резолюцию: "записку", которая находится тут же. Записка самого Батенькова, писанная им собственноручно -- твердым, спокойным почерком,-- обращена к И. Н. Скобелеву и составлена в следующих выражениях:

12 Января 1845.
В продолжении нескольких лет выписывался здесь журнал для чтения, и по временам покупаемы были и другие книги.
Сему небогатому средству помогали иногда Гг. Коменданты и Плац-Майоры присылкою нескольких собственных книг.
Библию прочитал я уже более ста раз, а также и все книги, какие здесь были, не единожды.
И так терплю в этом нужду.
Для облегчения печальных моих чувств желал бы я переменить чтение.
Посему обращаюсь к Вашему Высокопревосходительству с покорнейшей просьбой: явите добрую волю, разрешив выписать на наступивший 1845 год Журнал: Отечественные Записки с принадлежащей к ним Литературной Газетой.
Вы будете чрезмерно милостивы, ежели прикажете, хотя на первую половину года, присовокупить Газету Русский Инвалид. И желал бы я еще прочитать какой-нибудь Министерский (казенный) журнал. Например Журнал Министерства Внутренних Дел.
Все это не может стоить дороже 50 руб. сер[ебром].
Примите при сем случае уверение в искреннем моем к особе Вашей почтении и любви, и в беспрестанных о вас молитвах Богу.

В составленной Канцелярией III Отделения записке о Батенькове была сделана краткая о нем справка из "Алфавита" декабристов, причем было прибавлено, что "причины, по которым Батеньков не был отправлен в Сибирь и заключен в крепость, 3 Отделению неизвестны", а затем дана выписка из "дела" с упоминанием о намерении Батенькова в 1828 г. голодом и бессонницей лишить себя жизни и о подаче им в 1835 г. пакетов на имя государя с записками "бессвязного и запутанного содержания, обнаруживающими в нем явное помешательство ума"; в заключение было указано, что "не только одного разряда с Батеньковым, но все государственные преступники даже 2 и 1 разрядов находятся на поселении -- одни с 1839, а другие еще с 1835 года".
На соответствующем всеподданнейшем докладе графа А. Ф. Орлова, приобщенном к "делу", рукою его написано: "Высочайше позволяется", а рукою Л. В. Дубельта поставлена дата: "18 янв. 1845 г." Уже на следующий день Скобелев был уведомлен письмом графа Орлова за No 99 о разрешении выписать для Батенькова "Отечественные записки", "Литературную газету" {О чтении в крепости "Литературной газеты" Батеньков вспоминал впоследствии в письме своем к Н. С. Кашкину из Калуги в апреле 1858 г. Оно опубликовано нами в ж[урнале] "Голос минувшего", 1914, No 1, с. 280--282 (со снимком с портрета Батенькова).}, "Русский инвалид" и "Журнал Министерства внутренних дел".
По странной случайности те хранящиеся ныне в Пушкинском доме писания Батенькова, которые в 1889 г. находились в распоряжении "Русской старины" и с которыми так желали ознакомиться П. А. Висковатов и М. О. Гершензон, относятся как раз к январю 1845 года, когда Батеньков писал свою столь правильно и вразумительно составленную просьбу о выписке для него журналов и газет, и продолжаются до октября этого года {Писания эти занимают 4 тетради писчей бумаги, по 12 листов в каждой, и составляют всего 48 (а не 40) листов, мелко исписанных бледными чернилами, с многочисленными позднейшими поправками, приписками и дополнениями.}. Но, ознакомившись с этими писаниями, нельзя прийти к иному заключению, чем то, к которому пришел автор статьи о Батенькове в "Русской старине" 1889 года И. И. Ореус, писавший: "Памятником умственных упражнений Батенькова случайно сохранилась толстая, в 40 писанных листов тетрадь, в которую заносил он мысли или, лучше сказать, обрывки мыслей, накопившихся у него в голове. Предметом рассуждений являются тут вопросы политические, административные, философские... но, увы! ознакомление с этими записками приводит лишь к убеждению, что 20-тилетнее одиночное заключение сделало свое дело, и что стройный ход мозговой работы у несчастного узника иногда прерывался... да и немудрено!" {T. LXIII, авг, с. 329.}
И действительно, это тот же бред сумасшедшего, образцы которого, относящиеся еще к 1835 году, мы привели выше. Таким образом, напрасны обвинения в невежестве, высказанные М. О. Гершензоном по адресу биографа Батенькова, не приведшего этих записей в своей о нем статье, а ограничившегося лишь вышеприведенной их характеристикой. В доказательство приведем несколько выписок. Вот, например, начало 1-й тетради:
Генварь

1845.

К Науке принадлежит:
1. Древние смотрели на это же видимое Небо.
А иначе мыслили.

C другой стороны мыслили. мысль/мыслили . . .
Должно удивляться, как могли они познать Небо.
Всегда подобало быть разуму и по тому всегда была Наука.

Если бы Моисей, вместо писанного закона, который вообще невозможен, постановил, что народу Божию не нужен закон, то мы теперь положительным путем пришли бы к понятию той потребности порядка, которую тщетно силились отвратить
законом.

Древние... делали... вообще худо и для нас бесполезно, часто обременительно (обыкновенно... все... повелевали всем потомкам). Стоят упрека, а в мысли они стояли ближе к истоку (*).
Удивляться должно: Это не то, что им инструментов недоставало. Мы никак бы не могли, по образу жизни нашей, познать это небо, и так они для нас начали.
Трудно за что-нибудь приниматься.
Работать в идеале.
И посылать Дух на дело.
В древних та идея свободно и развивалась, которая была в них.
Им надо было мыслить о Небе... Они все занимались Небом.
Как это мудрено, чтобы выразить, что хочу сказать, надобно бы разделить пополам и на другой половине написать диаметрально противно. Но не выразить момента ./. ./.
Наши мысли преходят в обществе. Мыслью древних Бог занимался. Наша мысль вся лежит на земле.
Около Рождества Христова цикл тот кончен. Она вся стоит еще в Китае и Японии. Уже зрелая и перезрелая.
Новый мир, начиная от Карла-Магна, идет уже от разума.

(* Под именем древних я разумею народы до Рождества Христова. Не люблю называть древними время Римских Императоров. [Примеч. Батенькова])

Далее все в этом же роде; чтение мелко исписанных страниц, порожденных больным мозгом узника, производит невыразимо тяжелое впечатление, перед которым ничто впечатление от записо
Последнее редактирование: 06 фев 2016 07:30 от Super User.
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Батеньков 15 апр 2014 01:13 #4810

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
В надежде радостных свиданий,
Мечты вилися на пути,
А с ними ряд воздушных зданий.
Там друг приветливый манил,
Туда звала семья родная,
Из полной чаши радость пил,
Надежды светлые питая.
Теперь - прости всему навек!
Зачем живу без наслаждений?
Ужель еще я человек?
Нет!.. да! - для чувства лишь мучений!
Во мне ли оттиск божества?
Я ль создан мира господином?
Создатель - благ. Ужель их два?
Могу ль его назваться сыном?
Шмели покоятся в дупле,
Червяк в пыли по воле гнется -
И им не тесно на земле:
Им солнце светит, воздух льется,
Им - все! А мне
Едва во сне
Живая кажется природа...
Ищу в бесчувственной стене
Отзыв подобного мне рода.
2
Вон там туман густой вдали
И буря тучами играет;
Вода одна, и нет земли,
Жизнь томно факел погашает.
Вон там на воздухе висит,
Как страшный остов, камень голый,
И - дик и пуст - шумит, трещит
Вокруг трущобы лес сосновый.
Там серый свет,
Пространства нет,
И время медленно ступает...
Борьбы стихий везде там след...
Природа в сиротстве рыдает...
И там уму
В тюрьме тюрьму
Еще придумалось устроить...
Легко ему
Во мраке - тьму,
В теснине - тесноту удвоить!
Там пушек ряд,
Там их снаряд;
При каждом входе часовые.
Кругом крутят,
Кругом шумят
Морские волны лишь седые.
Куда пойти?
Кому прийти
Сюда без ведома смотрящих?
И как найти
К родным пути,
Где даже нет и приходящих?
Все это там, друзья, для вас -
И редко вам на мысль приходит...
Все это здесь, друзья, для нас:
Здесь взор потухший лишь находит
Пространство в нескольких шагах,
С железом ржавым на дверях,
Соломы сгнившей пук обшитый
И на увлаженных дверях
Следы страданий позабытых.
Живой в гробу,
Кляну судьбу
И день несчастного рожденья!
Страстей борьбу
И жизнь рабу
Зачем вдохнула из презренья?
3
Скажите: светит ли луна?
И есть ли птички хоть на воле?
Им дышат ли зефиры в поле?
По-старому ль цветет весна?
Ужель и люди веселятся?
Ужель не их - их не страшит?
Друг другу смеет поверяться,
И думает, и говорит?
Не верю. Все переменилось:
Земля вращается, стеня,
И солнце красное сокрылось...
Но, может быть, лишь для меня?
4
Вон там весной
Земли пустой
Кусок вода струей отмыла.
Там глушь: полынь и мох густой-
И будет там моя могила!
Ничьей слезой
Прах бедный мой
В гробу гнилом не оросится,
И на покой
Чужой рукой
Ресниц чета соединится.
Не урна скажет, где лежит
Души бессмертной бренна рама;
Не пышный памятник стоит,
Не холм цветистый - влажна яма.
Кто любит, не придет туда;
Родной и друг искать не будет
Ко мне заросшего следа;
Его могильщик позабудет.
Здесь имя - в гробовую тьму...
Добра о нем уже не скажут -
И с удовольствием к нему
Враги одно лишь зло привяжут.
Погибли чувства и дела,
Все доброе мое забыто,
И не осмелится хвала
Мне приписать его открыто.
Довольно раз
К цепям у нас
Себе позволить отвращенье,
Сказать... поднять чело на час -
И расклокочется гоненье...
Кукушка стонет, змей шипит,
Сова качается на ели,
И кожей нетопырь шумит -
Вот песнь кругом сырой постели.
Песок несется, ил трясется,
Выходит пар из мокроты,
И ржавый мох в болоте ткется -
Вот мне приветные цветы!
Придет холодный финн порой -
И в сердце страх один имея,
Смутится самой тишиной
И скажет: "Здесь приют злодея -
Уйдем скорей, уж скоро ночь.
Он чудится и в гробе смутой..."
С колом в руках, в боязни лютой,
Крестясь, пойдет оттоле прочь.
О люди, знаете ль вы сами,
Кто вас любил, кто презирал
И для чего под небесами
Один стоял, другой упал?
Пора придет:
Не лживый свет
Блеснет - все будет обличенье...
Нет! не напрасно дан завет,
Дано святое наставленье,
Что бог-любовь, и вам любить -
Единый к благу путь указан...
И тот, кто вас учил так жить,
Сам был гоним, сам был наказан...
Но чем то сердце будет здесь,
Которое любить умело
И с юных лет уже презрело
Своекорыстие и спесь?
Что будет око прозорливо,
Которое земли покров
Так обымало горделиво
И беги мерило миров?
Что будет череп головной,
Разнообразных дум обитель?..
Земля смешается с землей,
Истлит все время-истребитель!
Но скоро ли? Как для меня
Желателен конец дыханья!
Тлен благотворного огня
Сулит покой, конец страданья!
Но, други, в этот самый час,
Как кончу я мой путь печальный,
Быть может, трепет погребальный
Раздастся в сердце и у вас -
Иль меж душами нет сношений
И чувство чувства не поймет?
Ненужный вам для наслаждений
Равно - живет иль не живет?
Ужель, себя
Одних любя,
Во мне лишь средство веселиться
Искали вы, и не скорбя,
Могли навек со мной проститься?
И крови глас
Ужели вас
Ко мне порой не призывает?
И дружбы жар в "прости" погас -
И стону хохот отвечает?
Пусть так. Забытый и гонимый,
Я сохраню в груди своей
Любви запас неистощимый
Для жизни новой, после сей!
Вкушайте, сильные, покой,
Готовьте новые мученья:
Вы не удушите тюрьмой
Надежды сладкой воскресенья!
Бессмертие! В тебе одном
Одна несчастному отрада:
Покой - в забвеньи гробовом,
Во уповании - награда.
Здесь все, как сон, пройдет. Пождем -
Призывный голос навевает.
Мы терпим, бремя мук несем,
Жизнь тихо теплится... и тает...

Среди имен декабристов имя Гавриила Степановича Батенькова известно мало. О нем больше говорят как о человеке, в полной мере принявшем наказание только за свое сочувствие заговору. Батеньков — единственный декабрист из Сибири, и именно в нем сказались особенности сибирского характера: выдержать двадцатилетнее одиночное заключение в крепости смог бы далеко не каждый даже очень мужественный человек.
Он же сумел не только сохранить в себе разум, мужество, желание благодарить за добро, но и способность творить: остались его стихи, написанные после освобождения, замечательные письма.
И хотя в своих произведениях Батеньков предстает как глубоко страдающий человек, поражает его способность прощать, он не умеет держать зло на обидчиков...

Для того чтобы понять смысл этого стихотворения, необходимо обратиться к документам, в которых рассказывается о жизненном и творческом пути Г.С. Батенькова.
В сборнике «Декабрист Батеньков Гавриил Степанович (к 200-летию со дня рождения)», изданном в 1993 г. в Москве, отмечается, что родился он в 1793 г. в Томске. Но тобольские исследователи доказали, что он родился 28 марта 1793 г. в Тобольске. По некоторым данным, он был двадцатым ребенком в семье, но в метрических книгах указано, что детей в семье Батеньковых было только двое: Гавриил — восьми лет и Пелагея — одиннадцати лет.
В сборнике рассказывается о том, что ребенок с момента рождения выглядел совершенно мертвым и первый раз вздохнул только в гробике. В тобольских документах этого эпизода нет. Однако тобольский краевед В.Ю. Софронов в статье «Поэт, декабрист, сибиряк» провел интересные исследования: «В метрических записях указано о смерти в семье Батеньковых сына Николая и еще двух новорожденных. Предполагается, что семья Батеньковых взяла приемного сына, именно он-то мог быть Гавриилом Степановичем. Ребенок рано проявил способности к чтению». Есть сведения, что читать Батеньков научился, самостоятельно складывая буквы. Затем, предположительно в 11 лет, он становится школьником, а в 12 — кантонистом. Кантонистами в начале XIX в. называли учеников полувоенных школ, в которых солдатских детей обучали сопутствующим военному делу профессиям. Из них выходили шорники, цирюльники, музыканты... Кантонистские школы просуществовали в России с 1805 по 1856 г.
В Томске на Степановке декабрист выстроил себе дом, назвал его соломенных хутором и жил в нем летние месяцы. В Томске он работал над воспоминаниями, занимался переводами, поддерживал дружеские связи и вел обширную переписку с декабристами, друзьями и знакомыми в Сибири и Европейской России. По амнистии, последовавшей после смерти Николая 1, Батеньков был освобожден и уехал из Томска 11 сентября 1856 года.
Ещё в 1819 году Томской католической церкви был отведен участок земли в конце Воскресенской горы по Ефремовской улице (ныне Бакунина).
В 1856 году, по проекту Гавриила Батенькова, была построена звонница (кампанелла) из кирпича в виде ворот, с тремя колоколами над ними (третий колокол — в 2 пуда).
К идее строительства нового деревянного моста через реку Ушайку, вместо старого, Батеньков относился с особым интересом. В письме к своему другу А. А. Елагину от 24 мая 1817 г. Батеньков писал: ”Теперь занимаюсь проектом моста и хочется построить оный аркою из железа на каменных быках”. Но вместо задуманного железного, Батеньков построил деревянный, прочный мост, прослуживший томичам почти сто лет.
Сооружение деревянного моста началось в октябре 1817 г. В течение трех месяцев Батеньков лично вел надзор за строительными работами. В строительстве моста принимали участие сосланные в Томский острог преступники или как их называли “колодники”. К 26 (6 сентября) августа 1818 г. в целом плотничьи работы были завершены, и примерная стоимость моста была исчислена в 12 тысяч рублей. Профиль моста украсили два обелиска, увенчанные гербами Российской империи, которые обозначали границы моста. Устройство мостовой деревянного моста выполнялось в порядке повинности самими жителями города. Поэтому работы шли с перебоями: временами они прекращались из-за занятости населения сельскохозяйственными работами. Среди городских обывателей мост получил название Думского, т.к. неподалеку, в здании магистрата, долгое время (с 1864 по 1899 г.) располагалась Городская Дума.
В 1819—1821 годах Батеньков был ближайшим помощником М. М. Сперанского по управлению Сибирью, позднее член совета военных поселений при А. А. Аракчееве
Батеньков участник Отечественной войны 1812 и заграничных походов, за отличие произведен в подпоручики — 17.12.1813, за отличие в бою при селении Ларотьер награжден орденом Владимира 4 ст. с бантом — 20.1.1814, раненный 30.1.1814 в сражении при Монмирале (10 штыковых ран), попал в плен, в котором находился до 10.2.1814; по переименовании бригады поступил в 27 артиллерийскую бригаду — 23.9 1814, переведен в 14 батарейную роту 7 бригады — 11.1.1816, за ранами уволен от службы — 7.5.1816
А вот краткий перечень дат жизни.
1793 г. — рождение в Тобольске Г.С. Батенькова.
1811 г. — Батеньков покинул Тобольск и был зачислен в Дворянский полк при 2-м кадетском корпусе в Санкт-Петербурге.
21 мая 1812 г. — прапорщик Батеньков поступил в 13-ю артиллерийскую бригаду и осенью принял участие в боевых действиях против армии Наполеона.
30 января 1814 г. — прикрывая отступление корпуса при местечке Монмираль, получил десять штыковых ран, взят в плен, затем освобожден.
13 декабря 1814 г. — получив отпуск «для излечения ран», едет в Тобольск к матери.
1 апреля 1815 г. — с корпусом Дохтурова участвует в заграничном походе.
7 мая 1816 г. — подает прошение об увольнении от службы и едет в Сибирь. Вступает в масонскую ложу «Избранный Михаил».
5 октября 1816 г. успешно сдает экзамены в Институте корпуса инженеров путей сообщения и, получив звание инженера 3-го класса, прибывает в Тобольск для службы.
1817 г. — руководит инженерно-строительными работами в Томске.
3 января 1818 г. — в Тобольске назначен управляющим 10-м округом путей сообщения (временно).
1819—1820 гг. — поездка с генерал-губернатором М.М. Сперанским по Сибири, работа над инженерными проектами, подготовка реформ по Сибири.
Май 1821 г. — прибыл в Санкт-Петербург на службу в Сибирском комитете.
29 января 1823 г. — откомандирован в Отдельный корпус военных поселений под руководством генерала Аракчеева.
25 января 1824 г. — «за отличие по службе» произведен в подполковники.
Зима 1825 г. — начинает встречаться с участниками тайных обществ.
14 ноября 1825 г. — по собственному прошению получает отставку и намеревается выехать на Аляску для службы в Российско-американской компании.
13 декабря 1825 г. — участвует в последнем собрании заговорщиков у Рылеева.
28 декабря 1825 г. — арестован и заключен в Петропавловскую крепость.
5 июля 1826 г. — осужден Верховным уголовным судом по III разряду и приговорен к лишению чинов и дворянства и вечной ссылке в каторжные работы. Затем вечную каторгу заменили 25-летней.
31 января 1846 г. — освобождение из Алексеевского равелина и высылка на поселение в Томск, куда Батеньков прибыл 11 марта.
11 сентября 1856 г. — по амнистии покидает Сибирь и едет в Тульскую губернию к друзьям Елагиным.
29 октября 1863 г. — умер в Калуге и похоронен в селе Петрищево рядом с могилой А.А. Елагина.
Итак, обращаемся снова к стихотворению Г.С. Батенькова, его первой строке: «Я прожил век в гробу темницы...». Она появилась не случайно: 20 лет он пробыл в Алексеевском равелине Петропавловской крепости (5 июля 1826 — 31 января 1846). Следует обратить внимание на первую дату — 1826 г. Это было время, когда заканчивался суд над декабристами.
С молодых лет Батеньков общался с будущими декабристами и разделял их взгляды, но в тайное общество долгое время не вступал. Только в 1825 г. он вошел в Северное общество, где занимал умеренную позицию, отстаивая идею конституционной монархии. Тем не менее, авторитет его как человека больших знаний, богатого опыта и сильной воли стоял высоко; его даже намеревались сделать государственным секретарем в случае успеха восстания и перемены образа правления.
Г.С. Батеньков был арестован лишь через две недели после 14 декабря. Его приговорили к каторге, однако в Сибирь он не попал, а был отправлен в крепость Иартгольм (Финляндия), затем переведен в Петропавловскую крепость.
Однако вскоре выяснилось, что Батеньков не участвовал в восстании; император Николай Павлович приказал выпустить его, произвести в следующий чин и дать денежное вознаграждение.
Батеньков чрезвычайно испугался этого, предполагая, что заговорщики, узнав о царской к нему милости, обвинят его в предательстве. Он написал письмо государю, в котором объявлял, что хотя он и не участвовал в восстании 14 декабря, но сочувствует людям, которые участвовали в нем, и что если его выпустят, то он, Батеньков, будет продолжать отстаивать свои идеи. Государь послал к нему своего доктора Арендта освидетельствовать, нет ли у осужденного горячки; Батеньков же предупредил Арендта: «Если вы скажете, что я болен, то и вы отвечаете за последствия моего освобождения!»
Арендт доложил государю, что хотя пульс арестованного и возбужден, но умственной болезни он не находит. В результате Батенькова приговорили к двадцатилетнему заключению в Петропавловской крепости. С 1826 по 1846 г. он был заживо похоронен в трехаршинном каземате.

Алексеевский равелин Петропавловской крепости
Друг Батенькова Алексей Андреевич Елагин, узнав о заключении своего приятеля, прискакал в Петербург, но, несмотря на все старания, ему не удалось выпросить свидания, а позволили послать заключенному только Библию. Елагин послал ее на всех возможных языках, приложив также лексиконы. Это чтение Библии и изучение языков стало единственным занятием Батенькова и спасло его от сумасшествия. За все время своего заключения он не слышал человеческого голоса, не видел человеческого лица, исключая дней Светлого Праздника, когда комендант по обычаю приходил христосоваться с заключенными.
Пища подавалась Батенькову в окошечко из коридора, в котором день и ночь стояли часовые. Каземат его не имел окна и освещался лампой.
Однажды Гавриил Степанович сильно заболел и через часового попросил коменданта допустить к нему священника, но в этом ему было отказано. Гавриил Степанович потерял счет времени: ему казалось, что прошло несколько сот лет, что он стоит на молитве несколько месяцев и все время ничего не ест.
За 20 лет Батеньков совершенно разучился говорить, о многом потерял понятие. Друзья Батенькова были уверены, что он умер или сошел с ума.
Когда начальником тайной полиции назначили графа А.О. Орлова, участь несчастного Батенькова немного облегчилась: ему разрешили читать прошлогодние газеты. Орлов прислал ему сигар, бумаги для писания и велел спросить, какого он желает вина. Вскоре Батенькову позволили каждый день гулять на крепостном дворе, со всех сторон окруженном стенами.
Наконец в 1846 г. комендант Петропавловской крепости Скобелев доложил государю, что такой-то № (имя Батенькова, кажется, не было известно коменданту) отсидел срок своего заключения.
Император приказал спросить у Батенькова, в какой город Сибири он желает выехать на поселение. Батеньков назвал Томск.
Перед отъездом Скобелев дал обед в его честь и спросил, кого он желает пригласить. Как оказалось, большей части названных им лиц уже не было в живых! Батеньков отправился с жандармом по ошибке в Омск. Узнав об этом дорогой, он потребовал остановиться на станции и ждать из Петербурга распоряжения с исправленной ошибкой, что и было исполнено. Когда Батеньков проезжал через Москву, то упросил своего провожатого жандарма заехать в дом Елагиных у Красных Ворот; но, к несчастью, все семейство было в то время в деревне и дом был пуст.
Батенькову было запрещено писать свободно, каждое его письмо должно было пройти цензуру в Петербурге, и он принужден был ехать дальше, никому не сообщив, что он еще жив.
По приезде в Томск жандарм снял с него казенный тулуп и отпустил без гроша на улицу. Батеньков, чтобы согреться, пошел в трактир. Там неожиданно встретил он своего старинного знакомого Деева, которому во время службы оказал услугу. Каким-то чудом они узнали друг друга. Но у Деева уже были запряжены лошади: он уезжал в Россию. Тогда он повел Батенькова к своему приятелю Лутчеву, которому и поручил заботиться о нем: «Вы говорили мне, что желали бы найти случай выразить мне свою благодарность; вот я и привел к вам Батенькова. Поручаю его вам: теперь настало время, когда вы можете доказать на деле ваши слова. Пусть отныне Гавриил Степанович будет у вас в доме хозяином». Лутчев свято исполнил просьбу Деева, и Батеньков прожил в его доме все десять лет ссылки безвыездно.
Теперь ему было дано право писать письма один раз в месяц, и он воспользовался этим, чтобы писать Елагиным, но письма попадали в Третье отделение, и адресаты их получали уже из Петербурга.
Чтобы этого избежать, Батеньков часто диктовал письма Лутчеву, который писал как бы от своего имени. Наконец в 1856 г. декабристам было разрешено возвратиться домой, Батеньков в ноябре приехал в тульское имение Елагиных, село Петрищево, и там поселился. Своего друга А.А. Елагина в живых он уже не застал (он умер от удара в 1846 г., по совпадению в тот самый день, когда Батеньков проезжал через Москву). В Петрищеве жили его вдова и дети. Батеньков иногда уезжал в Москву, Петербург или Варшаву, где гостил у своего друга Василия Васильевича Погодина.
Гавриил Степанович избегал вспоминать о крепости, так что большого труда стоило узнать от него что-нибудь об этом страшном периоде жизни.
Проведя 20 лет в полном безмолвии, Батеньков чрезвычайно тяготился тишиной. Однажды в Петрищеве он сидел у камина, в комнате никого не было. Вдруг в соседних комнатах услышали крики; все побежали туда, но увидели Батенькова, спокойно сидящего у камина.
— Гавриил Степанович, что с вами? — спрашивают его.
— Ничего, надо же человеку и покричать.
Видно, эта привычка появилась у него в крепости, чтобы услышать звук собственного голоса. Батеньков также не мог долго сидеть на месте и пользовался всяким случаем, чтобы куда-нибудь выехать, хотя бы покататься на коляске. Однажды проезжал он через Калугу во время сильного пожара и тотчас решился купить там дом для того, чтобы, как он говорил, поддержать несчастный город, в котором теперь никто жить не захочет. Он действительно исполнил свое намерение и скоро переселился туда совсем; выписал к себе вдову Лутчеву с ее двумя сыновьями, устроил их в гимназию. В Калуге жили в то время многие декабристы. Батеньков сошелся с ними и принимал активное участие в губернских комитетах, занимавшихся освобождением крестьян. Он высоко ценил губернатора Арцимовича (бывшего тобольского губернатора) и горячо заступался, если на него за что-нибудь нападали.
Годы заключения в крепости не прошли бесследно: Батеньков стал необыкновенно благочестив, знал наизусть Библию, все церковные службы и старался не пропускать богослужений. Когда Батеньков был арестован, все его состояние исчезло неизвестно куда; но незадолго до 14 декабря Батеньков был представлен к награде (бриллиантовому перстню). Теперь перстень этот был оценен в 5 тыс. рублей, и, когда Батенькова выпустили из крепости, государь Александр II приказал выдать ему эти деньги с процентами. Батеньков получил 15 тысяч серебром. Сверх того друзья Батенькова, сибирские золотопромышленники (Аргамаков и другие), сообщили Гавриилу Степановичу, что в то время, когда его посадили в крепость, они купили на его имя пай золотых приисков. С этого пая они выдавали Батенькову ежегодно 1000 червонцев. Таким образом, старик жил совершенно безбедно.

Батеньков скончался в октябре 1863 г. на 71-м году, от воспаления легких. Свой дом и свое состояние он завещал вдове Лутчева (Цуриновой) и приказал похоронить себя в селе Петрищеве, рядом со своим другом А.А. Елагиным, что и было исполнено.
Очень жаль, что нет даже маленького сборника стихов Батенькова. Поэт близок и к Державину, и к Жуковскому, и к Пушкину. Он умел в поэтических строчках раскрыть свою душу, и не в одном стихотворении подчеркивается, что «с людьми не враждовал, не знал любви», но умел быть свободным даже в темнице. Особое внимание привлекает его стихотворение с латинским названием «Non exegi monumentum». Размер стиха, содержание его напоминают стихотворения «Памятник» Г.Р. Державина и А.С. Пушкина. Конечно, он знает эти произведения, но его стихи не подражание.

Себе я не воздвиг литого
монумента...
Но весь я не умру: не ведомый
потомок
В пыли минувшего разыщет
стертый след
И скажет: «Жил поэт,
чей голос был негромок,
А все ж дошел до нас сквозь
толщу многих лет».
Узнают обо мне в России
необъятной
Лишь те безумцы, чей мне
сродствен странный дух...
История донесла до нас письма Г.С. Батенькова, которые можно объединить в две группы: письма к Елагиным и письма к И.И. Пущину.
С Елагиными Г.С. Батенькова соединяет старинная дружба. Поэтому в письмах к ним он не только сообщает факты своей жизни, но и размышляет о тех событиях, свидетелями которых стал. Письмо из Томска, написанное 5 декабря 1817 г., т.е. до участия в заговоре декабристов и тюремного заключения, явилось, как можно догадаться, ответом на пожелания уехать из Сибири. Да, Г.С. Батеньков мечтает об этом: в минуты огорчения «единственная тогда отрада», но это же — самая мучительная мысль у него в те часы, «когда сердце мое добро, чувства согласуются с природою и обманчивые призраки как сон исчезают». Это письмо — поэтический гимн Сибири. Он пишет: «...мне нелегко оставить Сибирь; ежели я когда-нибудь вынужден буду перешагнуть через Урал с той мыслию, что никогда уже не увижу седые верхи этого исполина ... я обольюсь слезами и навсегда расстанусь с добрым покоем — с самою надеждою». Он считает Сибирь своей «родимой стороной», считает, что «это место — Иерусалим мой, я всегда там на поклонении и, может быть, нигде не благодарю Творца вселенной так усердно и искренно».
Второе письмо, дошедшее до нас, написано уже из Петербурга 14 ноября 1824 г., вскоре после опустошительного наводнения. Он пишет, что город понес огромные жертвы и в людях, и в зданиях, мечтает о том времени, когда прекрасные кварталы Петербурга снова возродятся.
Знаменательно письмо А.П. Елагиной, вдове друга, после освобождения из Томска 23 апреля 1854 г.
Казалось бы, 20 лет крепостного заключения в одиночке могли полностью подорвать душевное состояние Г.С. Батенькова. Но это письмо показывает, насколько глубоко он способен любить людей и свой край.
Вот отрывок из этого письма:
А.П. Елагиной
«Томск, 23 апреля 1854 г.
Чудное у нас время; вовсе не Сибирь. Тихие, теплые, ясные дни, легкий отлив зелени на полях и в перелесках, белые и фиолетовые цветочки, пух и листья на вербах; летние птицы. Река давным-давно скрылась со всеми протоками, и небольшие из них величавы своим половодьем.
Бывают годы, в которые дикая наша природа вспоминает свое географическое достоинство и дарит нас теплым, плодородным годом: прекрасною раннею весною и прекрасною долгою осенью... У нас нет моря, зато широта континентального размера в чувствах жителей далеко превосходит балтийскую. Тысяча верст у нас нипочем, и, прислушавшись к говору, можно подумать, что до Тихого океана легко перебежать взапуски. Но пространство ласкает только населенную природу... Нас вдохновляет оно одним математическим величием. Правда, это смежно с диким эпосом, но певца Сибирь еще не произвела, красоты ее безмолвны и неосмысленны...»
Зная судьбу Г.С. Батенькова, нельзя не обратиться к письмам декабриста к другу и товарищу по несчастью И.И. Пущину. Эти письма доказывают, что сильная личность способна выжить и сохранить чувство собственного достоинства даже после того, как на нее обрушилось тяжелейшее наказание. Хотя в тексте не указано, откуда письма, но по датам можно догадаться, что большая часть писем из Сибири. И опять Батеньков восхищается сибирской природой, сибирским климатом и говорит о своей неразрывной связи с жизнью страны.
У него постоянная переписка с друзьями, он живет их интересами, в письмах встречаются имена и Оболенских, и Басаргиных, и других знакомых.
Итак, человек, обреченный на страдания, болезнь и смерть, выстоял, сохранил в себе душу.
Можно много спорить о значении и уроках восстания декабристов. Но главная заслуга большинства декабристов в том, что, перенеся тяжелейшее заключение, они считали своим долгом быть полезными людям и этим служить своему отечеству. Глубокий след оставили они в истории Сибири, ее культуре, науке, образовании. Именно поэтому деятельность декабристов осталась в памяти потомков.
В 1819—1821 годах Батеньков был ближайшим помощником М. М. Сперанского по управлению Сибирью, позднее член совета военных поселений при А. А. Аракчееве.
Выступал за ликвидацию крепостного права и конституционную монархию. Основным принципом познания и действия считал волевую интуиции. На его взгляды повлияли Беме, Сведенборг, русские масоны, Монтескье и физиократы.
Оставил много (по большей частью неопубликованных) работ (в том числе «Повесть собственной жизни»), был незаурядным поэтом и критиком.
Именем Батенькова в Томске названа площадь (бывшая Благовещенская), на которой он жил, и переулок Батенькова

ЛИТЕРАТУРА

Рассказы о Батенькове. Декабрист Батеньков Гавриил Степанович (к 200-летию со дня рождения).
М.: Российский фонд культуры, 1993.
Софронов В. Поэт, декабрист, сибиряк. Т. II.
Страна без границ. Литературная хрестоматия для 8–11-х классов. Т. II.
Тобольский хронограф. М.: Культура; Элтра, 1994.
Надежда КРЮКОВА,
заслуженный учитель РФ,
г. Тобольск
Администратор запретил публиковать записи гостям.
  • Страница:
  • 1
  • 2
  • 3
Время создания страницы: 0.875 секунд