Камчатка: SOS!
Save Our Salmon!
Спасем Наш Лосось!
Сохраним Лососей ВМЕСТЕ!

  • s1

    SOS – в буквальном переводе значит «Спасите наши души!».

    Камчатка тоже посылает миру свой сигнал о спасении – «Спасите нашего лосося!»: “Save our salmon!”.

  • s2

    Именно здесь, в Стране Лососей, на Камчатке, – сохранилось в первозданном виде все биологического многообразие диких стад тихоокеанских лососей. Но массовое браконьерство – криминальный икряной бизнес – принял здесь просто гигантские масштабы.

  • s3

    Уничтожение лососей происходит прямо в «родильных домах» – на нерестилищах.

  • s4

    Коррупция в образе рыбной мафии практически полностью парализовала деятельность государственных рыбоохранных и правоохранительных структур, превратив эту деятельность в формальность. И процесс этот принял, по всей видимости, необратимый характер.

  • s5

    Камчатский региональный общественный фонд «Сохраним лососей ВМЕСТЕ!» разработал проект поддержки мировым сообществом общественного движения по охране камчатских лососей: он заключается в продвижении по миру бренда «Дикий лосось Камчатки», разработанный Фондом.

  • s6

    Его образ: Ворон-Кутх – прародитель северного человечества, благодарно обнимающий Лосося – кормильца и спасителя его детей-северян и всех кто живет на Севере.

  • s7

    Каждый, кто приобретает сувениры с этим изображением, не только продвигает в мире бренд дикого лосося Камчатки, но и заставляет задуматься других о последствиях того, что творят сегодня браконьеры на Камчатке.

  • s8

    Но главное, это позволит Фонду организовать дополнительный сбор средств, осуществляемый на благотворительной основе, для организации на Камчатке уникального экологического тура для добровольцев-волонтеров со всего мира:

  • s9

    «Сафари на браконьеров» – фото-видеоохота на браконьеров с использованием самых современных технологий по отслеживанию этих тайных криминальных группировок.

  • s10

    Еще более важен, контроль за деятельностью государственных рыбоохранных и правоохранительных структур по предотвращению преступлений, направленных против дикого лосося Камчатки, являющегося не только национальным богатством России, но и природным наследием всего человечества.

  • s11

    Камчатский региональный общественный фонд «Сохраним лососей ВМЕСТЕ!» обращается ко всем неравнодушным людям: «Save our salmon!» – Сохраним нашего лосося! – SOS!!!

  • s12
  • s13
  • s14
  • s15
Добро пожаловать, Гость
Логин: Пароль: Запомнить меня
  • Страница:
  • 1
  • 2
  • 3

ТЕМА: Ивашкин (Квашнин) Петр Матвеевич

Ивашкин (Квашнин) Петр Матвеевич 08 нояб 2009 05:58 #66

  • Краевед
  • Краевед аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1079
  • Спасибо получено: 7
  • Репутация: 1
На самом деле его фамилия была Ивашкин. Он вошел в мировую историю как переводчик при встрече представителей камчатской администрации с членами Третьей экспедиции Джеймса Кука и экспедиции Лаперуза.
Это был один из трех -- непрощенных ни в какие времена -- политических ссыльных (если не принимать всерьез прощение Ивашкина, когда ему было уже за 80 лет и он пробыл в ссылке более шестидесяти лет) -- Ивашкин, Сновидов Турчанинов, представлявших известные дворянские фамилии.

Ивашкины — русский дворянский род.

Происходит от Семёна Фёдоровича Ковылы-Вислова, выехавшего (по сказаниям древних родословцев) из Литвы к великому князю Василию Дмитриевичу в Москву, а оттуда к великому князю Олегу Рязанскому.

Его сын Сёмен был боярином великого князя Василия Васильевича, а правнуки Иван, Юрий и Сидор Яковлевичи были боярами рязанского великого князя Ивана Фёдоровича; от Ивана пошёл род Ивашкиных.

В XVI и XVII веках многие Ивашкины служили полковыми и городовыми воеводами, стряпчими и стольниками. Максим Денисович Ивашкин был воеводой в Крапивне, замучен там Заруцким.

Род Ивашкиных внесён в VI часть родословной книги Тульской, Тверской, Московской и Саратовской губерний. (Гербовник, VI, 13 и XIV, 30).

При написании этой статьи использовался материал из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907).
Последнее редактирование: 29 март 2016 20:28 от Краевед.
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Толмач Петр Квашнин (Ивашкин) 08 нояб 2009 06:42 #539

  • Краевед
  • Краевед аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1079
  • Спасибо получено: 7
  • Репутация: 1
Ивашкин был оставлен сначала в Якутске, где близко сошелся с будущим командиром Камчатки Василием Чередовым и, вероятно, уже вместе с ним прибыл на Камчатку в 1754 году.

О, этот не был несчастным узником. Василий Чередов беспрекословно подчинялся крестнику Петра Великого. В Большерецке они посадили сына Чередова - Федора - сержанта, и тот командовал большерецкими жителями вместе с мачехой - молодой, вздорной и злющей бабенкой.

А Чередов с Ивашкиным разъезжали по Камчатке, устраивали пьяные оргии, назначали на купеческие товары свои цены, силой навязывая их, как царь реформатор русским боярам, продавали камчадалам табак и брали за пуд до шестидесяти шкур морских бобров, не говоря уже о соболях и лисицах - тех, не считая брали ворохами...

В каждом селении Чередову с Ивашкиным подносили чащины - то есть опять же меха, подарки...

Непослушных, своевольных, чем-то расссердивших обоих царьков, пороли кнутами, ссылали в дальние камчатские остроги, разлучали с семьями. Говорят, что и в Якутии Ивашкин прославился подобной же жестокостью по отношению к инородцам - был мстителен и беспощаден.

Пожаловаться на них было некому - охотское и якутское начальство покровительствовало Чередовым, потому что они щедро золотили ручки своему "верхнему начальству". Когда же на молодого Чередова после целого ряда бесчинств подали все же жалобу большерецкие жители - Федора Васильевича перевели в Якутск, пожаловали в титулярные советники со службой при воеводстве.

И никто больше не осмеливался противиться злой воле камчатских сатрапов. Казалось, не будет от них избавления - пока, наконец, робкая жалоба отца Пахомия, главы камчатских миссионеров после отъезда архимандита Хотунцевского, о бесчинствах Чередова и его преследования священнослужителей не возымели ответного действия через Иркутск - и Чередова возвратили в Якутск. На покой. Ибо суд, как это было принято в сибирской юриспруденции, тянулся годами.

Пострадал только Ивашкин - он лишился своего всесильного покровителя, подельника и друга, был сослан в самую глушь - Верхнекамчатский острог,где надолго затерялись его следы.

После Чередова были еще два командира Камчатки, подобные ему. "Времена Чередова, Кошкарева и Недозрелова, - писал А.С.Сгибнев, -назвали тремя смертными грехами и предание о их злодействах сохранились на Камчатке и поныне."

С. Вахрин, "Встречь солнцу"
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Ивашкин (Квашнин) Петр Матвеевич 08 нояб 2009 06:58 #841

  • Краевед
  • Краевед аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1079
  • Спасибо получено: 7
  • Репутация: 1
При втором посещении англичанами Петропавловска В.И. Шмалев оказался за отсутствием лиц, знающих иностранные языки, в тяжелом положении. Он вынужден был направить к англичанам секретнейшего “ссылочного” человека и 2 ноября 1779 г. послал рапорт генерал-прокурору A.А. Вяземскому, в котором объяснил, в силу чего ему пришлось нарушить строжайшие правила о содержании государственных преступников. В рапорте В.И. Шмалев писал: “Нынешнее вторичное тех англичан в Петропавловскую гавань прибытие по необходимой надобности учинился потребен к разговариванию с ними перевотчик, но его здесь в Камчатке сыскать было негде и кроме находящегося здесь в Верхнекамчатском остроге ссылочного Петра Квашнина (?), которого я по бытности здесь главного командира пример майора Бема довольно разговаривающего с ним на немецком диалекте и разумеющего приметить мог. То в рассуждении сей необходимости, посланным Верхнекамчатского острога командиру, сержанту Телецтову повелением, велено его, Квашнина, к Петропавловской гавани отправить, куда по прибытии как при мне, так и без меня при тех господах англичанах в переводе [состоял], хотя знаемым оказался и на немецком диалекте сам не разговаривал, но с оного на российский диалект по разумению его немало споспешествовал. И так как учиненный мною поступок не могу я, чтоб оный не открыть Вашему Высокосиятельству на милостивейшее разрешение, извиняя себя той необходимостью, а о том же его превосходительству господину генерал майору и кавалеру Францу Николаевичу Кличке сего числа покорнейше донесено” (ЦГАДА, Госархив, VII, д. 2529, ч. II, л. 60).
Дело действительно было крайне щекотливым. Речь шла о человеке, навечно сосланном в Сибирь за тягчайшее в глазах властей преступление. Причем звали этого “ссылочного” не Петром Квашниным, как писал B.И. Шмалев, а Петром Ивашкиным. Дело Ивашкина заключалось в следующем: летом 1742 г. камер-лакей Александр Турчанинов, прапорщик Преображенского полка Иван Сновидов “составили заговор с целью захватить и умертвить императрицу Елисавету и племянника ее, герцога голштинского [будущего Петра III], и возвести на престол Иоанна Антоновича... виновных высекли кнутом и сослали в Сибирь, у Турчанинова вырезавши язык и ноздри, у двоих его товарищей только ноздри” (С.М. Соловьев. История России с древнейших времен. М., 1963, кн. XI, т. 21, стр. 163).
Ивашкин не мог рассчитывать на снисхождение и после смерти Елизаветы и Петра III, так как Екатерина II была напугана заговором Мировича, пытавшегося в 1764 г. освободить из Шлиссельбурга заключенного там Иоанна Антоновича и посадить его на престол.
Тяжкая доля Ивашкина описана у Д. Самвелла, но на этом история его не кончается. В 1787 г. с Ивашкиным на Камчатке встретился французский мореплаватель Лаперуз, а в 1805 г. (!) с 86-летним заговорщиком там же беседовал И.Ф. Крузенштерн. Ивашкин был прощен только при Павле I, пробыв в ссылке почти 60 лет. В Россию он не вернулся и умер на Камчатке в апреле 1806 г.
Последнее редактирование: 29 март 2016 20:26 от Краевед.
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Ивашкин (Квашнин) Петр Матвеевич 23 апр 2016 22:37 #6010

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
А. Л. Станиславский. Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории
Как половецкая степь стала казачьим юртом
Еще в древности обширнее пространства лесостепи и степи между Волгой и Днепром стали областью расселения кочевых племен. Воинственных венгров сменили здесь печенеги, вслед за печенегами в XI в. пришли половцы. Миновали еще почти два столетия, и на Половецкую землю обрушились монголо-татары: одни половцы влились в состав монголо-татарских войск и составили позднее основную [6] часть населения Золотой Орды, другие — откочевали на запад. Спустя век между Волгой и Доном появились оседлые монголо-татарские поселения. Однако в конце XIV в. полчища Тамерлана, разгромив Золотую Орду, превратили в руины золотоордынские города и поселки. Южные степи (или «Поле», как называли их на Руси) вновь обезлюдели.
На протяжении столетий степи были источником постоянной опасности для славянского мира: здесь кочевали татарские отряды. Совершая набеги на приграничные славянские земли, они грабили их и уводили пленных в рабство, главным образом для продажи на невольничьих рынках. Среди этих отрядов особый интерес для нас представляют «казаки» — выходцы из разных орд, из самых низов татарского общества, едва ли не единственной привилегией которых была личная свобода. В тюркских языках слово «казак» означает свободный, независимый человек, искатель приключений, бродяга. Упоминания об этих степных разбойниках во множестве встречаются в документах XV — начала XVI в. Например, в Московском летописном своде конца XV в. под 1492 г. читаем: «Того же лета июня в 10-й день приходили татаровя ординские казаки, в головах приходил Томешок зовут, а с ним двесте и дватцать человек — во Алексин на волость на Вошан и, пограбив, поидоша назад».1)
Но южнорусские степи манили не только кочевников. На их бескрайних просторах легко могли укрыться от своих господ беглые холопы и крестьяне. Собираясь в отряды, выходцы из России и Украины тоже стали называть себя казаками или, точнее, вольными казаками. Нетрудно заметить, что эпитет «вольный» синонимичен слову «казак», но такое определение приятно было и повторить. В этом проявлялись и гордость казаков своим новым сословным положением, и их отличие не только от крестьян и холопов, но и от служилых людей, которые не были вольны служить или не служить государю. Представление о необязательном характере службы, запечатленное в терминах «вольный казак», «вольное казачество», сыграло огромную роль в формировании казачества как сословия и его социальной психологии.
Русское казачество начинает складываться в первой половине XVI в. между Доном и Волгой, украинское — по-видимому, несколько раньше в верховьях Южного Буга и на левом берегу Днепра (в России в XVI — [7] XVII вв. украинских казаков обычно именовали черкасами — по названию украинского городка Черкасы). Самые первые страницы истории казачества читаются с большим трудом. Создавались ли славянские казацкие отряды по образцу татарских, вытеснял ли славянский элемент постепенно элемент татарский в вольных степных отрядах, или, может быть, происходило и то и другое — обо всем этом источники сообщают скупо. Впрочем, еще долго казаки достаточно безразлично относились к национальности и сословному происхождению тех, кого они принимали в свои ряды. Ногайский татарин рядом с бывшим рязанским мужиком, обедневший сын боярский под началом холопа — обычные сочетания даже для XVII в. «А люди они породою москвичи и иных городов, и новокрещеные татаровя, и запорожские казаки, и поляки, и ляхи, и многие из них, московских бояр, и торговые люди, и крестьяне, которые приговорены были к казни в розбойных и в татиных и в иных делех, и, покрадчи и пограбя бояр своих, уходят на Дон; и, быв на Дону хотя одну неделю или месяц, а лучитца им с чем-нибудь приехать к Москве, и до них вперед дела никакова ни в чем не бывает никому, что кто ни своровал, потому что Доном от всяких бед свобождаютца» — так описывает состав Донского поиска в 60-е годы XVII в. беглый подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин.2) Но московское правительство, вероятно, далеко не сразу согласилось считать донских казаков свободными «от всяких бед».
Очень скоро степи стали настоящим домом, владением русских казаков, или, как говорили они сами, казачьим юртом (еще одно татарское слово). Тем не менее казаки осознавали себя частью русского народа, а места своих поселений считали частью России, что нашло выражение в «Повести о взятии Азова» в 1637 г., возникшей в казачьей среде: «Есть же от того града Азова верст с тридцать и больши, по той же преславущей реке Дону вверх живяху, вольное казачество, Великое Донское войско, православныя християнския веры, Московской области».3)Как термин «войско», так и словосочетание «великое войско» являются, по-видимому, самоназваниями казаков, поскольку в известных правительственных грамотах на Дон XVI в. они не употребляются. По отношению к донскому казачеству в них используются выражения: «донские атаманы и казаки», «атаманы и казаки верховые и низовые» и т. д. Изменение [8] именования казаков в правительственных грамотах XVII в. — начиная с 1614 г. сначала волжские, а затем и донские казаки называются в них великим войском — явилось отражением их возросшей силы, с которой правительству приходилось считаться.
Служба «с травы и с воды»
Высшим органом власти в отдельном казачьем отряде (в России такой отряд назывался «станица», на Украине — «сотня») была общая сходка казаков (круг, или по-украински «коло»), на которой принимались важнейшие решения, назначались и смещались командиры: станичный атаман и есаул — помощник атамана (в татарских ханствах есаулами называли высокопоставленных придворных). Численность казачьих станиц не была строго фиксирована: в них могло быть и меньше и значительно больше сотни взрослых казаков.
К началу XVII в. у казаков уже сложился институт казачьего ученичества (своеобразного патриархального рабства). В частности, знаменитый Илейка Муромец, до того как его провозгласили царевичем Петром Федоровичем, служил «в товарищах у казака у князь Васильева человека Черкасково». В его отряде находились и другие «молодые товарищи». Впервые же «молодые товарищи» упоминаются в источниках в 1594 г. «Товарищи», или «чуры», занимали подчиненное положение и не пользовались правом голоса — сам термин «чура» был заимствован из татарского языка, где он употреблялся для обозначения политически и экономически зависимого человека — слуги, крепостного.4)
В случае необходимости несколько казачьих отрядов объединялись под началом одного или чаще двух главных атаманов (термины «войсковой атаман» и «походный атаман» в источниках XVI — начала XVII в. еще не встречаются). Примером могут служить казаки, совершившие поход в Сибирь во главе с Ермаком и Иваном Кольцо. По преданию, в 1605 г. атаман Нечай возглавил 500 яицких казаков в Хивинском походе.5) Но наиболее устойчивая войсковая организация существовала к началу XVII в. на Днепре и Нижнем Дону — донских [9] казаков на протяжении многих лет возглавляли атаманы Смага Степанович Чертенский (Р. Г. Скрынников без достаточных оснований причисляет его к роду князей Чертенских) и Епиха Радилов. Предводители войска, как и другие атаманы, командовали и собственными станицами, которые далеко не всегда были самыми многочисленными.
В пределах войска действовали те же порядки самоуправления, что и в каждой станице: решения принимались на войсковой сходке, на ней же выбирались главные атаманы, войсковые есаулы и войсковые дьяки, ведавшие делопроизводством, но при случае исполнявшие и обязанности командиров. В начале XVII в. в казачьем войске отчетливо выделялась верхушка, состоявшая из наиболее опытных и влиятельных казаков. Для ее обозначения и правительство, и сами казаки пользовались словосочетанием «лучшие люди», которым определялась также верхушка других непривилегированных сословий. Таким образом, казачество делилось по существу на три внутрисословные группы: «лучшие люди», рядовые (т. е. полноправные) казаки и казачьи ученики, или «чуры». Женщин и среди русских казаков, и среди запорожцев первоначально было очень мало — в этих чисто мужских сообществах станица заменяла казакам семью.
Особую роль в жизни казаков играли реки. Они кормили степных удальцов — ведь земледелием казаки не занимались, полностью порвав с крестьянскими традициями своих предков. По Дону и Волге казаки совершали дальние походы, захватывали на морях турецкие и иранские корабли, нападали на прибрежные города и селения могущественных южных соседей России. Время от времени казачьи атаманы приезжали в Москву с вестями о передвижениях в степях татарских войск — по обычаю, их награждали за это деньгами и сукном.
Таким образом, вольные станицы, не являясь формально частью правительственной армии (недаром сношениями с ними ведал Посольский приказ), фактически выполняли сторожевую службу на самых дальних рубежах Русского государства, нанося болезненные уколы его противникам. Для своих заслуг перед Россией казаки нашли поэтическую формулу: они обычно писали в челобитных русским государям, что служат им «с травы и с воды». Но служили они царю добровольно, ревниво оберегая казацкие обычаи и самоуправление. [10] Вернее сказать, они были не холопами царя (как называли себя все служилые люди, начиная с бояр), а его союзниками в борьбе с татарско-турецкой агрессией. Заметим, что право именоваться государевыми холопами было привилегией дворян и других служилых людей, а лишенные этого права посадские люди и крестьяне называли себя государевыми сиротами.
Такое свободолюбие в стране, где жизнь каждого человека зависела от воли монарха, где знатного боярина за отказ от службы били батогами и бросали в тюрьму, поражает воображение. Понятно поэтому, отчего правительство с таким трудом мирилось с уникальным положением казацких общин. Но как только оно пыталось лишить казаков привилегий, ради которых они бросили свои дома и бежали в степь, происходили открытые конфликты. Так, в 1592 г. донцы решительно отказались принять в качестве командира тульского выборного (т.е. «лучшего») дворянина П. К. Хрущева.6)
Не имея возможности смирить казачью вольницу, царское правительство вынуждено было пользоваться ее услугами и даже подкармливать казаков. В 1589/90 г. на Дон с «казной» ездил дворянин И. Зиновьев. В 1592 г. было заключено соглашение с Запорожским войском (отношения последнего с правительством Речи Посполитой в это время резко обострились), по которому украинские казаки за «денежное и хлебное жалованье» обязались участвовать в защите южных границ России от крымских татар. Обещанное жалованье было послано казакам в 1593 г. Крупные хлебные раздачи донским, волжским, терским и яицким казакам имели место в 1594 г. в Переяславле Рязанском (так называлась в XVI в. современная Рязань).7) По словам знаменитого французского авантюриста капитана Жака Маржерета, оставившего поразительные по точности наблюдения о России начала XVII в., «настоящие» казаки, жившие по берегам Волги, Дона и Днепра, получали от царя небольшое содержание и могли временами торговать в пограничных городах. Помимо денег и продовольствия в царское жалованье обычно входили порох и свинец, столь необходимые казакам в их непрерывной войне с татарами.
В то же время правительство стремилось не допустить «освоения» украинскими казаками южнорусских степей. Так, летом 1598 г. голова К. Мясной, посланный из Белгорода «на крымские улусы», разгромил по дороге [11] сотню «черкас» атамана Лепинского, а спустя два года московские власти потребовали, чтобы донские казаки изгнали запорожцев «со всех рек и речек».
Во второй половине XVI в., особенно в период Ливонской войны, русское правительство весьма часто нанимало большие отряды казаков на время военных кампаний. Одним из них командовал легендарный атаман Михаил Черкашенин, воспетый в народной песне, записанной уже в XIX в.: «...за Зарайском городом, за Рязанью за Старою, из далеча из чиста поля, из раздолья широкого, как бы гнедого тура привезли убитого, привезли убитого атамана польского, атамана польского, а по имени Михаила Черкашенина».
Р. Г. Скрынников полагает, что служба в царской армии долгое время была для «вольных» казаков главным источником доходов.8) Если дело обстояло именно так, то не вполне ясно, каким образом они сумели сохранить свою особую организацию. По-видимому, обычно подобная служба носила временный характер и, получив жалованье после похода, большинство казаков возвращалось в свои степные поселения.
На царской службе
Часть казаков во второй половине XVI в. переходит все же на постоянную правительственную службу, попадая в ведение Стрелецкого приказа. Как раз в это время на пути крымских татар возникают новые крепости: Орел, Данков, Ливны, Воронеж, Елец, Белгород и др. Их строительство было по тем временам мероприятием грандиозным. Далеко в степи сторожевые разъезды начали следить за всеми передвижениями не только татар, но и вольных казаков, которые могли представлять опасность для «государевых украйн». Для службы в новых городах и вообще в пограничных районах требовались люди особого рода — неприхотливые, предприимчивые, привыкшие смотреть в лицо опасности. Южный служилый люд сильно отличался от дворянства центральной России, а воеводы здесь смотрели сквозь пальцы на происхождение тех, кого они зачисляли на службу. В 1589 г. «охочим» казакам, которых набирали в гарнизоны Путивля, Рыльска [12] и Стародуба, достаточно было привести с собой двух коней, чтобы им без промедления выплачивали по 2 руб. жалованья как служилым людям. Случалось, беглый холоп, придумавший нехитрую сказку о своей биографии, становился в одном из южных городов сыном боярским. Крепостнические порядки на Юге устанавливались с большим опозданием по сравнению с основной территорией России.
По свидетельству келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына, среди воинских людей на окраинах государства было немало уголовных преступников: «...и егда кто от злодействующих осужден будет к смерти, и аще убежит в те грады Польские и Северские, то тамо да избудет смерти своея». В свою очередь русское правительство еще со времен Ивана IV ссылало преступников в «украйные городы» для службы в казаках. В начале XVII в. гарнизоны южных городов и вольные казачьи станицы пополнились за счет холопов, изгнанных своими господами во время голода 1601—1603 гг. Приему на службу и свободному уходу в степи этих людей способствовал известный указ от 16 августа 1603 г. о выдаче им отпускных в приказе Холопьего суда.9)
Служилые казаки делились на несколько групп, различаясь по названиям, связанным как с происхождением данной корпорации, так и с условиями службы и материального обеспечения («сторожевые», «полковые», «донские», «волжские», «терские», «черкасы», «поместные атаманы», «беломестные атаманы» и т. п.). Лишь немногие казаки, перейдя на правительственную службу, сохраняли станичную организацию и выборных командиров, в то время как подавляющее большинство утрачивало все прежние вольности и поступало под начало голов и сотников из дворян и детей боярских. Известно, что уже в 1561/62 г. мещерские дети боярские служили атаманами и сотниками у казаков.10)
Принятые на государеву службу казаки, а также стрельцы и пушкари образовали своеобразный промежуточный слой в русском обществе, занимая среднее положение между дворянами, с одной стороны, посадскими людьми и крестьянами — с другой. Их принято называть служилыми людьми «по прибору» в отличие от дворян и детей боярских — служилых людей «по отечеству». Общая численность служилых казаков в начале XVII в. составляла, по сведениям Жака Маржерета, [13] 5-6 тысяч человек. Вместе с другими приборными людьми они представляли весьма заметную часть русской армии, ведь дворян в это время было всего около 30 тысяч.
Попытки создать из казаков постоянное правительственное войско предпринимались в XVI в. и в Речи Посполитой, однако большого успеха они не имели. Как известно, и Польша, и Литва в это время очень мало заботились об укреплении своих южных границ, не имея средств на создание крупных оборонительных систем, ведь для сбора новых налогов требовалось согласие сейма. Первый «реестр» казаков был создан лишь в 1572 г. и состоял из 300 человек; позднее он был увеличен до 1000 человек, но существовал, по-видимому, в основном на бумаге, так как жалованья за службу казаки не получали.
Самыми крупными группами среди русских служилых казаков были полковые и сторожевые казаки. Сторожевые казаки, меняясь по месяцам, несли конную службу в «Поле», охраняя границу от внезапных набегов татар; полковые казаки были заняты караульной и походной службой. Возникновение особой категории сторожевых казаков связано с боярским приговором от 18 февраля 1571 г., по которому 300 рязанских детей боярских «малых статей» (т. е. имевших самые низкие среди дворян поместные оклады) были отставлены от сторожевой службы и заменены казаками «из всех украинных городов». Поместный оклад сторожевым казакам был установлен в 20 четвертей земли (четверть — полдесятины в одном поле или полторы десятины в трех полях при трехпольной системе земледелия); денег за службу им первоначально не полагалось. До 15 марта 1577 г. 577 казаков подали коллективную челобитную об установлении им поместных и денежных окладов рязанских детей боярских, которых они заменили. Просьба эта была удовлетворена, и в том же году приговором Боярской думы поместный оклад сторожевых казаков увеличился до 50 четвертей. Тот же боярский приговор определил денежное жалованье сторожевых казаков в размере 3 руб., выдаваемых один раз в три года. Для реализации принятого указа — проведения смотра казаков и наделения их дополнительными участками земли — в соответствующие уезды должны были отправиться писцы.
Разумеется, трехрублевое жалованье, которого добились [14] казаки в 1577 г., и по меркам XVI в. было довольно скромным, однако оно не слишком уступало жалованью мелкого провинциального дворянина, которое, кстати сказать, тоже выдавалось раз в несколько лет (белгородские станичные дети боярские, служилые атаманы, ездоки и вожи получили жалованье в размере окладов в 1600/01 г. и половины окладов в 1603/04 г.).11) На эти деньги можно было купить недорогую лошадь (хороший боевой конь стоил много больше) или пару коров. Жалованье давалось, конечно, не на обычные, текущие расходы, а на сборы и вооружение.
Проведение в жизнь указа 1577 г. столкнулось с обычными трудностями, связанными с недостатком пахотной земли. В некоторых уездах (например, в Данковском) казаки действительно получили по 50 четвертей. В то же время епифанские сторожевые казаки показали в 1627/28 г., что при окладе 50 четвертей в «дачах» за ними «изстари» по 21 четверти. Шацкие сторожевые казаки вообще не получили никаких придач, хотя, по их словам, выполняли сторожевую службу с тех пор, «как город Шацк стал». И в 1620 г. рядовые казаки владели здесь поместьями по 20 четвертей, десятники — по 25 четвертей. Поместные оклады полковых казаков, более многочисленных, чем сторожевые, до начала XVII в. составляли: рядовых казаков — 20 четвертей, десятников — 30, пятидесятников — 40 четвертей. Еще до «Смуты» денежное жалованье данковских сторожевых казаков было доведено до 6 руб., а полковых — до 5 руб.12) Что касается других категорий казаков, то их оклады тоже колебались в пределах 20-50 четвертей. Так, в царствование Б. Ф. Годунова в Белгороде были поселены 150 волжских казаков во главе с тремя атаманами. Поместные оклады были установлены: атаманам — по 50 четвертей, казакам — по 30 четвертей. Однако писцы М. Юшков и К. Хвощинский, посланные в Белгород в январе 1603 г., дали казакам «неполный оклад». В Путивле оклады (и наделы) атаманов составляли в 1594 г. 30 четвертей, рядовых казаков — 20 четвертей.13)
Оклады служилых казаков существенно отличались от окладов дворян и детей боярских не только размерами: если у последних они могли увеличиваться за службу или уменьшаться за неявку на службу в индивидуальном порядке, то оклады казаков, как и других приборных людей, были строго фиксированы для определенной корпорации или определенной категории казаков. [15] Казаки одной категории не только имели равные оклады, но и наделялись (в пределах одного уезда) равными земельными наделами.
Но были у служилых казаков и привилегии. Как установил К. Д. Федорин, служилые люди «по прибору» имели в 1626 г. значительные льготы по части пошлин за приложение к различным документам государственной печати. Московские стрельцы вообще их не платили, а городовые стрельцы и казаки были освобождены от печатных пошлин по земельным вопросам, «потому что люди служилые, а земли за ними государевы». Позднее соответствующие статьи вошли и в Уложение 1649 г. Таким образом, приборные люди не считались владельцами земли и их землевладение было еще более условным, чем дворян-помещиков. Дворы в городах и поместья казаков были освобождены («обелены») от посадского и крестьянского тягла — отсюда термины «беломестные» и «белопоместные» казаки. Небольшая часть казаков вообще не имела земель и служила только с денежного и хлебного жалованья. 50 беспоместных «черкас», «которые земель не взяли», насчитывалось в 1594 г. в Путивле. Не имели земель в XVI в. и данковские беломестные атаманы, хотя их денежный оклад (7 руб.) был выше, чем у казаков других категорий.14)
Наконец, некоторые казаки, в том числе, вероятно, отличившиеся на царской службе, подобно дворянам, верстались индивидуальными поместными и денежными окладами (таких казаков называли верстанными), а иногда получали поместья, намного превосходившие обычные земельные наделы. Так, украинскому атаману К. Мелентьеву было пожаловано в конце XVI в. более 200 четвертей в Старорязанском стане Рязанского у. Более десяти верстанных донских и украинских атаманов владели тогда же поместьями в Моржевском стане, причем им принадлежали холопы и крестьяне. По-видимому, самая крупная корпорация верстанных атаманов образовалась в XVI в. в Ряжском у. В 1600 г. она состояла из 58 человек, их поместные оклады колебались от 100 до 250 четвертей, денежные — от 4 до 9 руб. Но реальные поместья ряжских атаманов были намного меньше окладов: за М. Ф. Митрофановым, например, значилось по десятне всего 65 четвертей земли, хотя его поместный оклад составлял 120 четвертей. В целом же положение верстанных атаманов на Рязанщине мало отличалось от положения местных детей боярских. [16] Индивидуальными окладами казаки верстались и в других районах Русского государства: выехавшему в 1589 г. на царскую службу и поселенному в Путивле украинскому атаману Ф. Гороховому было назначено жалованье 15 руб.15)
Верстанные казаки фактически с самого начала служили на положении мелких и средних детой боярских, в то же время известная часть поверстанных казаков также со временем проникала в состав дворянства. Так, епифанская дворянская корпорация была создана в 1585 г. путем производства в дети боярские 300 казаков с окладами 30 и 40 четвертей земли.16) Трудно сказать, насколько широко была распространена подобная практика, однако случай с епифанскими казаками едва ли был единичным.
«Заповедь» Бориса Годунова
Отток вольных казаков на государеву службу не привел к уменьшению численности казачества в южных степях, так как оно постоянно пополнялось за счет беглых холопов и крестьян, обнищавших дворян и приборных людей.
В годы «Смуты» и после нее современники вспоминали о жестоких преследованиях, которым подвергал казаков Борис Годунов: им запрещалось не только торговать, но и вообще появляться в русских городах. Казаков, нарушивших этот запрет («заповедь»), воеводы арестовывали и бросали в тюрьмы. В первые годы XVII в. население пограничных областей преследовалось за отправку на Дон «заповедных» товаров — вина и необходимого казакам военного снаряжения.17) Р. Г. Скрынников отметил, однако, что отношение правительства Годунова к казачеству не было столь однозначным, как это принято считать, и что большинство источников (например, грамота на Дон 1625 г.), сохранивших сведения о преследованиях казаков в начале XVII в., относится ко времени Романовых, «старательно чернивших политику Годунова». Что касается запрещения торговать с казаками, то здесь, по мнению историка, можно усмотреть лишь стремление правительства «всецело подчинить донскую торговлю своему контролю». Решающий [17] аргумент в пользу «реабилитации» Годунова он видит в распоряжении правительства, посланном весной 1604 г. воеводам Шацка и Ряжска: «...в городе и в слободах сыскивати донских и вольных атаманов и казаков и вновь казаков прибирать и давать государево жалованье».18)
Соображения, высказанные Р. Г. Скрынниковым, заслуживают внимания, однако следует напомнить, что известие о запрещении казакам свободно въезжать в пределы России при Борисе Годунове и выезжать из нее имеется уже в договоре Новгорода со шведами 1611 г. и, следовательно, рассматривать его как романовскую легенду нет никаких оснований. Да и сама возможность фальсификации правительством Михаила Романова политики Годунова в грамоте, обращенной в 1625 г. к донскому казачеству, представляется маловероятной: казаки тогда еще прекрасно помнили времена царя Бориса. Наконец, едва ли можно поставить под сомнение тот непреложный факт, что русские казаки не любили Бориса Федоровича, поскольку свое отношение к нему они вскоре достаточно ясно продемонстрировали оружием. На наш взгляд конфликт между «вольным» казачеством и правительством Годунова все же имел место, и следует поэтому попытаться объяснить его причины.
В 1600 г. у татарского «перелаза» (переправы), недалеко от места впадения Оскола в Северный Донец, началось строительство самой южной русской крепости — Царева Борисова. Конечно, основной его целью было дальнейшее укрепление южной оборонительной системы, прикрывавшей Россию от набегов татар, и не случайно крымцы пытались ему помешать. Известно, в частности, что служилый казак И. Баранов был взят в плен крымскими татарами «при царе Борисе, как Царев Борисов город ставили». Однако Царев Борисов непосредственно угрожал и «вольному» донскому казачеству. Воеводы Вельский и Алферьев должны были затребовать у казаков, давно уже селившихся в этих краях, сведения, «в которых местех на Донце и на Осколе юрты, и кто в котором юрте атаман, и сколько с которым атаманом казаков, и которыми месты и которого юрту атаманы и казаки какими угодьи владеют». Реакцию казаков нетрудно предугадать: на правительственный контроль своего состава они никогда добровольно не соглашались и потому, что боялись выдачи беглых прежним владельцам, и потому, что попавшие в Москву списки [18] казаков по станицам могли стать препятствием для дальнейшего их пополнения.
Вельский и Алферьев имели дело прежде всего с так называемыми верховскими казаками, рассеянными по степным рекам. Обратиться с подобными же требованиями к хорошо организованным «низовым» казакам правительство пока не решалось. «А на Дон под Азов, — говорится в воеводском наказе, — не посылать, покаместа город зделают». Однако и на Нижнем Дону строительство Царева Борисова должно было вызвать опасения.19)
Помимо возведения новой крепости в казачьих степях у правительства Годунова и «вольных» казаков были, несомненно, и другие, более серьезные причины для взаимных претензий. Резкое повышение в начале XVII в. цен на хлеб и другие продукты питания поставило казачество, всецело зависевшее от подвоза продовольствия из России, в особенно тяжелое положение. Действия казаков в этой ситуации легко угадать — они должны были участить набеги на Азов, на территорию Крыма, Турции и, конечно, России, что, не говоря уже о жалобах пострадавших дворян и купцов, таило угрозу крупных международных осложнений. И они не заставили себя ждать: весной 1604 г. русские послы в Крыму сообщили в Москву о разрыве крымским ханом мирного соглашения с Россией. Тогда же возможному походу татар было посвящено специальное заседание Земского собора, на котором обсуждались и военные приготовления к царскому походу против хана Казы-Гирея.20)
Нам не известны конкретные причины, вызвавшие недовольство Крыма в 1604 г., однако, без сомнения, дело заключалось не только в строительстве Царева Борисова, со времени которого прошло уже несколько лет. Обычно же и в Турции, и в Крыму именно набеги казаков использовались в качестве повода для агрессивных действий против России и Речи Посполитой. Царское правительство в таких случаях, даже если и поддерживало казаков, занимало вполне однозначную позицию, декларируя свою полную непричастность к их действиям. И тогда из Посольского приказа на Дон шли грозные царские грамоты с требованием, чтобы казаки «вперед бы есте на море под турского царя городы и на крымские улусы не ходили, и кораблей и катарг (галер. — А. С.) не громили, и улусов не воевали, и тем меж нас и [19] турского салтана и крымского царя ссылки и любви не мешали и ссоры не чинили» (1623 г.).
Разумеется, большой приязни между русскими царями и крымскими ханами никогда не существовало, но в начале XVII в. в сложной внутренней и международной обстановке правительство царя Бориса могло принять решительные меры против казачьей вольницы и запретить казакам торговлю и вообще пребывание в пограничных русских городах. Соответствующий указ был, очевидно, возобновлен в 1614 г. в связи с действиями мятежных казаков на русском Севере. Если наша догадка верна, то сохранившиеся грамоты 1614 г. к населению северных городов можно использовать для реконструкции указа о казаках начала XVII в.: «...чтоб... на посаде и в слободах и в... уезде воры-разбойники ни к кому не приезжали и никто б у них ничево не покупал и им ничево не продавал, а кто где воров-разбойников (так в тексте. — А. С.), и оне бы тех воров имали и приводили к вам... А будет воры учнут к кому приезжати надруг или тайно, или, ведая, кто про то не скажет, или кто что вором учнет продавать или что у них покупать, а после про то сыщетца, и тому от нас быти в великой опале и в смертной казни».21) Что касается последовавшего в 1604 г. по окончании голода разрешения набирать «вольных» казаков в гарнизоны южных городов, то оно было вызвано военной угрозой со стороны Крыма, заставившей правительство пересмотреть политику по отношению к своему естественному союзнику в борьбе с татарами. К тому же перевод всех «вольных» казаков на положение служилых всегда был долгосрочной целью русского правительства.
Итак, сохранившиеся источники не могут служить, на наш взгляд, надежным основанием для пересмотра традиционных представлений о преследовании казачества во времена Бориса Годунова.
Казаки под знаменами самозванцев
В 1603 г. г. Лжедмитрий I обратился за помощью к донским казакам, обещая им «волю». Донцы тотчас же послали к «воскресшему» царевичу атаманов Андрея Карелу (приезжавшего в свое [20] время с вестями и грамотой с Дона еще к Федору Ивановичу) и Михаила Межакова.22)Русские и украинские казаки оказали в дальнейшем мощную поддержку самозванцу, а отряд Карелы, отчаянно защищавший крепость Кромы, надолго сковал основные силы правительственной армии. Свою благосклонность к казакам Лжедмитрий I показал в Туле, приняв делегацию с Дона во главе со Смагой Чертенским «преже московских боляр». Казаки сопровождали Лжедмитрия I и во время его торжественного въезда в столицу. В одном из казанских сборников XVII в. сохранилась следующая запись: «В лето 7113 (1605 г. — А. С.), июня в 20-й день, в четверг, пришел во град Москву на свой праотече престол прирожденный государь наш и царь великий князь Дмитрий Иванович из Литвы, с ним же много множество литовского войска и казаки волгьские и донские много ж и московские силы». С окончанием похода казаки, по словам Исаака Массы (голландского купца, автора «Краткого известия о Московии» и ряда агентурных донесений), были щедро награждены и затем возвратились в места своих старых поселений. Впрочем, герой обороны Кром атаман Карела остался в Москве, щедро тратя полученное жалованье в московских кабаках. Другой предводитель донских казаков — Постник Лунев — поступил монахом в Соловецкий монастырь.23)
Участие казаков в походе 1604—1605 гг. имело, таким образом, известное сходство с обычной практикой найма их за вознаграждение на время военных действий. Однако на этот раз, способствуя победе самозванца, казачество отстаивало и свои собственные сословные интересы.
Роль русских и украинских казаков в восстании И. И. Болотникова подробно рассмотрена И. И. Смирновым, В.И. Корецким, В. Д. Назаровым и Б. Н. Флорей: казаки составляли значительную часть повстанцев на всех этапах восстания. Сохранившиеся показания одного из главных предводителей повстанцев, Лжепетра, позволяют отчетливо представить обстановку, в которой появился этот самозванец. Зимой 1605/06 г. на Северном Кавказе, на реке Тереке, находилось целое казачье войско. Казаки, по-видимому, давно не получали жалованья и на общевойсковых кругах обсуждали планы дальнейших действий. Некоторые из них предлагали совершить по Куре поход в Турцию, а в случае его неудачи перейти на службу к иранскому шаху Аббасу I, [21] который вел тогда успешную войну с Османской империей. На Тереке в это время уже знали о воцарении Лжедмитрия I и винили во всем не царя, а бояр: «Государь-де нас хотел пожаловати, да лихи-де бояре, переводят-де жалованье бояря да не дадут жалованья». Тогда же 300 казаков во главе с атаманом Федором Бодыриным втайне от остального войска решили выдвинуть из своей среды нового самозванца — «сына» царя Федора Ивановича «царевича Петра» и вместе с ним уйти на Волгу для грабежа купеческих судов.
Сама идея провозглашения самозванца зародилась, вероятно, в среде бывших холопов: «в той же мысли» были недавние холопы князя В. К. Черкасского, князя В. Н. Трубецкого, дворян Суровских. В качестве кандидатов выступали двое казачьих учеников — «молодых товарищей», но едва ли справедливо представление о том, что сами казачьи ученики были инициаторами движения, увлекшими за собой остальных казаков.24)
В событиях на Тереке проявились черты, характерные для всех антиправительственных казацких движений начала XVII в.: вера в «доброго» царя, резкая антибоярская направленность, значительная роль в казацком войске бывших холопов. Примечательно, что поводом к конфликту была невыплата казакам жалованья. Подобным образом не раз обстояло дело и в 1610-е годы.
В дальнейшем сторонникам Лжепетра удалось увлечь за собой и многих других терских казаков, служивших до этого под командованием воеводы П. П. Головина. Весной 1606 г., по сведениям Маржерета, с «царевичем» было на Волге до 4 тысяч человек. Даже если эта цифра завышена, численность отряда Лжепетра следует уже в начальный период движения признать значительной: 300 человек Ф. Бодырина составляли, по-видимому, меньшую часть терского войска, а на Волге к самозванцу должны были присоединиться новые казачьи станицы. Во время перехода в Путивль отряд Лжепетра не мог не пополниться и донскими («верховскими») казаками, через области поселения которых пролегал его путь. Некоторые отряды украинских казаков были наняты представителями Лжепетра в период его пребывания в Путивле, причем выплата жалованья казакам откладывалась до успешного завершения кампании. Численность украинских казаков в войске Лжепетра составляла несколько тысяч человек. Именно к казакам Лжепетра относится значительная часть известий о казнях дворян, [22] сторонников Василия Шуйского, во время восстания Болотникова. Не случайно в 1623 г. каширский дворянин Г. И. Уваров связывал время наибольшей угрозы для жизни представителей господствующего класса, когда повстанцы сбрасывали с башен дворян и детей боярских, с действиями именно этого самозванца.25)
С отрядом украинских казаков, закаленных в боях с турками, вошел в пределы России в конце лета 1606 г. и И. И. Болотников. Как справедливо отметил В. И. Корецкий, в войске Болотникова хорошо прослеживается присутствие и донских казаков. Так, в апреле 1607 г. в тюрьме Разрядного приказа находился захваченный под Калугой донской атаман Сазыка Карево. Донскими же атаманами были, по-видимому, Иван Деревня, Михаил Шляк и Панкрат, также заключенные в это время в тюрьму и взятые из нее на время для очной ставки с С. Карево. В частности, некий Михаил Шлык упоминается как донской атаман в 1613 г.26) По казацкому образцу были, по мнению В. И. Корецкого, организованы холопы и крестьяне, вступившие в повстанческую армию в 1606 —1607 гг.: не случайно болотниковцы в официальной документации называются обычно «воровскими», «донскими» или «вольными» казаками. В требованиях И. И. Болотникова, известных из английского донесения (выдача на расправу бояр и «лучших» горожан, виновных в заговоре против «царя Дмитрия»), имеется явная перекличка с антибоярскими высказываниями терских казаков в 1605/06 г.
Сохранилось очень мало сведений об организации казаков в повстанческой армии и порядке их обеспечения. Известно, что в Речи Посполитой служилые люди всех категорий в XVI—XVII вв. в качестве вознаграждения за службу нередко получали или забирали силой определенные территории в кормления — приставства (ср. польские przystawać — приостанавливаться, przystanek — остановка, стоянка). Возможно, этот обычай принесли с собой еще отряды украинских казаков и польско-литовской шляхты, пришедшие в Россию с Лжедмитрием I. Однако первый намек на распространение в России приставств можно усмотреть в известии, относящемся ко времени восстания Болотникова: в 1607 г. расположенным в Козельском у. и принадлежавшим Иосифо-Волоколамскому монастырю селом Вейна «завладели» казаки.27) Конечно, казаки могли получить несколько поместных «жребиев» в монастырском селе, [23] но скорее всего указание на коллективное владение казаками одним населенным пунктом свидетельствует именно о приставстве. Приставство обычно означало для населения особо жестокую форму эксплуатации, хотя иногда между ратными людьми и местным населением устанавливались и дружеские отношения. Так, попавшего в 1618 г. к полякам в плен боровского крестьянина О. Петрова «отпустил... от литовских людей знакомой литвин Долинской... потому что тот литвин в московское разоренье был у них на приставстве». Некоторые монастыри во время восстания Болотникова и позднее выплачивали казакам определенные суммы денег в обмен на гарантии неприкосновенности своих владении.28)
Памятуя о судьбе династии Годуновых, царь Василий Шуйский, по-видимому, не вернулся к репрессиям против казачества первых лет XVII в. и в дальнейшем не ставил ему в вину поддержку Лжедмитрия I. Вскоре после майского переворота 1606 г. на Дон приводить казаков к кресту и «являти» им жалованье был послан зубцовский дворянин В. С. Толстой, а 13 июля 1606 г. 1000 руб. денег, 1000 фунтов пороха и 1000 фунтов свинца повез на Дон суздалец С. Я. Молвянинов.29) Такая политика имела успех и удержала на Дону значительную часть казаков.
Хотя некоторые казаки, участники восстания Болотникова, оказались в тюрьмах, правительство Шуйского стремилось не столько устрашить казаков репрессиями, сколько привлечь их на свою сторону и использовать в дальнейшей борьбе с повстанцами. В то же время новый царь должен был считаться и с требованиями дворян о возвращении им беглых крестьян и холопов. В этом отношении особенно показателен эпизод с многотысячным отрядом казаков, который сдался воеводам Шуйского в деревне Заборье в конце 1606 г. По данным одной из разрядных книг, «заборских» казаков «разбирали и переписывали» пятеро московских дворян. «Разборы» в XVI—XVII вв. предполагали проверку служебной годности дворян и приборных людей, а применительно к казакам — нередко исключение части их, и прежде всего недавних холопов и крестьян, из казачьих станиц. Таким образом, представляется вероятным, что многие болотниковцы, попавшие в плен под Москвой, возвращались прежним владельцам. К этому же времени относятся первые сведения о выплате казакам правительством Шуйского месячного содержания («корма»): Латухинская [24] степенная книга сообщает, что царь указал «заборским» казакам «корм давати и на службу их посылати под городы с воеводами». Царь Василий верстал отдельных представителей казачества, оказавших ему важные услуги, поместными и денежными окладами. Так, атаману «вольных» казаков Ивану Гремыкину, перешедшему в Можайске в начале 1607 г. на сторону Шуйского вместе со своим отрядом, был назначен поместный оклад 150 четвертей и денежный — 6 руб.30)
В сочинении голландского писателя Элиаса Геркмана о «Смуте», опубликованном в Амстердаме в 1625 г., имеются данные о «договоре», заключенном Василием Шуйским с повстанцами перед сдачей Тулы 10 октября 1607 г.: болотниковцам будто бы гарантировалось «право в полном вооружении свободно выступить и отправиться туда, куда они пожелают идти», или «поступить на службу к его царскому величеству». Согласно Пискаревскому летописцу, «тульских сидельцев», в том числе донских и волжских казаков, царь Василий «отпустил за крестным целованьем по городом»; позднее эти казаки присоединились к Лжедмитрию II.31)
Какие-либо данные о «разборе» казаков после взятия Тулы в источниках отсутствуют, и можно предположить, что обещание невыдачи беглых бывшим владельцам м было той важнейшей уступкой повстанцам (исключавшимся, таким образом, из сферы действия Уложения 9 марта 1607 г.), которая позволила царским войскам войти в город. Содержалась она скорее всего в царской грамоте защитникам Тулы, которая рассматривалась казачьим кругом или мирской сходкой. В противном случае захват Тулы не мог бы произойти мирно. Нам представляется, что прав В. М. Панеях, связывая с восстанием Болотникова приговор Боярской думы от 25 февраля 1608 г. о холопах, которые «были в воровстве и государю добили челом, и даны были им отпускные, а после тово опять збежали в воровство», а затем вновь «добили челом», — все они сохраняли волю. Можно не сомневаться, что подавляющее большинство холопов, о которых говорится в приговоре, находилось в повстанческом лагере в казачьих станицах и, следовательно, приговор санкционировал их службу в казаках, в том числе и на стороне Василия Шуйского.32)
Как упоминалось, за Лжедмитрием II последовали многие казаки, принимавшие участие в восстании Болотникова, в частности атаман Иван Чика (см. гл. III). [25] Но вероятно, не меньше представителей разных сословий стали казаками в отрядах самозванца уже во время его борьбы с Василием Шуйским за русский престол. «Как вор пошел из Стародуба», начал казачью службу зарайский крестьянин С. Петров, с 1607/08 г. был казаком «тульский жилец» К. Матвеев, в Тушине в казачьей станице «с бедности беспоместной» находился бывший каширский сын боярский С. Д. Милохов. «Новоприборные» казаки наряду с донскими и украинскими упоминаются в войске Лжедмитрия II осенью 1608 г.33)
Одно из самых ценных свидетельств об источниках пополнения казачьих станиц в лагере Лжедмитрия II находится в обнаруженной Б. Н. Флорей челобитной детей боярских и посадских людей Переяславля Залесского. В 1609 г. они «всем городом» просили самозванца защитить их от атамана «вольных» казаков (в другом документе он назван казачьим головой) Ф. Копнина, которого они обвиняли в убийствах, грабежах и приеме в свой отряд холопов переяславских дворян: «И у нас, холопей твоих, тот Федор Копнин людишек наших, полных, и докладных, и кабальных, в вольные казаки поймал сильно, и нам... твоей царские службы без людишек служити не с кем». О массовом показачении холопов и крестьян в период борьбы Василия Шуйского с Лжедмитрием II сообщает В. Н. Татищев, основываясь, по-видимому, на не дошедшем до нас источнике: «И через то (грамоты самозванца. — А. С.) во всех городех паки казаков из холопей и крестьян намножилось, и в каждом городе поделали своих атаманов».34)
Б. Ф. Поршнев справедливо отмечал, что между уходом крестьян от владельцев и крестьянскими восстаниями существовала «промежуточная» форма классовой борьбы (точнее, социального протеста) — разбойничьи действия бывших крестьян. Между разбойничеством, широко распространившимся в России в конце XVI — начале XVII в., и действиями вольного казачества также существовала определенная связь. Во-первых, уход и к казакам, и к разбойникам был для крестьян и холопов реализацией их мечты о «воле». Во-вторых, казачество в силу своего неопределенного социального статуса и отсутствия надежных источников дохода нередко прибегало к прямому разбою — казаки и разбойники были подчас для современников неразличимы. И наконец, некоторые разбойничьи отряды влились в состав казачества («показачились») в начале XVII в. с тем большей [26] легкостью, что в организации разбойничьих и казачьих отрядов было много общего. Так, в 1614 г. в архиве Посольского приказа хранились «столп 106-го (1597/98. — А. С.) году о разбойнике о Карпунке Косолапе с товарыщи, которые побили торговых свейских немец», и «столп 112-го (1603/04. — А. С.) году о задорех и о разбойникех о Косолапе с товарыщи». Тот самый К. Косолап в апреле 1611 г. возглавлял станицу «вольных» казаков, действовавшую против шведов в районе Новгорода.35)
Значительной частью русских казаков в лагере Лжедмитрия II командовали И. М. Заруцкий и А. Лисовский. Заруцкий в чине боярина, полученном от самозванца, возглавлял особый приказ, ведавший казаками. Происхождение Заруцкого в точности не известно. По одним свидетельствам, он был родом из Тернополя, в раннем детстве попал в плен к татарам, затем бежал к донским казакам и уже в качестве «значительного лица» в казачьем войске появился в России. По данным же Пискаревского летописца, Заруцкий «родился на Москве от выежжего литвина худого». Возможно, эти известия и не противоречат друг другу: отец Ивана Мартыновича мог родиться на Украине, а затем выехать в Россию. В последнем случае легче объяснить умение ладить с русскими казаками, которым славился этот авантюрист. Заруцкий обладал красивой внешностью, был молод, хорошо сложен, храбр и честолюбив — короче, имел все необходимые данные для того, чтобы выдвинуться в тот редкий момент русской феодальной истории, когда личные качества играли не меньшую роль, чем знатность и богатство. На исторической арене он появился впервые в 1607 г. в качестве гонца, посланного Болотниковым из осажденной Тулы к «царю Дмитрию».36)
Александр Лисовский происходил из рядовой шляхетской семьи, на гербе которой был изображен скромный еж. Полагают, что ему было к этому времени лет тридцать с небольшим. Позади была бурная и полная опасностей жизнь: служба в гусарском отряде, организация солдатского мятежа, вызванного задержкой жалованья, лишение дворянства, участие в знаменитом выступлении («рокоше») против короля Сигизмунда III в 1606—1607 гг. Среди воевод самозванца он был едва ли не самым безжалостным. По свидетельству немецкого наемника, активного участника событий «Смуты» Конрада [27] Буссова, Лисовский во время своих походов против городов и уездов, поддерживавших Василия Шуйского, не щадил никого, «убивая и истребляя все, что попадалось на пути: мужчин, женщин, детей, дворян, горожан, крестьян».
Из других казацких вождей значительную роль в дальнейших событиях было суждено сыграть Андрею Захарьевичу Просовецкому, молодому стольнику самозванца. В отличие от Лисовского и других искателей приключений, явившихся к Лжедмитрию II из Речи Посполитой, он, возможно, и ранее находился на русской службе, поскольку позднее писал в челобитной, что «при царе Василии» ему был назначен поместный оклад 500 четвертей и денежный — 50 руб.37) Впрочем, службой «при царе Василии» Просовецкий мог считать после «Смуты» и свое пребывание в то время в лагере Лжедмитрия II.
Кроме того, казаки (и в первую очередь украинские) входили как один из элементов в полки, командирами которых были польские паны. Польский дворянин М. Мархоцкий, автор «Истории Московской войны», сообщает, что всего в войске Лжедмитрия II было 30 тысяч украинских казаков и 15 тысяч донских («донскими» поляки обычно называли вообще всех русских казаков). Даже если эти цифры сильно завышены, они дают некоторое представление о соотношении русских и украинских казаков, служивших самозванцу.
Правительство Лжедмитрия II отводило различным категориям служилых людей определенные территории, причем казаки получили право на сбор продовольствия, а возможно и денег, во Владимирском у.: по словам польского шляхтича, взятого в плен сторонниками Шуйского в январе 1609 г., «Володимер отдан на корм казакам». Еще раньше, в октябре 1608 г., «посланники» Лжедмитрия II атаман К. Миляев и двое казаков его станицы собирали вино с дворцовых сел Переяславского у. Некоторых представителей казачества Лжедмитрий II, возможно, наделял поместьями (известно, что, когда самозванец находился в Калуге, поместье арзамасца А. Ерофеева деревня Паново (77 четвертей) была отдана им казаку Н. Алексееву,38) хотя не исключено, что Н. Алексеев был старым служилым арзамасским казаком). Вместе с тем нет оснований преувеличивать степень расслоения казаков в лагере Лжедмитрия II и полагать, что атаманы в нем сблизились с дворянами и что их [28] интересы и интересы рядовых казаков были «слишком различны». Пока сохранялась станичная организация, атаманы и есаулы не могли действовать, не считаясь с волей большинства казаков. Н. А. Мининков, несомненно, ошибается, полагая, что «города и волости» в это время получали только атаманы:39) в кормлениях ничуть не меньше были заинтересованы и казаки, которыми они командовали.
Во время длительной борьбы Василия Шуйского с армией И. И. Болотникова, а затем Лжедмитрия II связи «вольных» казаков, сражавшихся за «царя Дмитрия», со старыми центрами расселения казачества постепенно ослабевали, тем более что многие казаки (если не большинство их), участвовавшие в этой борьбе, никогда не жили в казачьих городках на Дону, Волге и других реках. Правда, некоторые казаки еще долгое время после ухода с Дона продолжали считать себя частью Донского войска. Так, в октябре 1608 г. переяславские крестьяне называли донскими упоминавшихся выше казаков станицы К. Миляева, позднее входившей в Первое ополчение. Палицын также именует атаманом «станицы Смаги Чертенского» С. Епифанца, возглавлявшего отряд казаков в войске самозванца, осаждавшем Троице-Сергиев монастырь. Этот отряд, по словам Палицына, ушел на Дон из-под стен монастыря, позднее за ним последовала еще какая-то часть казаков из лагеря Лжедмитрия II.40)Другие отряды приходили с Дона в центральную Россию, но в целом Донское войско не участвовало в ожесточенной борьбе за московский престол после гибели первого самозванца. Одна из причин такой пассивности донцов, по справедливому предположению Н. А. Мининкова, заключалась в географической отдаленности Дона от районов развитого крепостнического землевладения. Донским казакам в начале XVII в. не грозило закрепощение, и с прекращением преследований и получением жалованья от царя Василия их основные требования были, по-видимому, удовлетворены.
Сам термин «войско» применительно к казакам, действовавшим на основной территории России в начале XVII в., встречается в источниках уже после смерти Лжедмитрия II. А. З. Просовецкий, бывший воевода самозванца, командовавший отрядом в 500 казаков, в феврале 1611 г. писал в Кострому: «Ондрей Просовецкий и дворяне, и дети боярские, и атаманы, и казаки, и все великое войско челом бьют». 500 человек — обычная [29] численность полка украинских казаков со времен Стефана Батория, и определение его в качестве «войска», несомненно, свидетельствует о том, что единого казацкого войска и в лагере Лжедмитрия II, и после его смерти не существовало и что казаки, служившие в разных «полках», были разобщены. Характерно, что один из войсковых казачьих дьячков, Т. Петров, назван в 1612/13 г. «пятисотенным подьячим».41)Совершенно очевидно, что у казаков, служивших самозванцу, не было выборного войскового атамана, а такие их предводители, как Заруцкий, Лисовский, Просовецкий, по своему положению думных людей и дворян Лжедмитрия II стояли вне казацкой организации. Самоуправление казаков в Тушине и Калуге осуществлялось, вероятно, прежде всего на уровне станиц; собирались также полковые («войсковые») круги, и лишь в самые критические моменты казаки разных полков принимали решения на общевойсковой сходке.
Царь Василий и после восстания Болотникова широко (хотя и не в такой степени, как Лжедмитрий II) пользовался услугами «вольных» казаков. По указу от 25 февраля 1608 г. холопы, добровольно перешедшие на сторону Шуйского, не подлежали выдаче своим господам, в то время как взятые в плен «в языцех» подвергались наказанию или возвращались в холопство. Очевидно, что от наказания освобождались и выходцы из других сословий, оставившие самозванца. Некоторые казаки воспользовались возможностями, которые предоставлял им этот указ. В частности, из Тушина в Москву отъехал казак, в прошлом сын боярский С. Д. Милохов. В войсках Шуйского он продолжил казачью службу в станице Первуши Булгакова. Правительство Шуйского не только принимало на службу мятежных казаков, но и само производило наборы «охочих» казаков: в 1607 или 1608 г. «прибирал» казаков воевода царя Василия Г. Л. Валуев — именно тогда стал казаком ростовский крестьянин В. Е. Харин; во время похода князя М. В. Скопина-Шуйского из Новгорода к Москве в 1609—1610 гг. в качестве казака в его войско вступил старицкий крестьянин Ф. Михайлов. Позднее и Харин, и Михайлов служили в «вольных» казачьих станицах.42)
Выдача жалованья казакам, сражавшимся на стороне Шуйского, производилась нерегулярно, и правительство не всегда придерживалось каких-либо норм. В мае 1609 г. 60 «вольных» казаков, посланных в Гороховец [30] и служивших царю Василию к этому времени уже два года, подали челобитную о «жалованье и корме», в связи с которой последовал указ нижегородскому воеводе Я. С. Прокудину: «И будет есть деньги в Нижнем, и тебе б однолично дать им денежок, хотя не извелика, да по запасу». Недостаток средств заставлял власти искать нетрадиционные пути обеспечения казаков. Размещение казаков из войска М. В. Скопина-Шуйского в северных городах осуществлялось в 1610 г. путем заключения договора о найме между казаками и городским «миром»: «Стоят-де они (казаки. — А. С.) на государеве службе с тех своих городов от посадских людей из месячного найму». Позднее казаков нанимали и монастыри. В частности, в 1610/11 г. Соловецкий монастырь принял на службу 70 «ратных казаков» во главе с двумя атаманами; в месяц каждый казак получал 20 алтын с гривной. Практику верстания «лучших» казаков поместными и денежными окладами правительство Шуйского продолжало, по-видимому, и после подавления восстания Болотникова. В частности, денежный оклад из Галицкой четверти получил при царе Василии атаман Макар Смолеников — в Кормленой книге он, как и другие казаки, был записан отдельно от других четвертчиков «себе статьею».43)
Нерегулярная выдача жалованья, вызывавшая казацкие грабежи (например, в Темниковском у. в 1609 г.), и распространение кормлений — приставств имели следствием растущую враждебность к казачеству различных слоев населения России. Уже в начале 1611 г. казанцы, присягая Лжедмитрию II (о его смерти в это время в Казани еще не знали), оговаривали за собой право впускать в город лишь для торговли небольшие группы казаков — «десятка по два или по три». Позднее, в августе 1611 г., Казань, Нижний Новгород и другие города Поволжья после обмена между собой грамотами постановили «казаков в город не пущати ж». Не следует судить казаков слишком строго — поведение солдат в Европе в ту эпоху было ничуть не лучше. Недаром польский поэт XVII в. Матэуш Кулиговский заметил, что для населения солдаты страшнее черта: черт забирает только душу, солдат забирает все.
Тревога дворянства, вызванная усилением казачества, ясно проявилась в проекте договора, предложенном тушинским посольством королю Сигизмунду III 4 февраля 1610 г., и в договоре об избрании Владислава от [31] 17 августа 1610 г. И в том и в другом документе (первый из них был, очевидно, использован при составлении второго) статья о казачестве следует непосредственно за статьями о запрещении крестьянского выхода и о возвращении беглых холопов прежним владельцам, что для составителей документов было гарантией окончания «Смуты». Поскольку дворяне видели в «вольных» казаках, с которыми они вместе сражались под знаменами Лжедмитрия II или против которых они боролись на стороне Шуйского, прежде всего беглых холопов и крестьян, специально о них в договорах вообще не говорится. Более того, в них ставится под вопрос само существование казачества: «На Волге, и на Дону, и на Яике, и на Тереке казаки надобет или нет — о том становить, для чего надобны». В ответе Сигизмунда III на предложения тушинцев говорится, что по этому поводу государь примет решение после совещания с Боярской думой. Лишь в окружной грамоте боярского правительства об избрании Владислава все же содержится неопределенное обещание жаловать казаков наряду с другими сословиями «по достоинству и чести... как было при прежних великих государях».
Косвенным образом против казачества был направлен и указ о холопах от 12 сентября 1609 г., по которому владельцы могли оформить служилые кабалы на добровольных и документально не оформленных старинных холопов, живших у них не менее полугода. Таким образом, возвращаясь к нормам Уложения 1597 г., правительство Шуйского пыталось закрыть один из важных источников пополнения казачества.44)
Н. А. Мининков полагает, что в проекте договора от 4 февраля 1610 г. нет речи о возможной ликвидации казачества, ибо это было правительству не под силу, и что в нем отразился «разрыв большинства казаков с изменниками-атаманами». Однако вряд ли следует сомневаться, что в разгар «Смуты» дворяне мечтали об уничтожении казачества именно потому, что не могли справиться с сословием, угрожавшим их существованию. Что до раскола казачества, то сведений о нем указанные документы не содержат.
Уход части казаков во главе с Заруцким к Сигизмунду III под Смоленск после распада тушинского лагеря и бегства самозванца в Калугу в конце декабря 1609 г. был, надо думать, не только проявлением личных амбиций Заруцкого, но и первой попыткой казаков [32] переориентироваться с романтической фигуры «царя Дмитрия», поддержка которого не принесла им особых выгод, на более реального и законного кандидата с точки зрения других слоев русского общества. Эта попытка довольно быстро закончилась неудачей: не только Заруцкому вскоре стало ясно, что он не может и дальше рассчитывать на положение «ближнего» боярина, которого добился в окружении Лжедмитрия II, но и казаки, находясь в королевском лагере, вероятно, осознали, что с кандидатурой Владислава они едва ли могут связывать надежды на лучшее будущее. В сентябре 1610 г. казаки под предводительством Заруцкого вернулись к самозванцу решительными противниками уже не только царя Василия Шуйского, по и польского королевича, а также стоявшего за ним короля Сигизмунда III.
Борьба между Василием Шуйским и Лжедмитрием II закончилась трагически для обоих соперников. 17 июля 1610 г. в результате дворянского заговора был насильственно пострижен в монахи царь Василий. 11 декабря того же года придворный Лжедмитрия II крещеный ногайский татарин стольник князь Петр Урусов, зарубив самозванца на охоте, ускакал в Ногайскую орду. Казалось, с самозванщиной в России покончено. Вскоре, однако, Марина Мнишек родила сына, названного Иваном, вероятно, в память о «деде» — царе Иване Грозном (злые языки говорили, что настоящим отцом ребенка был Заруцкий). У бывших сторонников Лжедмитрия II появился новый претендент на русский престол — «царевич» Иван Дмитриевич.
В подмосковных «таборах»
Конец 1610 и первые месяцы 1611 г. были временем, когда не только многие представители господствующего класса, но и русское общество в целом осознало, что затянувшаяся гражданская война вплотную подвела Московскую Русь к опасности потери национальной самостоятельности. Надежды на восстановление прежнего государственного порядка, связанные с избранием на русский престол юного королевича Владислава, не осуществились — вскоре выяснилось, что занять его не прочь и сам король Сигизмунд. [33] Боярское правительство фактически распалось, польские войска осаждали Смоленск и хозяйничали в Москве.
В начале 1611 г. национально-освободительное движение приобретает уже вполне реальные очертания. Бывшие воеводы царя Василия и Лжедмитрия II из Рязани, Тулы, Калуги, Нижнего Новгорода, Ярославля, Суздаля, Владимира и других городов с отрядами дворян, стрельцов, «вольных» казаков, служилых татар — короче, всех, кто был готов сражаться с захватчиками, двинулись к Москве. 19 марта, буквально накануне их подхода, в столице началось восстание населения против интервентов. Не надеясь справиться с ним собственными силами, возглавлявший польский гарнизон А. Гонсевский приказал зажечь Замоскворечье и Белый город. Пожар, бушевавший несколько дней, заставил большую часть москвичей бежать из объятого пламенем города.
Сожжение Москвы поляками потрясло современников. «И не едина книга богословец, ниже жития святых, и ни философский, ни царьственныя книги, ни гранографы, ни историки, ни прочия повестныя книги не произнесоша нам таковаго наказания ни на едину монархию, ниже на царьства и княжения, еже случися над превысочайшею Россиею», — восклицает безвестный автор «Плача о пленении и о конечном разорении превысокого и пресветлейшего Московского государства». Началась долгая и трудная борьба за освобождение Москвы. Предводителями ополчения были избраны признанный лидер рязанцев думный дворянин Прокофий Петрович Ляпунов и два сподвижника «Тушинского вора» — знатный аристократ из рода великих князей литовских Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и безродный боярин Лжедмитрия II Иван Заруцкий, с которым пришли под Москву «вольные» казаки.
Еще в период организации ополчения Ляпунов сделал казачеству от имени нового, «земского» правительства важную уступку, обещав волю всем без исключения холопам, присоединившимся к ополчению: «А которые казаки с Волги и из иных мест придут к нам к Москве в помощь, и им будет жалованье и порох, и свинец, а которые боярские люди крепостные и старинные, и те б шли безо всякого сумнения и боязни, всем им воля и жалованье будет, как и иным казаком, и грамоты им от бояр и воевод и ото всей земли приговору своего дадут». Грамоты Ляпунова имели огромный успех и [34] подняли на борьбу против интервентов тысячи холопов, крестьян, посадских и приборных людей, пришедших к столице не только с Дона и Волги, из далеких и ближних городов и уездов, но и из подмосковных деревень. Очень много среди ополченцев было москвичей, лишившихся крова в марте 1611 г.45)
Участвуя в ополчении, казаки, разумеется, не оставляли надежды на конечное торжество казацкого царя. Для многих из них наиболее желанным кандидатом оставался сын Лжедмитрия II и Марины Мнишек Иван Дмитриевич. Позднее казачество решительно выступило в пользу Лжедмитрия III («Псковского вора»). Не имели успеха попытки бывшего гетмана самозванца Я. П. Сапеги вновь привлечь казаков на сторону Владислава, хотя Сапега и изображал себя их старым товарищем, евшим с русскими казаками «хлеб-соль» и сражавшимся с ними плечом к плечу против общих врагов. В грамотах, одна из которых была написана в июле 1611 г. под Переяславлем Залесским, польский вельможа обещал казакам от имени Владислава «великое жалованье» и откровенно льстил казацкому войску: «А та слава про вас давно есть, что вы, целовав крест, никоторому государю но изменивали». Что касается кандидатуры шведского королевича, обсуждавшейся в ополчении, то Сапега авторитетно заявлял: он «вам не надобен, еретик и не люб вам будет».46)
В Первом ополчении казаки, как и другие служилые люди, находились в ведении Разрядного, а не особого Казачьего приказа: в Разрядной избе обсуждались вопросы, связанные с казачеством; сюда же, как свидетельствует выписка из записной книги Разрядного приказа, приводили казаки пленных поляков в мае 1612 г. Среди участников ополчения отчетливо выделялись украинские казаки, входившие в основном в отряд братьев А. З. и И. З. Просовецких в Суздале. Однако в ополчении их было гораздо меньше, чем в лагере Лжедмитрия II, так как большинство «черкас» перешло к этому времени на службу к королю Сигизмунду III. К тому же и отряд Просовецких в значительной части состоял из русских казаков. Когда в октябре 1610 г. среди находившихся под Псковом сторонников Лжедмитрия II произошел раскол, А. Лисовский с поляками, «немцами» (в России XVII в. так называли не только иноземцев, говоривших на немецком языке, но и англичан, французов, испанцев) и украинскими казаками ушел в Речь Посполитую, [35] а А. З. Просовецкий с русскими казаками остался под Псковом, сохраняя верность самозванцу. Известно, в частности, что под началом Просовецкого служил бывший бельский стрелец А. Клементьев. Многие казаки продолжали и под Москвой именоваться донскими; вероятно, другая, меньшая часть казаков называлась волжскими. Сохранились косвенные свидетельства о присутствии в казачьих станицах в 1611—1612 гг. «молодых товарищей» и «чур»: например, крестьянский сын Ф. Иванов к 1615 г. уже седьмой год служил у казака Матвея Березникова.47)
Известно, что начиная с 1614 г. в каждой станице имелось собственное знамя — скорее всего так же обстояло дело и в более ранний период. Вновь вступившие в станицы холопы, крестьяне и представители других сословий приносили присягу — хотя данные о ней относятся к 1615 г., можно думать, что подобный порядок установился гораздо раньше. Присяга знаменовала их переход в новое сословное состояние. И как это ни поразительно, такой переход для них психологически совершался мгновенно. Ведь крестьяне уходили к казакам вовсе не для того, чтобы, избавившись от помещиков, свободно возделывать землю, а для того, чтобы больше ее никогда не возделывать и, подобно дворянам, получать жалованье за службу или жить за счет других крестьян.
Как и другие ратники, казаки в ополчении были разбиты по полкам — по-видимому, в каждом полку имелись свои выборные войсковые есаулы и дьячки, однако войсковых атаманов у казаков все еще не было. Тем не менее казаки в Первом ополчении были организованы гораздо лучше, чем в предшествующий период. Обсуждая важнейшие вопросы (например, о признании «Псковского вора», о политике Ляпунова по отношению к казачеству) на общевойсковых сходках и располагая значительной военной силой, они имели возможность отстаивать свои интересы и вести успешную борьбу с дворянской частью ополчения. Характерно, что современники употребляли термин «войско» по отношению ко всем казакам, служившим в ополчении. В частности, патриарх Гермоген в августе 1611 г, призвал нижегородцев просить казанского митрополита Ефрема, «чтоб митрополит писал в полки к бояром учителную грамоту да и казацкому войску».48)
Важнейшим законодательным памятником Первого [36] ополчения является приговор от 30 июня 1611 г., подписанный в числе других представителей «Земли» атаманами, судьями (это единственное известное нам упоминание казачьих судей в русских документах первой четверти XVII в.), есаулами, сотниками (т. е. предводителями отрядов украинских казаков) «в место своих станиц и казаков». Этому приговору предшествовала челобитная ратных людей, в том числе и казаков, по широкому кругу вопросов, и в частности «про боярских людей, как сидят в Москве бояре, а люди их ныне в казаках, чтоб о тех людех договор учинить». По словам Нового летописца, приговор был вызван также «великими грабежами» казаков. Более подробно сообщает о них так называемый Карамзинский хронограф: казаки нападали по дорогам на купцов, грабили в селах и городах крестьян и посадских людей; попытки Заруцкого и Просовецкого прекратить грабежи успеха не имели.49)
Основное внимание в приговоре обращено на земельное обеспечение дворянства; казакам же в нем уделено сравнительно мало места: «А которые атаманы и казаки служат старо, а ныне похотят верстаться поместными и денежными оклады и служить с городы, за их службы поместными и денежными оклады поверстать, смотря по их отечеству и службе, а которые атаманы и казаки верстаться не похотят, и тем атаманом, и казаком, и стрельцом давать хлебный корм с Дворца, а деньгами з Большого приходу и из четвертей во всех полкех ровно, а с приставства из городов, и из дворцовых сел, и из черных волостей атаманов и казаков свесть».50)
Приговор от 30 июня 1611 г составлялся, вероятно, довольно спешно, что и вызвало некоторые неясности в его тексте. Кроме того, не исключено, что это был не первый и не единственный документ, определявший права казаков в ополчении. Прежде всего приговор не уточняет, кого следует считать «старыми» казаками и сколько лет казаки должны были прослужить, чтобы получить право на индивидуальное верстание и службу «с городы», т. е. в составе городовых дворянских отрядов. Ничего не говорится в нем о «молодых» казаках, составлявших в станицах большинство, хотя, возможно, и подразумевается, что «молодые» казаки будут получать продовольствие и деньги вместе со «старыми» казаками, отказавшимися от верстания.
Деньги за службу казаки получали и до приговора в марте 1611 г., еще в период организации ополчения, [37] в Ярославле было выдано жалованье нескольким сотням казаков и стрельцов, а 11 мая 1611 г. воеводы ополчения в Суздале взяли с суздальского Покровского монастыря 40 руб. «атаманам, и казакам, и черкасам в жалованье». Однако приставства были для казаков, несомненно, наиболее щедрым и наименее поддающимся контролю правительства источником доходов. Непонятно, что имел в виду И. С. Шепелев, утверждая, что по приговору казаков следовало «свести» не только с приставств, но и с воеводств.51) Никаких данных о том, что казаки находились на воеводствах, в известных источниках нет, а текст приговора не содержит материала для подобного заключения.
С. Ф. Платонов связывал с казаками также постановление приговора о беглых холопах и крестьянах: «А которые дворяне и дети боярские в нынешнее смутное время и в разоренье вывозили у своей же братьи, у дворян и у детей боярских, крестьян и людей, и которые, от них выбежав, живут по городом и по посадом, и про то по их челобитью сыскивать, и по сыску крестьян и людей отдавать назад старым помещикам». С. Ф. Платонов полагал, что приговор уничтожал «самый источник, полнивший казачество», хотя и оговаривался, что в приговоре имелись в виду те беглые крестьяне и холопы, «которые ушли не в казачество, а в чужие деревни и на городские посады».52) В такой постановке вопроса заключается явное противоречие: казачьи станицы пополнялись не теми крестьянами, которые записывались в посадские тяглецы или переходили к другим владельцам. Это противоречие не устраняется замечанием С. Ф. Платонова о том, что приговор должен был «раздражать всех недовольных крепостным порядком», так как нет никаких данных о недовольстве казаков крепостническими порядками вообще, а не только теми, которые угрожали их сословному положению.
Тезис об антиказацкой направленности приговора 1611 г. получил широкое распространение в литературе. Так, Н. И. Казаков рассматривает приговор как «полный» отказ «от обещаний, которые давались Ляпуновым в грамотах», и «вызов» казацкой части ополчения, а Н. А. Мининков полагает, что приговор «был неприемлем для крестьян и рядовых казаков, в значительной массе состоявших из недавних беглых». Такое толкование приговора неверно, ибо, как уже говорилось, положение о возвращении беглых прежним владельцам на [38] казаков не распространялось. Более справедливым представляется мнение Р. Г. Скрынннкопа о том, что приговор «молчаливо признавал свободными людьми» крестьян и холопов, служивших в ополчении.53) Но и здесь, вероятно, требуется небольшое уточнение: скорее Земский собор откладывал болезненный вопрос, грозивший расколоть ополчение, до освобождения Москвы и избрания царя. Не случайно приговор обходит молчанием судьбу крестьян и холопов членов боярского правительства, находившихся в Москве и сотрудничавших с интервентами, хотя о них прямо упоминалось в челобитной, предшествовавшей приговору.
Интересно, что в приговоре 1611 г. даже но упоминается казачество автономных областей и таким образом впервые признается, что казаки в ополчениях уже не временно ушедшие из своих «городков» отряды, а самостоятельное войско со своими атаманами и своими нуждами, притом иными, чем у казаков Дона или Волги.
Резким контрастом с приговором ополчения выглядит договор Новгорода со шведами, заключенный менее чем через месяц после утверждения приговора, 25 июля 1611 г. Беглые холопы по этому договору возвращались своим владельцам без всяких ограничений: «Слуги, которые раньше служили боярам как крепостные, и всякого рода челядь не должны получить свободу». Вся же программа удовлетворения требований казачества сводится в договоре к разрешению казакам, живущим в старых степных поселениях, свободно торговать в пределах России «без всякого за то штрафа и запрещения», как это было во времена царя Бориса. Наконец, договор гарантировал сохранение сословного положения, жалованья и земельных владений тем казакам, которые были приняты на службу «при прежних великих князьях».54) Таким образом, если он и мог бы удовлетворить донских казаков, пришедших на помощь первому самозванцу в 1604 г., то едва ли возвращение к порядку, существовавшему «до царя Бориса», сулило что-либо казачеству, принимавшему участие в освободительной борьбе в 1611 г. Указанные положения договора представляются тем большим анахронизмом, что в самом Новгороде находился в это время довольно значительный казачий гарнизон.
Попытки искоренить практику приставств и изъять сбор «кормов» из рук казаков привели к гибели П. П. Ляпунова 22 июля 1611 г. Поводом к открытому конфликту [39] воеводы с казаками послужил арест М. Плещеевым в Николо-Угрешском монастыре 28 казаков, которых он затем будто бы приказал утопить. Провинность этих казаков нам не известна, но, очевидно, они добывали «припасы» как раз способом, запрещенным июньским приговором. К тому же поляки переправили в казацкие «таборы» подложную грамоту, написанную от имени Ляпунова, «что будто велено казаков по городом побивать». Ляпунов после сильных колебаний явился в казачий крут, держался там, по-видимому, высокомерно («многое прение с казаками показа»), за что и поплатился жизнью.55)
Убийство Ляпунова и присяга казаков Лжедмитрию III в марте 1612 г. заставили часть дворян бежать из-под Москвы. Однако явным преувеличением, на наш взгляд, является представление о том, что подмосковное правительство после смерти Ляпунова выражало интересы казаков (или казачьей верхушки). С. Ф. Платонов утверждал, что «казацко-воровское» правительство под Москвой грозило русскому обществу общественным переворотом, однако даже И. М. Заруцкий, будучи к этому времени богатым землевладельцем, не был заинтересован в разрушении существующих форм феодального землевладения, которым угрожала практика казачьих приставств. Другое дело, что перед лицом усиления казацкой части ополчения и возрастающих трудностей снабжения казаков ни Д. Т. Трубецкой, ни И. М. Заруцкий не имели возможности с ней эффективно бороться и должны были соглашаться на приставства как на неизбежное зло.
И после смерти П. П. Ляпунова продолжались централизованный сбор и распределение «кормов» и денег казакам. По свидетельству Карамзинского хронографа, «в Разряде, и в Поместном приказе, и в иных приказех сидели дьяки и подьячие и из городов и с волостей на казаков кормы збирали и под Москву привозили, а казаки воровства своего не оставили, ездили по дорогам станицами и побивали». В ноябре 1611 г. власти Первого ополчения потребовали, чтобы из Калуги им были срочно присланы «окладные и неокладные доходы», так как «здесе... под Москвою, будучи на земской службе, служивые люди, казаки и стрельцы, бьют челом нам о денежном жалованье неотступно». Из приказов-четвертей дьяки выдавали деньги станичным атаманам для раздачи жалованья казакам. [40]
Некоторые казаки добились от «бояр и воевод» освобождения от налогов своих дворов: в 1611/12 г. подобную привилегию получил атаман Первого ополчения Афанасий Коломна, а 25 августа 1612 г. — бывший посадский человек Зарайска казак В. Софонов, служивший к этому времени «земскую» службу седьмой год.56)
Приставства казаки рассматривали обычно как замену выдаваемого из приказов месячного содержания. Формы приставств были различны — от сбора определенных «запасов» несколькими представителями станицы в соответствии с распоряжением правительства до фактически временного коллективного владения взятой в приставство территорией, на которой останавливались казаки. Так как в приставства казаки брали и черносошные, и дворцовые, и монастырские, и частновладельческие земли, под угрозой оказалось привилегированное землевладение дворянства и духовенства. По-видимому, не только раздачи властями Первого ополчения поместий и вотчин, но и приставства имел в виду Д. М. Пожарский в июне 1612 г.: «Иван же Заруцкой многие городы и дворцовые села, и черные волости, и монастырские отчины себе поймал и советником своим, бояром, и воеводам, и дворяном, и детем боярским, и атаманом, и казаком роздал». Сохранились также челобитные, поданные на имя Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого, о владении казаками дворянскими землями. 28 сентября 1611 г. служилый иноземец Л. Валявский писал: «Пожаловали вы, государи, меня в поместье сельцом Муромским во Владимирском уезде, и тем сельцом казаки завладели, место пустое и разореное». «Выслать» казаков из их поместий просили «бояр и воевод» в ноябре 1611 г. тарусские дворяне.57)
Едва ли казаки всегда юридически оформляли права на владение той или иной территорией, и эта сторона жизни ополченцев могла и не найти исчерпывающего отражения в документах. О санкционированных же властями кормлениях можно составить достаточно полное представление. Так, 30 сентября 1611 г. «бояре приговорили» дать 350 московским стрельцам «город Колугу, посад и уезд, на корм». В соответствии с приговором калужский воевода князь А. Ю. Сицкий должен был собрать муку, крупы и соль в размерах, определенных руководителями ополчения, а затем отослать продовольствие под Москву в сопровождении шести калужских стрельцов и местного сына боярского. Строго определен [41] был в начале 1612 г. размер денежных и продовольственных сборов для станицы атамана И. Чики с вотчин владимирского Рождественского монастыря.58)
Н. П. Долинин полагал, что в «подмосковных таборах можно заметить тенденцию к срастанию верхушки казачества с разорившимися, безземельными и малоземельными помещиками, близко стоявшими к казакам по роду своей службы и материальному обеспечению». Той же точки зрения придерживается и Н. Л. Мининков. Разорившиеся дворяне действительно составили известную часть казачества в ополчениях, однако в данном случае можно говорить лишь о переходе этих дворян в другое сословие. Что касается одворянивания верхушки казачества, то в 1611—1612 гг. этот процесс находился еще в начальной стадии, хотя, конечно, некоторые казаки могли мечтать о поместьях, а правительство — о расколе казачества.
По мнению Н. П. Долинина (которое расходится с его же суждением, приведенным выше), «нет и намека на то, что подмосковные бояре жаловали в чети казачью верхушку», т. е. предоставляли казакам право ежегодно получать жалованье из приказов-четвертей, подобно столичным дворянам. В действительности такие данные есть, причем «прибавки» к окладам казаки получали и в Ярославле, где находилось в 1612 г. Второе ополчение. Верстались казаки и поместными окладами. Да и как могли руководители земских ополчений, в которых казаки играли столь значительную роль, не делать им даже тех уступок, на которые соглашалось правительство Василия Шуйского? Что касается раздачи казакам реальных поместий, то они хотя и имели место, но были, по-видимому, довольно редким явлением. Так, известен всего один случай пожалования поместья казаку в Первом ополчении — его получил в Луховском у. атаман Василий Савельев. Позднее власти Второго ополчения передали это поместье смоленским дворянам, хотя сам В. Савельев в июне 1612 г. выехал в Ярославль.59)
Можно было бы предположить, что Д. М. Пожарский и К. Минин являлись решительными противниками казачьего землевладения, однако это не так. Как известно, в 1612 г. воевода Второго ополчения Р. П. Пожарский вытеснил из Суздаля сторонников Первого ополчения А. З. и И. З. Просовецких. Некоторые казаки, служившие под началом Просовецких, перешли на сторону Второго ополчения, и 12 мая 1612 г. по указу «бояр и воевод [42] и по совету всей земли, и по наказу князя Романа Петровича Пожарского с товарыщи» трем украинским казакам были отделены поместья в Опольском стане Суздальского у.: И. И. Буйна получил 129 четвертей с 29 крестьянскими дворами, Г. Матвеев — 119 четвертей с 29 дворами и М. Батенков — 119 четвертей с 25 дворами. По сравнению с практикой испомещения казаков XVI — начала XVII в. и даже более позднего времени такие поместья следует признать не только очень крупными, но и исключительно населенными.60)
Можно было бы думать, что почти полное отсутствие сведений об испомещении в 1611—1612 гг. русских казаков объясняется состоянием источников, если бы не было известно, что из 33 атаманов, есаулов и казаков, получивших в 1613 г. земли, в Вологодском у., лишь один человек уже владел к этому времени поместьем (см. гл. IV). Таким образом, говорить об одворянивании сколько-нибудь заметной части казацкой старшины в ополчениях, по-видимому, не приходится. Даже атаманы в это время, как правило, не имели поместий, а поместные оклады, которые им жаловались, были пока что нереализованными обещаниями.
Образование Нижегородского ополчения еще более обострило борьбу между казачеством и дворянством. Теперь к противоречиям внутри Первого ополчения прибавились противоречия, переходящие в настоящую войну, между Первым ополчением, в котором преобладали казаки, и Вторым, преимущественно дворянским.
После прихода Второго ополчения к Москве положение не изменилось к лучшему. Уже во время битвы с гетманом Я. К. Ходкевичем 22-24 августа 1612 г. казаки, по словам Авраамия Палицына, «укоряюще дворян, яко многими имении богатящихся, себе же нагих и гладных нарицающе». О «вражде великой» «между воинством дворянским и казаческим» пишет и Симон Азарьин: казаки будто бы утверждали, что они «бедны и не пожалованы», и угрожали «разорити дворянские полки». Поскольку объединения земских сил под Москвой сразу не произошло, отряды Пожарского продолжали снабжаться лучше, чем «полк» Трубецкого, получая деньги и продовольствие из богатых северных городов. Не удивительно, что в этих обстоятельствах казаки Первого ополчения обсуждали возможность ухода из-под Москвы, с тем чтобы самим взять в кормления северные города и уезды. Грамота Пожарского от 9 [43] сентября 1612 г., разосланная по городам, сообщает, что 5 сентября в «полки» Трубецкого приехали И. П. и П. П. Шереметевы и вместе с несколькими другими «тушинцами» стали «атаманов и казаков научати на всякое зло, чтоб развратья и ссора в земле учинити и чтоб атаманы и казаки шли по городом в Ярославль, и на Вологду, и в иные города для разоренья и городы засесть». Казаки будто бы поддались на уговоры, «учинили в полкех грабежи и убийства великие» и собрались идти на север. Необходимость смягчить социальные противоречия (равно как и общая военная задача) была, несомненно, одной из главных причин объединения Первого и Второго ополчений в конце сентября 1612 г.61)
Открытое столкновение между дворянской и казацкой частями ополчения оставалось последней надеждой для польского гарнизона в Москве, где хорошо знали о настроениях казаков. Однако Пожарский поспешил продемонстрировать полякам полную уверенность в победе. «А если бы даже, — писал он в столицу, — у нас и была рознь с казаками, то и против них у нас есть силы».62)
Накануне капитуляции поляков и освобождения Москвы между дворянами и казаками произошли новые столкновения. Казаки особенно непримиримо относились к сотрудничавшим с интервентами членам боярского правительства и, когда бояре вышли из Кремля в «полк» Д. М. Пожарского, попытались их захватить. Отношения между дворянством и казачеством были еще далеко не выяснены, когда 26 октября 1612 г. Пожарский и Трубецкой во главе земских ратей торжественно въехали в Московский Кремль.
Итак, выделим главное. В 1606—1612 гг. происходил процесс формирования «вольного» казачества на основной территории России. На протяжении ряда лет эта сословная группа наиболее активно и последовательно поддерживала лозунги поставления на престол «законного» и «доброго» «царя Дмитрия» (Лжедмитрия I, Лжедмитрия II, Лжедмитрия III), его сына «царевича» Ивана Дмитриевича, а также физического уничтожения их противников, которые у казаков прежде всего ассоциировались с верхами русского общества — «злыми» боярами, виновными и в заговорах против «Дмитрия Ивановича», и в преследованиях казаков, и в сотрудничестве с иностранными интервентами. Однако свои действия казаки направляли и против дворянства [44] вообще. Под Москвой в Первом ополчении борьба между дворянами и казаками шла за преобладающее влияние в армии и долю в доходах, поступавших из городов; в провинции опасность нависла над существующими формами феодального землевладения, которым угрожали казачьи приставства.
В борьбе с казачеством дворянство имело ясную политическую программу — восстановление разрушенного в результате «Смуты» порядка, при котором ему безраздельно принадлежала власть в стране, хотя между различными группами феодалов и существовали разногласия по вопросу о том, какое положение займет каждая из этих групп. В свою очередь казаки, несомненно, рассчитывали на увеличение и регулярную выплату жалованья, предоставление им богатых приставств, сохранение и закрепление казацких вольностей и привилегий, улучшение своего сословного положения. В реальной действительности начала XVII в., в условиях разорения страны и господства крепостнических порядков, казачество могло добиться своих целей только за счет дворянства. И сколь бы дерзкой ни была попытка оттеснить дворянство с занимаемых им позиций, она имела оправдание в глубоком кризисе, который переживало правящее сословие русского общества. Опричнина и распространение поместной системы, безусловно, не способствовали эффективности хозяйственной деятельности феодалов, а быстрая колонизация Юга и Поволжья усилила противоречия между различными группами служилых людей. Наконец, гражданская воина начала XVII в. привела к существенному уменьшению численности дворянства: по подсчетам М. Г. Кротова — приблизительно на 20%.
Однако русское казачество значительно ослабляло отсутствие авторитетного руководящего центра, какой имелся в это время у украинских казаков. Даже в 1611—1612 гг. под Москвой у казаков не было общевойсковой организации, между ними сохранялись различия, связанные с происхождением и принадлежностью к одному из полков. Незавершенность сословной организации не позволила казакам захватить политическую власть в Первом ополчении даже в момент наибольшего ослабления дворянства. [45]
________________________________________
1) ПСРЛ. Т. 25. С. 386.
2) Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. 4-е изд. СПб., 1906. С. 135.
3) Воинские повести древней Руси. М.; Л., 1949. С. 48.
4) РИБ. Т. 35. С. 143-144; Т. 18. С. 8; см.: Усманов М. А. Татарские исторические источники. Казань, 1972. С. 94.
5) См.: Карпов А. Б. Уральцы: Исторический очерк. Ч. 1. Уральск, 1911. С. 90-95.
6) Материалы по истории Войска Донского: Грамоты / Сост. И. Прянишников. Новочеркасск, 1864. С. 2.
7) Опись архива Посольского приказа 1626 г. Ч. 1. М., 1977. С. 272; РИБ. Т. 18. С. 1-21; см.: Пашуто В. Т., Флоря Б. Н., Хорошкевич А. Л.Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982. С. 184; ГБЛ, Муз. собр., д. 1588, л. 99-99 об.
8) См.: Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск, 1982. С. 62.
9) Акты Юшкова. С. 255.
10) См.: Лихачев Н. П. Любовниковы // Известия Русского генеалогического общества. Вып. 3. СПб., 1909. С. 211-212.
11) АМГ. Т. I. С. 5-37; ЦГАДА, ф. 210, Б. ст., стб. 25, л. 55.
12) ЦГАДА, ф. 1209, кн. 140, л. 277 об.; ф. 210, В. ст., стб. 7, л. 160; стб. 102, л. 174-176.
13) РК 1598-1638 гг. С. 148; Анпилогов. Новые документы. С. 400-402; ЦГАДА, ф. 1209, кн. 15817, л. 21-21 об.
14) Анпилогов. Новые документы. С. 206; Миклашевский Н. Н. К. истории хозяйственного быта Московского государства. Ч. 1. М., 1894. С. 271; ЦГАДА, ф. 210, В. ст., стб. 7, л. 160.
15) Писцовые книги Рязанского края XVI и XVII вв. Вып. 1. Рязань, 1898. С. 206-207, 243; Анпилогов Г. Я. Рязанская писцовая приправочная книга конца XVI в. М., 1982. С. 217, 220, 221 и др.; Васенко П. Атаманы служилые-поместные // Дела и дни. Кн. 1. Пб., 1920. С. 37-38; ЦГАДА, ф. 210, Дела десятен, кн. 99; ф. 141, 1589 г., д. 28, л. 1-2.
16) Сторожев В. И. Материалы для истории русского дворянства. Т. I. М., 1891. С. 92-94. Нет оснований считать сохранившуюся епифанскую десятню 1585 г. (ЦГАДА, ф. 210, Дела десятен, кн. 221) позднейшей копией, а указание в заголовке на происхождение детей [249] боярских из казаков сочинением переписчика (Скрынников. С. 141-142).
17) РИБ. Т. 18. С. 248-249; ПСРЛ. Т. 14. С. 61; Разрядная книга 1550-1636 гг. Ч. II. Вып. 1. М., 1976. С. 216-217.
18) Скрынников. С. 134-135.
19) ЦГАДА, ф. 210, Пр. ст., стб. 2514, л. 480; Багалей Д. И. Материалы для истории колонизации и быта степной окраины Московского государства (Харьковской и отчасти Курской и Воронежской губ.) в XVI-XVIII столетиях. Харьков, 1886. С. 10-11.
20) РК 1598-1638 гг. С. 160-161; Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI-XVII вв. М., 1978. С. 148-149.
21) РИБ. т. 18. С. 224; Т. 35. С. 352, 354.
22) Старина и новизна. Кн. 14. М., 1911. С. 413; Скрынников. С. 153-154; ЦГАДА, ф. 210, Пр. ст., стб. 2514, л. 73.
23) ПСРЛ. Т. 14. С. 65; Исторические сборники XV-XVII вв.: Описание Рукописного отдела Библиотеки Академии наук СССР. Т. 3. Вып. 2. М.; Л., 1965. С. 147-148; Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937. С. 114; Скрынников. С. 323.
24) РИБ. Т. 35. С. 143; Смирнов. С. 366; Корецкий. Формирование. С. 253.
25) См.: Назаров В. Д., Флоря Б. Н. Крестьянское восстание под предводительством И. И. Болотникова и Речь Посполитая // Крестьянские войны в России XVII-XVIII вв.: Проблемы, поиски, решения. М., 1974. С. 334; Станиславский А. Л. Новые документы о восстании Болотникова // ВИ. 1981. № 7. С. 80-81.
26) Зимин А. А., Королева Р. Г. Документ Разрядного приказа // Исторический архив. Т. 8. М., 1953. С. 49-50; РИБ. Т. 28. С. 755; ЦГАДА, ф. 89, 1613 г., кн. 1, л. 159.
27) См.: Зимин А. А. К истории восстания Болотникова // ИЗ. Т. 24. М., 1947. С. 364.
28) ЦГАДА, ф. 210, М. ст., стб. 9, л. 39-40; Тихомиров М. Н., Флоря Б. Н. Приходо-расходные книги Иосифо-Волоколамского монастыря 1606/1607 г. // АЕ за 1966 г. М., 1968. С. 341.
29) РИБ. Т. 18. С. 23-24.
30) См.: Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время (7113-7121 гг.). М., 1907. С. 117; Смирнов. С. 392; Зимин А. А., Королева Р. Г.Документ Разрядного приказа. С. 43.
31) Сказания Массы и Геркмана о Смутном времени в России. СПб., 1874. С. 300-302; ПСРЛ. Т. 34. С. 247.
32) ПРП. Вып. 4. С. 378; Панеях В. М. Холопство в XVI — начале XVII в. Л., 1975. С. 213.
33) Станиславский. Документы. С. 295, 300, 304; ПСРЛ. Т. 34. С. 250.
34) ЦГАДА, Шведские микрофильмы, рулон 133, л. 20; Татищев В. Н. История Российская. Т. VI. М.; Л., 1966. С. 320.
35) Описи Царского архива и архива Посольского приказа 1614 г. / Под ред. С. О. Шмидта. М., 1960. С. 129-130; ААЭ. Т. 2. С. 316.
36) Хилков. С. 88; Вернадский В. Н. Конец Заруцкого // Учен. зап. Ленинградск. гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена. Т. 19. Л., 1939. С. 83; ПСРЛ. Т. 34. С. 218; Смирнов. С. 466.
37) ЦГАДА, ф. 210, М. ст., стб. 51, л. 105.
38) Хилков. С. 88; Веселовский С. Б. Арзамасские поместные акты (1578—1618 гг.). М., 1916. С. 378-379; Архив ЛОИИ, к. 124, оп. 1, д. 222, л. 1.
39) Пронштейн, Мининков. С. 58. [250]
40) Палицын. С. 149; Буссов К. Московская хроника. 1584—1613. М.; Л., 1961. С. 158.
41) ААЭ. Т. 2. С. 304; Грушевский М. История украинского казачества. Т. 1. Киев, 1913. С. 207; Акты Юшкова. С. 234.
42) ПРП. Вып. 4. С. 378; Станиславский. Документы. С. 300, 301.
43) Акты Юшкова. С. 314; ААЭ. Т. 2. С. 267; Четвертчики. С. 276.
44) См.: Панеях В. М. Холопство в XVI — начале XVII в. С. 238.
45) ААЭ. Т. 2. С. 326-327; Станиславский. Документы. С. 298, 299, 304, 305; ЦГАДА, ф. 210, Н. ст., стб. 3, л. 261-264; Пр. ст., стб. 2514, л. 402.
46) ЦГАДА, ф. 184, д. 133, л. 1-3 об. На грамоты Я. П. Сапеги любезно указал автору Б. Н. Флоря.
47) Изборник. С. 351; СГГД. Ч. 2. С. 460; ЦГАДА, ф. 210, Д. отд., стб. 15, л. 111; Пр. ст., стб. 2514, л. 404; Станиславский. Документы. С. 292.
48) ААЭ. Т. 2. С. 333 (№ 194).
49) ПСРЛ. Т. 14. С. 112; Изборник. С. 351. ПСРЛ. Т. 14. С. 112; Изборник. С. 351.
50) Цит. по: Платонов С. Ф. Социальный кризис Смутного времени. Л., 1924. С. 51.
51) См.: Шепелев И. С. Вопросы государственного устройства и классовые противоречия в Первом земском ополчении // Сборник научных трудов Пятигорск. пед. ин-та. Вып. 2. Пятигорск, 1948. С. 127. Ср.: Пронштейн, Мининков. С. 61.
52) Платонов С. Ф. Социальный кризис Смутного времени. С. 54; Он же. Очерки. С. 388-389.
53) См.: Скрынников Р. Г. Минин и Пожарский: Хроника Смутного времени. М., 1981. С. 207.
54) СГГД. Ч. 2. С. 560-561; Арсеньевские бумаги. С. 7.
55) ПСРЛ. Т. 14. С. 112-113.
56) Изборник. С. 352; Акты ополчений. С. 21-22, 109-111, 163.
57) СГГД. Ч. 2. С. 594; Акты ополчений. С. 36.
58) Акты ополчений. С. 74-75.
59) Четвертчики. С. 53, 270-272, 276, 307, 317; СГГД. Ч. 2. С. 595; ЦГАДА, ф. 396, стб. 38 888, л. 2.
60) См.: Любомиров П. Г. Очерк истории Нижегородского ополчения 1611-1613 гг. М., 1939. С. 93; Памятники деловой письменности XVII в.: Владимирский край / Под ред. С. И. Коткова. М., 1984. С. 6-13; ЦГАДА, ф. 1209, кн. 11332, л. 35-38.
61) Палицын. С. 224; Книга о чудесах преподобного Сергия: Творение Симона Азарьина / Сообщил С. Ф. Платонов. СПб., 1888. С. 37-38; АЮБ. С. 602-603.
62) РИБ. Т. 1. С. 330.

Бегство Ивана Заруцкого
Движение И. М. Заруцкого — один из узловых моментов в сложном переплетении событий начала XVII в. Характер движения и противоречивая личность его предводителя, участника восстания Болотникова, «тушинского» боярина и одного из организаторов Первого ополчения, по-разному оцениваются в советской литературе. В историографическом плане движение интересно еще и тем, что с ним нередко связывается окончание первой Крестьянской войны в России.
Долгое время историки располагали весьма ограниченным кругом источников о действиях казаков Заруцкого. Практически все они давно уже введены в научный оборот, были известны еще В. Н. Вернадскому, хотя [46] другие исследователи и давали иную интерпретацию содержащимся в них фактам. Важная подборка документов о Заруцком сохранилась в одном из столбцов Московского стола Разрядного приказа — документы в ней охватывают время с февраля по 1 мая 1613 г. Но, как известно, Заруцкий увел своих казаков из-под Москвы в конце июля 1612 г., поэтому до последнего времени первые месяцы движения были обеспечены источниками особенно плохо. Восполняют этот пробел и позволяют восстановить многие события более позднего времени новые материалы, обнаруженные в ЦГАДА: послужной список окольничего М. А. Вельяминова, выписка из послужного списка дворянина А. Оболдуева, документы из фонда Темниковской приказной избы с вестями о Заруцком, челобитная Н. М. Ивашкина, сына казненного Заруцким крапивенского воеводы, и другие источники.1)
Уход Заруцкого из-под Москвы на юг имел социальную подоплеку и был одним из актов в длительной борьбе казачества и дворянства, принимавших участие в земском освободительном движении. Однако у предводителя казаков были и личные причины опасаться шедших из Ярославля ополченцев после организованного им покушения на жизнь Д. М. Пожарского и предъявленного ему (на основании показаний польского ротмистра П. Хмелевского) обвинения в сношениях с литовским гетманом Я. К. Ходкевичем. Нет причин сомневаться, как Н. П. Долинин, в том, что такие сношения имели место. В 1615 г. русские послы на переговорах под Смоленском уличали поляков в том, что «как вор Ивашка Заруцкой с бояры и воеводы стоял под Москвою, и он в те поры с вами ж ссылался», и это заявление не вызвало возражений со стороны польских представителей.2)
На протяжении всей «Смуты» повстанцы выступали под лозунгом «законного» царя, и в этом смысле цели Заруцкого и его сторонников были традиционными для антиправительственных сил начала XVII в. После неудачи с «Псковским вором», которого в конце концов признали самозванцем даже казаки, Заруцкий вознамерился посадить на русский престол сына «настоящего» царя Дмитрия (Лжедмитрия II) и Марины Мнишек, тем более что кандидатура малолетнего «царевича» Ивана Дмитриевича уже не раз к этому времени обсуждалась казаками под Москвой. [47]
По свидетельству Пискаревского летописца, Заруцкий постриг свою жену, а сына отослал в Коломну «к ней, Марине, в стольники, а хотел на ней женитца и сести на Московское государство». Последнее обвинение вряд ли справедливо, хотя кто знает, какие мысли могли появиться у человека, уже сделавшего головокружительное восхождение от казачьего атамана до боярина и фактического руководителя земского правительства. Марина Мнишек со своей стороны не оставляла надежд на триумфальное возвращение в русскую столицу и, находясь в Коломне, пыталась заручиться поддержкой властей в Речи Посполитой, обмениваясь посланиями, в частности, с А. Гонсевским, рассылала «смутные» грамоты в Астрахань и даже в Персию.3)
Послужной список М. А. Вельяминова сообщает, что еще из-под Москвы Заруцкий прислал в Рязань своих «советников» Григория Житова и Ивана Можарова, с тем чтобы они сменили на воеводстве князя И. А. Хворостинина и М. М. Бутурлина. Хорошо известно, какую выдающуюся роль играла Рязань, административный, религиозный и хозяйственный центр обширного края, в 1606—1611 гг. Однако о положении здесь после убийства П. П. Ляпунова в июле 1611 г. известно не много. П. Г. Любомиров полагал, что с декабря 1611 г. Рязань ориентировалась на Второе ополчение, основываясь на нижегородской отписке в Курмыш о присылке в Нижний Новгород «доходов» из Рязани.4)
Анализ документов, и прежде всего рязанских отказных книг 1611—1613 гг., не позволяет согласиться с этим утверждением. В январе, феврале, апреле, мае и июле 1612 г. в Рязанском у. раздача поместий и вотчин производилась по распоряжениям руководителей Первого ополчения, причем в мае грамота о производстве отдела была послана от имени «царя Дмитрия», что свидетельствует о том, что Рязань, подобно Зарайску, признала Лжедмитрия III. 2 апреля 1612 г. ввозную грамоту на рязанское поместье получил дьяк Первого ополчения Филипп Ларионов. Даже 10 сентября, когда рать Пожарского уже стояла под Москвой, в Рязани все еще отделяли поместья «Московского государства бояр и воевод по грамоте князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкова». Многие кабаки в Рязанском у. в 1611/12 г. находились на откупе у казаков Первого ополчения. Не случайно именно думный дьяк Поместного приказа в Первом ополчении Ф. Шушерин, как показала [48] С. И. Сметанина, скрепил списки с материалов писцового описания Рязанского у. 1590-х годов.5)
В июле 1611 г. значительная часть рязанских дворян, по-видимому, разъехалась из-под Москвы. Однако уже в октябре того же года отряд рязанских служилых людей вновь присоединился к ополчению. Выясняется это из «сказки» рязанца Н. Беклемишева 1615 г.: «Да как приходил из села Краснова Хоткеев, а резанцы в те поры пришли с Резани с воеводою с Володимером Вешняковым». Показание Н. Беклемишева подтверждают данные списка дворян полка Д. Т. Трубецкого 1611 г.: «Володимер Вешняков приехал в октябре, был в Шатцком на службе».6)
В сентябре 1611 г. воеводами в Рязани были князья И. П. Засекин и И. А. Дашков. Возможно, Дашков действительно перешел на сторону Пожарского и Минина, так как 9 мая 1612 г. его рязанская вотчина по указу Трубецкого и Заруцкого была пожалована в поместье рязанским дворянам А. И. Карееву и И. С. Морину. И. П. Засекин в чине боярина, полученном им от Лжедмитрия II, оставался в Рязани до мая 1612 г. В феврале рязанским воеводой был окольничий С. В. Головин, но и он перешел вскоре на сторону Второго ополчения и 7 апреля 1612 г. находился уже в Ярославле (до своего отъезда в Ярославль Головин какое-то время служил воеводой в Зарайске). Наконец, Засекина и Головина сменили в Рязани князь И. А. Хворостинин, кравчий первого самозванца, и М. М. Бутурлин, сподвижник Лжедмитрия II. Руководители Первого ополчения в 1611—1612 гг. назначали воевод и в других рязанских городах — Ряжске и Пронске. Р. П. Федоров получил назначение в Ряжск 20 сентября 1612 г. — последний известный акт Первого ополчения от имени одного Трубецкого до объединения со Вторым ополчением в конце сентября того же года.7)
Что касается посланцев Заруцкого Житова и Можарова, то они были местными землевладельцами и довольно заметными деятелями в Рязанском крае. Житов принадлежал к тверскому боярскому роду Бороздиных, представители которого были выселены в Рязанский у., вероятно, во время опричнины или незадолго до нее. В сентябре 1611 г. он служил воеводой в Шацке и поддерживал руководителей Первого ополчения. Можаров в конце XVI в. — стрелецкий сотник в Михайлове, в царствование Василия Шуйского в качестве головы [49] получал довольно ответственные назначения.8)
Хворостинин и Бутурлин были сторонниками Первого ополчения, но не Заруцкого. Еще до приезда в Рязань Житова и Можарова воеводы и рязанский архиепископ Феодорит обратились в Шацк к воеводе Второго ополчения Мирону Андреевичу Вельяминову с просьбой о помощи. Вельяминов, несмотря на молодость, к 1612 г. уже зарекомендовал себя как талантливый военачальник и решительный противник Заруцкого. Представитель старомосковского боярского рода, к которому принадлежали и Годуновы, верный воевода Василия Шуйского и один из руководителей Первого ополчения, он бежал из-под Москвы в Ярославль после присяги ополчения «Псковскому вору» в марте 1612 г., а затем после настоящей осады захватил Шацк, также присягнувший самозванцу (при этом часть шацких дворян вместе с приборными людьми защищала город, а другая — его осаждала). Уже на следующий день после прибытия в Рязань воевод Заруцкого в город вошел отряд из 400 человек во главе с мещерским дворянином И. Т. Лачиновым, присланный Вельяминовым из Шацка.9)
Войско Заруцкого оставило подмосковные «таборы» 28 июля 1612 г.: «Иван Заруцкой... увидев, яко мнози и от его полку от прелести обращахуся ко истинне и отторжеся от благого совету, нощию бегу емлется со единомысленными своими». По свидетельству Нового летописца, с Заруцким «мало не половина войска (Первого ополчения. — А. С.)... побегоша». П. Г. Любомиров определяет численность отряда Заруцкого в 2500 человек. С обнаружением разрядного «подлинника» 1613—1614 гг. появилась возможность проверить точность этого подсчета. Как известно, после Воронежского сражения подавляющее большинство казаков оставило Заруцкого — в росписи войска, посланного под Смоленск, действительно значится «атаманов же и казаков, которые приехали от Заруцкого, 2250 человек». К ним нужно прибавить казаков, упомянутых в той же росписи с атаманом М. Мартиновым («с атаманы с Матерым Мартиновым и Борисом Владиславлевым казаков 122 человека»), выехавшим от Заруцкого еще до Воронежского сражения.10) Так как с Заруцким ушли из-под Москвы и некоторые дворяне, а несколько сот человек остались с ним и после Воронежского сражения, следует заключить, что цифра Любомирова близка к [50] действительности. Однако все эти подсчеты относятся уже к 1613 г., а летом 1612 г. численность сторонников Заруцкого могла быть несколько иной.
В литературе не раз обсуждался вопрос, по какому социальному признаку разделилось Первое ополчение в июле 1612 г. Поскольку оно состояло к этому времени из двух полков (Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого), можно предположить, что за Заруцким последовали прежде всего казаки его полка. Известны имена трех атаманов Заруцкого. Иван Чика активно участвовал еще в восстании Болотникова, к повстанцам присоединился после битвы на Пчельне «со многими казаки». Осенью 1608 г. он участвовал в составе отрядов Лжедмитрия II в осаде Троице-Сергиева монастыря, застрелив из самопала видного защитника монастыря И. Внукова. В феврале 1612 г. станица Чики (70 казаков) уже входила в Первое ополчение и находилась на постое во владимирском Рождественском монастыре. Матерый Мартинов (или Пантелеймон Матерый), как и Чика, в ноябре 1608 г. возглавлял станицу, осаждавшую Троице-Сергиев монастырь. Тихон Чулков впервые упоминается в источниках уже как атаман Первого ополчения — его казаки в ноябре 1611 г. собирали «корма» в Тарусском у. Таким образом, по крайней мере некоторые атаманы Заруцкого имели достаточно большой служебный «стаж», и нет оснований считать, что с ним ушли «худшие» или «лучшие» казаки или что «ранее служившие казаки сплотились вокруг Д. Т. Трубецкого», хотя, конечно, с Трубецким осталось также немало «старых» атаманов, таких, как Афанасий Коломна, служивший к 1613 г. «всякие твои государевы службы, зимние и летние, с травы да с воды с Поля 25 лет».11)
Карамзинский хронограф утверждает, что с Заруцким ушли бывшие «тушинцы», «которые с ним вместе воровали, были у вора в Тушине и Колуге», однако таких казаков, без сомнения, было немало и в полках Трубецкого и Пожарского. Достаточно указать на станицу Степана Ташлыкова, в декабре 1609 г. осаждавшую Троице-Сергиев монастырь, а в марте-апреле 1613 г. находившуюся в Москве. Остался с Трубецким и атаман Кондратий Миляев, служивший в лагере Лжедмитрия II еще в 1608 г.12)
Итак, источники не позволяют установить какие-либо социальные различия между казаками, ушедшими [51] с Заруцким и оставшимися в ополчениях. Но хотя среди тех и других имелись «старые» казаки, едва ли следует сомневаться, что почти во всех казачьих станицах в это время большинство составляли недавние холопы, крестьяне и посадские люди. На это указывает и декабрьская грамота 1612 г., в которой говорится, что Заруцкий, «прибрав к себе воров, холопей боярских и пашенных мужиков, которые не хотят покою христиансково и тишины, в рязанских пригородках стоит».13)
Битвы на Рязанщине
Первый этап в маршруте Заруцкого не вызывает сомнений: казаки двинулись на юг и остановились в Коломне, где находилась Марина Мнишек с сыном Иваном (или «воренком», как именовали его противники Заруцкого). Пребывание Заруцкого в Коломне было непродолжительным («и пришед во град Коломну... не во мнозех же днех и оттоле побежа»), но весьма разорительным для ее жителей. По словам Нового летописца, казаки «Коломну град выграбиша». Это и понятно, так как Коломна оказалась первой их остановкой после ухода из-под Москвы, где ополченцы были стеснены в деньгах и продовольствии. В первую очередь подвергались разграблению, по-видимому, дворы коломенских дворян: в жалованной грамоте 1615 г. М. С. Ильину на коломенскую вотчину упоминается, что прежняя жалованная грамота у него «утерялось», «как на Коломне был Ивашко Заруцкой». Весьма вероятно, что казаки отнимали имущество у одних посадских людей, а затем продавали его другим. На это намекает запись в беспошлинной книге Печатного приказа от 12 марта 1613 г.: «Запечатана грамота на Коломну по челобитью посадского человека Первушки Волкова — велено, сыскав, отдати животов его, которые у него грабили воры, 52 рубли».14)
Дальнейший путь Заруцкого излагается в Новом летописце весьма лапидарно: «Поидоша на Резанские места и там многу пакость делаша». Не имея других надежных источников, историки обычно здесь во всем следовали за Новым летописцем. Исключение составляет исследование Я. Г. Солодкина, который полагает, [52] основываясь на Карамзинском хронографе («Заруцкий... пошел на Воронеж и осеновал на Воронеже»), что осенью 1612 г Воронеж «стал базой движения Заруцкого» и что «вновь» (! — А. С.) под Воронежем он появился летом 1613 г.15)
Послужной список Вельяминова и другие источники позволяют составить точное представление о действиях Заруцкого. Из Коломны он двинулся к Переяславлю Рязанскому, однако М. А. Вельяминов, предупрежденный сыном Прокофия Ляпунова Владимиром, опередил его на два дня, с отрядом ратных людей из Шацка «пришел в Переславль... и Заруцкому сесть в Переславле не дал». Произошло это, вероятно, в первой половине сентября 1612 г.16) В селе Киструс (бывшей вотчине И. В. Годунова), в 16 верстах от Рязани, Вельяминов нанес поражение казакам, после которого Заруцкий ушел на юго-восток Рязанской земли и остановился в Сапожке. Население этого городка состояло в 1619 г. из 135 казаков, 12 пушкарей, затинщиков и воротников и 50 «жилецких и всяких людей». Показанный в послужном списке Вельяминова маршрут подтверждает и Пискаревский летописец: «С Коломны пошол к Шатскому, и тут его не пустили, и он в город в Сапожок». О попытке Заруцкого захватить Шацк сообщается также в воеводской отписке из Темникова под Москву.17)
Для того чтобы помешать Заруцкому укрепиться в Мещерском крае, в Шацк из Рязани было направлено 300 стрельцов. В городе находились также мордовский отряд во главе с кадомским князем Кудашем Кильдеяровым и часть мещерских дворян; многие мещеряне получили позднее прибавки к поместным и денежным окладам за «шацкую службу 121-го (1612/13. — А. С.) года». Возглавлял шацкий гарнизон родственник Мирона Андреевича Ратман Вельяминов. Появление Заруцкого в районе Сапожка — Шацка темниковская грамота позволяет датировать серединой сентября 1612 г. Приход под Шацк, в село Тынорская слобода, М. А. Вельяминова (в бою под Тынорским острожком был убит арзамасский помещик В. Киреев) заставил Заруцкого снять осаду города. Однако Вельяминов, по-видимому, не пытался в это время захватить Сапожок и находившийся неподалеку острог в Песочне (в конце XVI в. Песочня принадлежала Годуновым), тоже занятый казаками. Возможно, к походу под Шацк относится [53] известие о расходовании собранных в Рязани таможенных денег: «К Мирону Вельяминову в полки — мяса свиново, и тетеревей, и рыбы, и луку, и чесноку на 4 руб. и на 5 алтын на 4 деньги». Таможенные деньги пошли также «дворяном и детем боярским на жалованье, и на знамена, и на побитые лошеди» и раненым «на зелье».18)
Уходя из-под Москвы на юг, Заруцкий мог рассчитывать в первую очередь на рязанских приборных людей и мелких дворян (у двух третей рязанских землевладельцев поместья в конце XVI в. не превышали 70 четвертей земли), последовательно поддерживавших все антиправительственные выступления, начиная с похода на Москву Лжедмитрия I и восстания Болотникова. Недавно И. П. Кулакова сделала интересное открытие, обнаружив уникальную запись современника, проливающую новый свет на начало восстания Болотникова. Рассказывая об избрании на царство Василия Шуйского, он сообщает: «А черниговцы, и путимцы, и кромичи, и комарицы, и все рязанские городы за царя Василия креста не целовали и с Москвы всем войском пошли на Рязань: у нас-де царевич Дмитрей Иванович жив».19) А ведь с Заруцким в 1612 г. были сын и жена «царевича», в которого так крепко верили рязанцы и другие южные служилые люди в 1606 г. и за которого они сражались позднее вместе с Заруцким на стороне Лжедмитрия II.
Потерпев неудачу под Рязанью, отброшенный на окраину Рязанской земли, Заруцкий попытался поднять против подмосковных «бояр и воевод» Мещерский край и примыкавший к нему Арзамасский у. На этот район традиционно опирались противники московского правительства в начале XVII в.: Арзамас, Темников, Шацк были в числе городов, поддержавших Болотникова; позднее власть здесь принадлежала сторонникам Лжедмитрия II, а затем и Лжедмитрия III. Некоторые арзамасские дворяне (М. Ф. Полоченинов, И. Ф. Левашов, Я. Глядков) находились в 1612—1614 гг. в отрядах Заруцкого, другие служили под началом М. А. Вельяминова. Всего в Арзамасе в начале XVII в. было не менее 400 детей боярских, 79 служилых татар и 300 стрельцов.
В начале 1612 г. стрельцы взяли верх над арзамасскими дворянами (многие местные дворяне находились в это время под Москвой): «В Арзамасе стрельцы заворовали, дворян и детей боярских и жилецких всяких людей и[з-за] животов (ради имущества. — Л. С.) [54] побивают и вешают, и на пытках пытают, и огнем жгут, и заводят воровство, и ворихе Маринке и ее, Маринкину, сыну хотели крест целовать». Среди этих стрельцов были и недавние посадские люди: в июне 1613 г. арзамасские стрельцы И. Артемьев «с товарыщи» были возвращены в посад. Только после ареста «Псковского вора» и захвата Вельяминовым Шацка Арзамас и другие «понизовые» города (т. е. Среднее и Нижнее Поволжье), по данным послужного списка М. А. Вельяминова, стали ориентироваться на Второе ополчение. Характерно, что на Рязанщине и в Арзамасском у. находилась часть владений самого Заруцкого. В Старорязанском стане ему принадлежал починок Строевский (его прежним владельцем был Г. В. Годунов), перешедший в 1612/13 г. к князю Д. П. Пожарскому; арзамасское поместье Заруцкого село Пятницкое также было пожаловано в октябре 1612 г. другому владельцу.20)
В начале XVII в. рядом с русскими служилыми людьми — мелкими дворянами, пушкарями, стрельцами, казаками — в Мещере упоминаются многочисленные служилые мордвины и татары (последние составляли в Мордовии феодальную верхушку), жившие за счет эксплуатации местного мордовского населения или же не имевшие крепостных и близкие по положению к русским служилым людям «по прибору». Именно фактическая близость большинства служилых представителей нерусского населения Поволжья к русским казакам, стрельцам и мелким дворянам во многом предопределила их совместные выступления против боярского правительства царя Василия Шуйского. В конечном счете судьба этих сословных групп тоже была схожа — они смешались с феодально зависимым населением. В количественном отношении мещерские служилые татары и мордвины превосходили любую русскую дворянскую корпорацию, за исключением новгородской и рязанской: в росписи похода 1604 г. против самозванца упоминаются 450 касимовских, 537 темниковских, 542 кадомских татарина и 220 мордвинов из Кадома и Темникова.
В конце XVI в. в Шацком у. появляются первые помещики из среды высшего московского дворянства: могущественный посольский дьяк А. Я. Щелкалов, знатные оболенские князья Ф. А. и И. А. Ноготковы, соседство которых не могло не беспокоить местных землевладельцев. В начале XVII в. в источниках [55] впервые упоминается небольшая группа мещерских выборных дворян. В последующие годы правительство царя Василия и руководители ополчений сделали ряд шагов по уравнению в правах мещерских дворян с дворянством Замосковного края: значительная часть мещерских дворян получила придачи к поместным и денежным окладам, многие русские помещики были повышены чином. Так, 2 сентября 1606 г., за два дня до выступления против Болотникова войска И. И. Шуйского, мещеряне были пожалованы в дворовые дети боярские целым списком, в котором только Любовниковых оказалось несколько человек, — интереснейший факт, характеризующий политику царя Василия по отношению к южному дворянству в разгар классовой борьбы и ускользнувший от внимания исследователей.21)
После неудачной осады Шацка Заруцкий послал перебежавшего к нему из Шацка кадомского мордвина Тардайка и алатырского казака Дружину с грамотами в Темников, Кадом и Арзамас. Когда посланцы Заруцкого 25 сентября 1612 г. приехали в Темников, в городе было сразу две пары воевод. Интересы Второго ополчения представляли И. М. Бутурлин и Д. С. Погожево, резиденция которых находилась в воеводской канцелярии — в Съезжей избе. Но реальной властью в городе обладали местный князь Брюшей Кобяков сын Еникеев, представитель одного из самых знатных родов в Мордовии ("в вассальном владении князей Еникеевых Темников находился и в XVI в., в поместье Б. К. Еникеева в 1614 г. значилось 67 крестьянских и бобыльских дворов), и Осип Трубников. Оба они известны как видные сторонники Лжедмитрия II, участвовавшие в боях с войсками Василия Шуйского в Мещерском крае, на Рязанщине и в Поволжье. В 1611—1612 гг. Б. Еникеев и О. Трубников производили отделы поместий служилым татарам в Темниковском у. Им и вручили грамоту представители Заруцкого.22) Однако на этот раз бывшие воеводы Лжедмитрия II не были склонны присягнуть его сыну.
Как уже отмечал В. И. Корецкий, для Поволжья начала XVII в. было характерно активное участие нерусского населения в местном управлении. В тушинском лагере второго самозванца арзамасский губной староста И. Сонин был избран «по дворянскому, и князей, и мурз, и татар, и мордвы выбору».23) 26 сентября все темниковские воеводы собрались в Съезжей избе и, «поговоря [56] меж себя», созвали городской «мир». Большую часть среди темниковского населения составляли служилые татары: по данным дозорной книги 1614 г., на 107 русских дворов (посадских людей, стрельцов, воротников, сторожей, казенных кузнецов и ямщиков) в городе приходилось более 200 татарских дворов. Грамота Заруцкого была прочитана вслух, но не имела успеха: «И князи... и мурзы, и стрельцы, и всякие русские люди к тому Ивашкову воровству не пристали и его письму не поверили». Гонцов Заруцкого отвели в Съезжую избу, допросили, а затем отправили под Москву.24)
Позиция татар была, несомненно, связана с политикой руководителей ополчения, щедро раздававших им поместья и бортные угодья, — наиболее ранние подобные грамоты относятся еще к 1611 г. В дозорной книге Темниковского у. «боярские дачи» выделены в особый раздел, озаглавленный «В Темниковском же уезде за князьями, и за мурзами, и за татары в поместьях по боярским грамотам, которые имали у бояр под Москвой, а после того имали на те ж поместья государевы царевы и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии грамоты». Весной 1613 г. (как, вероятно, и в более ранний период, по которому документы в Печатном приказе не сохранились) грамоты темниковским, кадомским, арзамасским и другим служилым татарам на земли, жалованье и угодья выдавались почти каждый день, а 12 мая 1613 г., через 10 дней после приезда Михаила Федоровича в столицу, грамоту на княжеский титул получил Брюшей Еникеев, роль которого в поддержке земского правительства была, по-видимому, особенно велика: «Запечатана жаловальная грамота кормленою красною печатью темниковского Брюшея мурзы Кобякова сына княж Еникеева — пожаловал его государь по отечеству княжением». Сын Брюшея Еникеева, Тёмиргозей мурза князь Брюшеев, в 1645 г. обладал еще одной привилегией, пожалованной скорее всего еще его отцу: он выходил на службу не в составе городового отряда, а «по особным грамотам с своим двором, а не з городом вместе» и служил «у воевод в полку». Кадомский князь К. Кильдеяров, защищавший Шацк от Заруцкого, получил право на четвертное жалованье, а 5 июля 1613 г. — грамоту на поместье в 15 четвертей земли.25) Получив в 1611—1612 гг. значительные пожалования и привилегии, служилая верхушка Поволжья была теперь заинтересована [57] в стабильном центральном правительство и потому не могла поддержать борьбу против него казаков Заруцкого.
Руководство Второго ополчения сделало попытку привлечь на свою сторону и приборных людей Поволжья. В Курмыше жалованье стрельцам на 1611/12 г. было увеличено на полтину, а казакам — на рубль человеку. В следующем году «бояре» пожаловали арзамасских пушкарей и затинщиков — положили им жалованье по 3 руб. в год человеку и указали наделить их земельными участками.26)
Положение Заруцкого осенью 1612 г., после неудачи под Рязанью и отказа мещерских и поволжских городов перейти на его сторону, стало критическим. Еще одна попытка казаков укрепиться в Рязанской земле и захватить ряжские слободы осенью 1612 г. закончилась неудачей. Но именно в это время в ряде рязанских и приграничных с Рязанской землей городов произошли перевороты в пользу Заруцкого. Хотя ранее и было известно, что некоторые рязанские города поддержали Заруцкого, источники не позволяли судить, были ли они принуждены к этому силой или перешли на сторону Заруцкого добровольно. Послужной список Вельяминова не оставляет в этом вопросе никаких сомнений: «Михайлов город, и Пронеск, и Ряской, и Донков, и Епифань своровали, призвали Заруцкого на Михайлов». Таким образом, надежды Заруцкого на поддержку рязанских служилых людей в конечном счете отчасти оправдались.
Первое упоминание о приходе Заруцкого в Михайлов относится к 11 декабря 1612 г.27) Чрезвычайно интересен приведенный в послужном списке Вельяминова перечень «воровских» городов — до сих пор для определения территории, контролировавшейся Заруцким, приходилось сопоставлять отдельные упоминания в различных источниках, причем не было уверенности, что они в этом отношении достаточно репрезентативны. По сравнению с данными других источников в послужном списке отсутствуют три небольших городка (Песочня, Печерники и Венев) и упоминается один новый город — Данков. Теперь можно составить достаточное представление о той среде, в которой Заруцкий нашел поддержку в конце 1612 — начале 1613 г., и здесь напрашивается сравнение с ситуацией на Рязанщине в царствование Василия Шуйского. Тогда московское правительство также опиралось на Рязань с сильным дворянским [58] гарнизоном, в то время как другие рязанские города, в которых преобладали приборные люди, ориентировались на Лжедмитрия II. По словам современников, «и в те... во все в смутные годы резанской воевода Прокофей Ляпунов... ходил под городы: под Михайлов и под Пронеск, и под Ряской, и к Николе Зараскому, и к Коломне». В Печерниках объявился тогда даже собственный самозванец — малолетний «сын» окольничего И. Ф. Басманова, однако в конце 1609 — начале 1610 г. и этот город был захвачен П. П. Ляпуновым, а Лжебасманов Ануфрий был брошен воеводой на съедение медведю.28)
В конце 1612 г. помимо Рязани лишь Зарайск и острог в Серебряных Прудах (неизвестно, как обстояло дело с Гремячевым) оставались в этом районе под контролем земского правительства. Лояльность жителей Зарайска к «боярам и воеводам» можно было бы объяснить троекратным разорением города в начале XVII в. (к 1612 г. посад Зарайска был сожжен, а многие жители перебиты29)), однако известно, что вся Рязанщина сильно пострадала во время предшествующих военных действий. Скорее здесь сказалось географическое положение этих городов, и прежде всего их близость к Рязани.
Несмотря на успехи в Рязанской земле, распространить свою власть за ее пределы Заруцкому не удалось: как отмечено в декабрьской отписке из Темникова в Алатырь, «городы все Заруцкому отказали».30) И на помощь со стороны Северской земли, где начиналось в ту эпоху столько антиправительственных движений, не мог Заруцкий рассчитывать, так как значительная ее часть была оккупирована войсками Речи Посполитой: «черниговцы, и путимцы, и кромичи, и комарицы», поднявшие знамя восстания в 1606 г., на этот раз были выключены из борьбы.
На территории, занятой казаками, до «Смуты» самым многочисленным было население Ряжска: 590 казаков «опричь тех полковых казаков, которые живут в Рязском уезде по слободам», 100 стрельцов, 60 пушкарей и более 300 посадских людей. В поход 1604 г. было назначено 500 конных ряжских казаков, вооруженных пищалями, под началом головы и семи сотников. К 1619 г. после набегов ногайских татар и похода Сагайдачного в Ряжске оставалось все еще около 300 казаков и 15 пушкарей. И если Заруцкий в 1612 г. не сделал своей резиденцией Ряжск, то, вероятно, лишь потому, что еще в 1608 г. город был сожжен А. Лисовским и его [59] жители перешли в незащищенные слободы или «в то разоренье... розошлись в розные городы», причем некоторые из них вступили в вольные казачьи станицы: в 1615 г. в войске атамана М. Баловнева под Москвой находился бывший ряжский казак Т. Иванов.31)
В Пронске в конце XVI в. жили 235 казаков, 116 стрельцов, 33 пушкаря и затинщика, 20 ямщиков; в Михайлове в 1600 г. — не менее 400 русских казаков, 100 «черкас» и 170 стрельцов, а в 1616 г. — 400 «черкас», 150 стрельцов и 134 казака (помимо стрельцов и казаков, посланных под Смоленск), 40 плотников и казенных кузнецов и 12 ямских охотников. В Веневе в 1616 г. насчитывалось 50 казаков, 50 стрельцов, 23 пушкаря; в Епифани — 25 стрельцов и 40 казаков (в росписи 1604 г. упоминается 105 веневских и 50 епифанских стрельцов). Крупный отряд приборных людей находился вначале XVII в. в Данкове: 500 казаков, 100 стрельцов и 40 пушкарей. В Печерниках, по данным дозорной книги 1616 г., было 86 стрелецких дворов (причем в 34 из них жили стрельцы, набранные в 1599/1600 г., т. е. после смерти окольничего А. П. Клешнина, которому принадлежал город), 53 казачьих и 29 пушкарских. В самом Переяславле Рязанском тоже был расквартирован отряд стрельцов (в росписи 1604 г. их упоминается 200 человек), стрелецким головой в Рязани служил в 1609 г. С. Ляпунов. В августе 1611 г. рязанские посадские люди сетовали на то, что «коя... пашня преж сего бывала в старину черных людей, и та... пашня и луги роздана стрельцам».32)
В начале XVII в. в большинстве рязанских городов посадские люди в массовом порядке стали переходить на положение служилых людей «по прибору». Дело было, конечно, не в том, что ремесленники предпочитали стрелять из пищалей, а не тачать сапоги: став служилыми людьми, они избавлялись от ненавистного тягла. Этот своеобразный способ горожан бороться за свои права путем смены сословного положения лишний раз свидетельствует о социальной незрелости русского города XVII в. К 1612 г. 200 посадских людей Михайлова «разошлися по слободами стрельцы и в казаки». К этому же времени не осталось посадских людей в Пронске, Данкове, Ряжске. В Веневе в 1619 г. насчитывалось всего 58 посадских людей. В 1626 г. Михайловские стрельцы не смогли представить документов на занятые ими посадские земли, а на бывшей посадской земле Гремячева [60] в начале 1630-х годов жили беломестные казаки. Зарайских посадских людей, ставших в период «Смуты» служилыми «по прибору», позднее возвратили в посад: в августе 1614 г. был доправлен оброк с зарайских «чернослободцев, которые взяты из пушкарей, и из затинщиков, и из дворников, и из захребетников». Помимо посадских людей в служилые корпорации южных городов вступили и некоторые крестьяне: в марте 1613 г. одоевскому воеводе С. Горчакову была послана грамота «по челобитью Кирейка да Лазарка Стоянских — но велено их ис пушкарей выдавать во крестьяне, до коих мест минет служба».33) Поддержка Заруцкого приборными людьми, вероятно, во многом объясняется их опасениями насильственного возвращения в тягло.
Все движения посадских и приборных людей южных районов Русского государства в начале XVII в. имели отчетливо выраженный антидворянский характер, и дворяне еще долго помнили об ожесточенной борьбе, которую они вели с этими социальными слоями. Так, в 1626 г. волуйские атаманы, ездоки, стрельцы, пушкари, ямские охотники и посадские люди жаловались на насильства со стороны присланных в город на службу рязанских, коломенских, тульских, каширских и мещерских дворян, грозивших им: «То-д[е] вам, мужики, не прежнея... тако-де вам, мужикам, с наши[м] человеком противитца, и вас-де за нашего одново велит государь десять человек повесить».34)
Вместе с тем следует отметить, что приборные люди даже в одном городе не составляли однородной социальной группы. В ходе «Смуты» некоторые из них добились увеличения жалованья, но, поскольку прибавки им давались за конкретную службу, пестрота в обеспечении приборных людей еще более усилилась. Так, в Рязани стрельцы были «разверстаны надвое»: входившие в отряд Ф. И. Шереметева, который длительное время стоял под восставшей Астраханью на острове Балчик, получали 3 руб. в год, остальные стрельцы — по 2 руб. 4 алтына с деньгою. Иное дело, насколько реальны были эти прибавки, если в некоторых южных городах (Валуйке, Осколе) служилые люди вообще ни разу не получали жалованья с 1604/05 г. до 1620-х годов.35)
За счет стрельцов, казаков и пушкарей рязанских городов силы Заруцкого увеличились приблизительно на 2-3 тысячи человек. К ним надо прибавить какую-то часть мелкого рязанского дворянства, близкого по [61] положению и происхождению к служилым людям «по прибору». На участие рязанских дворян в движении Заруцкого прямо указывает челобитная от 2 апреля 1613 г. — вместе с другими жителями города государю «добили челом» и Михайловские дворяне.
Кадры для городской администрации Заруцкий черпал из дворян (вероятно, пришедших с ним из-под Москвы): в Сапожке он поставил воеводой мелкого рязанского дворянина Изота Толстого, в Михайлове — тульского дворянина Василия Извольского и ярославца Михаила Болкошина, в Пронске — 29-летнего Максима Федоровича Полоченинова. Последний воевода был старшим из четырех сыновей арзамасского городового дворянина Ф. И. Полоченинова. За попытку занизить размеры своего поместья (владея поместьем в 30 четвертей, показал, что у него 25 четвертей земли) на смотре 1597 г. Федор Полоченинов был лишен денежного жалованья: «А на Москве осматривай, добр... И ему велено служить без денег з городом». Вместе с другими арзамасцами Полочениновы присягнули Лжедмитрию II. Один из них, Иван Полоченинов, в конце 1609 г. возглавлял отряд сторонников самозванца под Чебоксарами и был казнен царем Василием «за измену». В Первом подмосковном ополчении вместе с Максимом Федоровичем участвовал и его дядя, Меньшой Истомин, записанный в десятне 1597 г. с окладом 100 четвертей; в 1611/12 г. он был послан из-под Москвы в Казань с грамотами и там убит. В поместье М. И. Полоченинова числилось всего 10 четвертей земли. В конце XVI — начале XVII в. обычные наделы служилых казаков колебались, как мы видели, от 20 до 50 четвертей, и, следовательно, в имущественном отношении Полочениновы не отличались в лучшую сторону от служилых людей «по прибору».36)
По мнению А. А. Зимина, в движении Заруцкого наряду с казаками принимали участие и «крестьяне Рязанщины».37) Вполне вероятно, что некоторые рязанские крестьяне могли вступить в казачьи станицы, однако в источниках какие-либо данные на этот счет отсутствуют, а приводимое А. А. Зиминым показание декабрьской грамоты на Двину об участии в движении «пашенных мужиков» и холопов скорее всего свидетельствует лишь о социальном происхождении большинства казаков.
Поддержавшее Заруцкого население русского Юга [62] имело прочные связи с «вольным», и прежде всего донским, казачеством, а иногда местные служилые и посадские люди принимали непосредственное участие в казацких походах. Уже в ряжской десятне 1579 г. упоминаются беспоместные дети боярские, «которые на Поле казакуют». Еще более красноречивы грамоты, разосланные в начале 1623 г. в Воронеж, Оскол, Валуйку, Белгород, Елец, Лебедянь, Ливны, Курск, Ряжск и Шацк. В них говорится, что дети боярские, казаки, стрельцы и посадские люди этих городов ездят на Дон с товарами, а затем, распродав их, «ходят» с донскими казаками на море, нападая на турецкие корабли.38)
Наконец, на стороне Заруцкого в конце 1612 г. действовал значительный нерусский (судя по имени его предводителя) отряд во главе с Яктором (русская транскрипция татарского имени Ядкарь) Рындиным. Всего у Заруцкого было в это время приблизительно 5-7 тысяч человек, с которыми он начал наступательные операции, осадив в Серебряных Прудах сторонников земского правительства князя Г. В. Волконского и Н. Д. Пильемова.
Помощь к рязанским воеводам пришла из Казани: к конце ноября или в начале декабря казанские дьяки Н. Шульгин и С. Дичков сообщили в Алатырь, что Шульгин вскоре выступает из Казани на «земскую службу» во главе казанской рати. Никанор Михайлович Шульгин, происходивший из рода рядовых детей боярских Луховского у. (находился к северо-востоку от Суздаля), был к этому времени одним из самых могущественных людей в России. Избавившись в ходе «Смуты» от казанских воевод (один из них, любимец Ивана Грозного боярин Б. Я. Бельский, был убит, вероятно, не без его участия), Шульгин полновластно распоряжался на территории бывшего Казанского царства. Он вмешивался в дела других городов, казнил своих противников, жаловал сторонников и вел себя все более независимо по отношению к противоборствующим правительствам в центральной России. В его распоряжении находился крупный отряд казанских дворян и стрельцов и многочисленные служилые татары.
Еще до выступления основной армии казанские дьяки прислали в Рязань с головой И. Чуркиным и князем Аклымом Тугушевым 4600 свияжских татар, что резко изменило соотношение сил на юге России. Заруцкий вынужден был снять осаду с острога в Серебряных Прудах. Какой-то его отряд постигла неудача в бою у села [63] Долгина, а посланный Заруцким к Переяславлю Рязанскому Яктор Рындин потерпел жестокое поражение под Мервиным острогом, потеряв только пленными 727 человек, а также артиллерию и обозы. Возможно, именно последний эпизод имеет в виду Новый летописец, сообщая, что Заруцкий из Михайлова направился к Переяславлю Рязанскому, намереваясь его захватить, но был «наголову» разбит рязанским воеводой М. М. Бутурлиным. К сожалению, не известно, как долго находился в Рязани Бутурлин, а М. А. Вельяминов в послужном списке явно склонен приписать все заслуги в борьбе с Заруцким себе одному. Как бы то ни было, руководители ополчений щедро вознаградили обоих воевод: М. М. Бутурлин при поместном окладе 600 четвертей получил в Рязанской земле почти 11 500 (так в книге, 1500? - OCR.) четвертей вотчин и поместий, в том числе Сапожок с округой, а М. А. Вельяминов — бывшие вотчины Годуновых Песочню и Черную слободу (900 четвертей).39)
Таким образом, рязанские воеводы сражались с Заруцким за свои собственные владения. В то же время рязанская служилая мелкота должна была с особым недоверием относиться к Бутурлину и Вельяминову: их появление на Рязанщине символизировало возрождение политики «освоения» южнорусских земель столичным дворянством, которую проводило правительство Годунова и против которой восстали рязанцы в 1605 г. (известно, что с воцарением первого самозванца вместе с владениями Годуновых на Рязанщине были конфискованы и поместья Вельяминовых).40)
Есть известные основания говорить об антидворянских устремлениях казаков Заруцкого: они убили нескольких дворян, «завладели» поместьем Л. Ф. Маслова под Михайловым, разграбили поместье П. Д. Горюшкина, уничтожили ввозные грамоты на поместья С. Д. Новикова, Фроловых и Катуковых в Пехлецком и Старорязанском станах.41) Однако эти единичные факты не позволяют все же в достаточной степени судить о социальной политике Заруцкого на Рязанщине и тем более о его социальной программе. К сожалению, ни одного документа, вышедшего из повстанческого лагеря в 1612—1613 гг., до нас не дошло, и мы не знаем даже, что именно обещал Заруцкий от имени «царевича» Ивана своим сторонникам.
Возможно, уже к концу 1612 г. Заруцкому стало трудно удерживать всю занятую им территорию. В декабрьской [64] отписке темниковского воеводы И. М. Бутурлина сообщается, что «с Веневы отомана Чику, поймав, отвели ко князю Григорью Тюфякину на Тулу, а Песочня и Сапожек бояром и всей земле добили ж челом, и Зотика Толстово, поймав, отвели к Мирону Вельяминову». Сведения эти вызывают, впрочем, некоторые сомнения, так как, с одной стороны, достоверно известно, что Изот Толстой находился в стане Заруцкого вплоть до апреля 1613 г., когда он бежал от него в Каширу, а с другой — Сапожок, по сведениям послужного списка Вельяминова, оставался «изменным» городом и после воцарения Михаила Романова. Кстати, в той же отписке приводится еще один явно ложный слух: «Да и то, господине, слух дошел, что воренок на Михайлове умер».42)
Вскоре после избрания Михаила Федоровича выяснилось, что надежды на казанскую рать не оправдались. Хотя по требованию правительства казанцы во главе с Никанором Шульгиным, который стал именоваться воеводой, и выступили против Заруцкого, сражаться с казаками они не спешили, несмотря на просьбу Земского собора «итти на вора, на Ивашка Заруцкого, не мешкая, и над ним промышляти». Дойдя до Арзамаса «добре мешкотно», многочисленное войско Шульгина (дворяне, дети боярские, стрельцы, служилые татары, марийцы, удмурты) остановилось здесь в полном бездействии. По словам Шульгина, 7 марта по приговору «казанских всяких служилых людей» войско выступило обратно в Казань, так как взятые на три месяца «запасы» подошли к концу. Еще до этого, если верить Шульгину, он сам и русские служилые люди целовали крест новому царю, а нерусские воины были приведены к шерти. Правительство приняло объяснения Шульгина и даже обратилось к нему с новой просьбой — отобрать 600 лучших ратников и послать их в Рязань на помощь М. А. Вельяминову. Вскоре, однако, стало известно, что в Казани замышлялся сепаратистский мятеж и что сам Шульгин арестован.43)
1 марта 1613 г. рязанская рать М. А. Вельяминова (к этому времени он остался единственным воеводой в Рязани) также была приведена к кресту и к шерти на верность Михаилу Романову. С сообщением об этом к царю была послана целая русско-татарская делегация во главе с родственником воеводы Иваном Вельяминовым. Избрание Земским собором М. Ф. Романова внесло раскол в ряды сторонников Заруцкого. В то же время отпадение [65] от Заруцкого рязанских городов было отнюдь не всегда свободным волеизъявлением их жителей, как полагал В. Н. Вернадский, а прежде всего результатом сильнейшего давления правительственных войск. Первый переворот (до 20 марта) произошел в Пронске после того, как посланный М. А. Вельяминовым с отрядом служилых людей князь Г. В. Волконский сжег пронский посад. Возглавлявший здесь администрацию Заруцкого М. Ф. Полоченинов был арестован, но он успел послать весть о происшедшем в Михайлов и Ряжск, и лишь приход к городу М. А. Вельяминова с основными силами вынудил отступить к Ряжску приближавшихся к Пронску сторонников Заруцкого.44)
Еще раньше М. А. Вельяминов установил контроль над Мещерской стороной Старорязанского стана. 7 марта 1613 г. по грамоте Трубецкого и Пожарского находившееся здесь поместье некоего И. Филатова (вероятно, сторонника Заруцкого) было передано рязанским дворянам С. и Ф. Бурцевым. Несмотря на эти успехи, Вельяминов писал в Москву, что сил для борьбы с Заруцким у него недостаточно, а обещанные подкрепления из Мурома, Касимова, Темникова, Коломны и Зарайска запаздывают. Правительство разослало по городам повторные требования о присылке ратных людей в Рязань и грамотой от 23 марта известило Вельяминова, что «ныне мы с Москвы посылаем на Рязань воевод со многими людьми».45)
В поисках выхода
Опасаясь окружения, Заруцкий перешел в Епифань, оставив в Михайлове отряд казаков. Тогда же или несколько раньше его сторонникам удалось захватить Дедилов — известно, что в конце XVI в. в нем размещался крупный гарнизон, состоявший из служилых людей «по прибору»: 376 казаков, 60 стрельцов, 26 затинщиков, 15 пушкарей и 29 ямских охотников. Длительное пребывание Заруцкого в Михайлове дорого стоило его жителям. «Ивашка Зарутцкой [с] своими советники город Михайлов выпустошил и нас вконец погубил», — писали ряшане в грамоте зарайскому воеводе князю А. Ф. Гагарину. Тем не менее горожане [66] первоначально отвергли «увещевательную» грамоту, привезенную из Рязани местным дворянином Афанасием Масловым (родственник его, Андрей Маслов, служил в 1604 г. осадным головой в Михайлове). Однако 2 апреля 1613 г. и здесь произошел переворот. Воеводы и «вольные» казаки Заруцкого были арестованы, а его наиболее верный сторонник из числа Михайловских казаков — «заводец» (мятежа?) Петр Кириллов убит дворянином Ф. Чевкиным, происходившим из рода рязанских бояр времен самостоятельности Рязанского княжества.
Сложнее для правительственных войск оказалось овладеть Ряжском. Только после боя в Городецкой слободе (здесь начиная с 1608 г. находилась резиденция ряжских воевод), в котором голова Петр Зайцев нанес поражение сторонникам Заруцкого, ряшане целовали крест царю Михаилу. От Печерников «сотни» Вельяминова, посланные из Пронска, сначала были отбиты, а рязанец А. Редькин, взятый казаками в плен, изрублен по приказу Заруцкого в «пирожные мяса», но уже 3 или 4 апреля Печерники перешли под контроль правительства.46)
В конце марта 1613 г. Земский собор направил к Заруцкому в Епифань трех казаков «полка Трубецкого» — Василия Медведя, Тимофея Иванова и Богдана Твердикова — «з боярскими и з земскими грамоты». По крайней мере двое из них принадлежали к самой верхушке русского казачества: донскому атаману Василию Григорьеву, по прозвищу Медведь, и 42 казакам его станицы принадлежали в 1615 г. починок Ленинский и 12 пустошей в Одоевском у.; Богдан Подгорецкий сын Твердиков, также ставший атаманом с поместным окладом 550 четвертей, получил в 1619 г. поместье в Алатырском у.
Посланцы Земского собора были в Епифани ограблены и брошены в тюрьму, но через некоторое время отправлены с грамотами от Заруцкого в Москву, где в качестве компенсации за понесенный ущерб им выдали по 10 руб. Надо полагать, именно об этих грамотах идет речь в наказе А. И. Зюзину и А. Витовтову, посланным в Англию в июне 1613 г.: «И Зарутцкой при нас прислал к царскому величеству... просить, чтоб царское величество на милость положил, вину его отдал, а он царскому величеству вину свою принесет и Марину приведет. И, чаем, подлинно добил челом, а не добил челом, и он [67] поиман, а детца ему негде». Едва ли следует сомневаться в том, что содержание грамот передано в наказе тенденциозно, но весной 1613 г. московские власти действительно могли рассчитывать на скорое окончание движения, так как брожение среди сторонников Заруцкого к этому времени резко усилилось. «И людей при нем никого нет, все ныне люди в Российском государстве государю обрадовались и от своих зол отстали», — должны были оптимистически отвечать послы на вопросы английского короля или его вельмож.47)
На казачьем круге, который происходил в это время в Епифани, многие, по словам перебежчиков, высказывались за службу Михаилу Романову. Более 200 детей боярских и казаков бежали от Заруцкого из Епифани, среди них бывший сапожковский воевода И. Толстой и атаман М. Мартинов. Оба они были прощены. И. Толстой вместе с братом Федором в июне 1613 г. получил в поместье 140 четвертей земли в Рязанском у. М. Мартинов в чине казачьего головы был направлен под Смоленск, в 1616/17 г. при поместном окладе 600 четвертей он владел поместьем в 153 четверти с 4 крестьянскими дворами в Шацком у. и поместьем в 150 четвертей в Вологодском у.48)
По сообщению И. Толстого и М. Мартинова, не было согласия и у главных руководителей движения — Заруцкого и Марины Мнишек: «Зарутцкой-де будто хочет итти в Кизылбаши, а Маринка-де с ним итти не хочет, а зовет его с собою в Литву». Позиция Заруцкого вполне понятна: уход в Речь Посполитую Марины Мнишек с сыном или всего отряда означал неизбежно конец движения, поскольку король Сигизмунд III, сам претендуя на русский престол, не был заинтересован в поддержке кандидатуры сына Лжедмитрия II.
Силы Заруцкого составляли в это время около 3000 человек: в Епифани 2000 русских и 400 украинских казаков, пришедших туда еще в марте из Поморья (не с действиями ли этого отряда связан «подвиг Ивана Сусанина»?), и 500 русских казаков в Дедилове. 3 апреля 1613 г. М. А. Вельяминов перешел из Рязани в Михайлов и вновь стал угрожать Заруцкому. На первых порах Заруцкий приказал своим казакам оставить Дедилов и всем собраться в Епифани, но 10 апреля он направился из Епифани вновь к Дедилову. Здесь казаки провели всего день, отразили от города отряд тульского воеводы князя Г. В. Тюфякина, а затем, «выграби» [68] Дедилов, двинулись к Крапивне и 13 апреля появились под ее стенами.
В 1600 г. в Крапивне служили не менее 200 конных казаков и 60 стрельцов. О составе крапивенского гарнизона после «Смуты» дает представление справка 1622 г «А на Крапивне... острог худ... а жилецких людей на Крапивне: казаков 70 человек, стрельцов, московских сидельцев, 100 человек, а пищалей у них нет забрали казаки и черкасы, как Ивашка Заруцкий Крапивиу сжег».49) Несмотря на малочисленность ратных людей, крапивенский воевода тульский дворянин М. Д. Ивашкин оказал казакам яростное сопротивление. Лишь после того, как острог был подожжен «со все стороны», а сам Максим Денисович, раненный во время вылазки, взят в плен, Заруцкий овладел Крапивной. Во время штурма города его население и защитники сильно пострадали. В приходо-расходной книге Владимирской четверти, не склонной к преувеличениям, записано: «А в прошлом во 121-м (1612/13. — А. С.) году Кропивну Ивашка Зарутцкой с казаки выжгли и высекли». В числе других были убиты поп местной Пречистенской церкви, дворяне из Соловы С. Абакумов и А. Лопатин — последний приехал в город с грамотой об избрании Михаила Романова.50)
Трудно сказать, какие цели преследовал Заруцкий, направляясь на запад: закрепиться в районе Тулы или поднять восстание в «заугорских городах». Но в Крапивне его положение оказалось более опасным, чем на Рязанщине. Весь район к востоку от Крапивны, включая Данков и Епифань, перешел к этому времени под контроль правительственных войск. К северу находилась Тула, на овладение мощными укреплениями которой казаки не могли рассчитывать. Тульский гарнизон, состоявший из большого отряда дворян (тульская дворянская корпорация была одной из самых крупных в стране), стрельцов и служилых «черкас», был усилен в апреле 1613 г. сотней московских стрельцов. По-видимому, в связи с опасностью со стороны Заруцкого были пополнены гарнизоны и в других городах. Известно, в частности, что в Кашире в 1612/13 г. получили небольшие земельные участки 60 «новоприборных» стрельцов.51)
К западу от Крапивны действовало против поляков войско князя А. А. Хованского, в котором только казаков, пришедших в Козельск из Москвы 1 апреля 1613 г., [69] было 2323 человека. Наконец, на юго-западе рыльский воевода П. С. Воейков в середине марта 1613 г. с отрядом рыльских, путивльских и черниговских дворян начал осаду Путивля, занятого незадолго до этого поляками. 11 апреля на Северу был отправлен также воевода Д. И. Долгорукий, освободивший Путивль летом 1613 г.
19 апреля 1613 г. после многих задержек из Москвы против Заруцкого выступило войско одного из знатнейших участников Второго ополчения — князя Ивана Никитича Одоевского. Незадолго до выступления в Москве узнали об уходе Заруцкого в Крапивну, и Одоевский поэтому получил указ направиться в Тулу (а не в Рязань, как ранее предполагалось), где к нему должны были присоединиться отряды из других городов.52)
20 или 21 апреля казаки Заруцкого вышли из Крапивны и направились на юг, где еще не было войск царя Михаила. В Черни Заруцкий провел неделю («Ивашка Заруцкой с казаки стоял у нас, на Черни, неделю войною») и здесь жестоко казнил (четвертовал) крапивенского воеводу М. Д. Ивашкина. Тогда же Заруцкий «разорил» поместье Д. Д. и С. Д. Сухотиных, расположенное в двух верстах от города. Затем казаки прошли через Мценский и Новосильский уезды, оставляя за собой сожженные и опустошенные поместья, и в мае 1613 г. попытались овладеть Ливнами, но дважды были от них отбиты. Недалеко от этого города Заруцкий, по слухам, зарыл клад: когда в 1649 г. в Чернавске (в 20 верстах от Ливеи) во время рытья рва был найден винный котел, по городу пошла молва, что это «положенья вора Ивашка Заруцкого, потому как он шол ис-под Москвы, и в тех... местех и где ныне город и слободы, Ивашка Заруцкой с Маринкою стоял... а, чают, вынесли то положенье чернавские пушкари».53)
Царские воеводы далеко отстали от казаков. М. А. Вельяминов с «невеликими людьми» (не вполне ясно, каким образом растаяло его значительное войско; вероятнее всего, татары к этому времени уже возвратились в Поволжье) перешел в Данков, а князь И. Н. Одоевский остановился в Туле, ожидая обещанных подкреплений. Воспользовавшись их нерасторопностью, Заруцкий еще раз попытался перейти в наступление. От Ливен он повернул на северо-восток, пересек Елецкий у. и в конце мая или в начале июня занял Лебедянь (в Лебедянском у. в конце XVI в. находились вотчины А. Н. и В. Н. Романовых, племянником которых был царь Михаил). Небольшой [70] гарнизон Лебедяни, состоявший из стрельцов и казаков, возможно, не оказал Заруцкому сопротивления. Имя «царя Дмитрия» здесь было популярно, и даже в начале 1620-х годов Лебедянский казак В. Мотор, которого избивал батогами голова Е. Толстой, молил о пощаде «для Дмитрия».54) В Лебедяни, как установил Н. П. Долинин, Иван Мартынович дал вклад в местный Троицкий монастырь, что, быть может, свидетельствует о его принадлежности к православной церкви, хотя И. Н. Одоевский и называл позднее Заруцкого «черкашенином люторские веры».55)
Появление казаков в 70 верстах от Данкова было неожиданностью для отряда Вельяминова: «И послыша... ратные люди, что с вором многие воровские люди, и от того, убоявся, розбежались». Именно к этому моменту относится следующая запись, обнаруженная нами в разрядно-родословном сборнике конца XVII в.: «121-го (в 1612/13 г. — А. С.) на Туле были воеводы, как ходили за Заруцким, боярин и воевода князь Иван Никитич Одоевский с товарыщи, и тогда посылан стряпчей Микита Мотовилов на Резань збирати дворян и детей боярских резанцев, и, собрав, послал Микита Мотовилов к Мирону Вельяминову от себя голов с сотнями с резанцы князь Анофрея князь Иванова сына Гагарина, Ивана Нарта Чеботаева, Лаврентья Васильева сына Сумникова-Измайлова». Со своей стороны М. А. Вельяминов «сам ездил в збор для ратных людей». Получив подкрепления, он возобновил действия против Заруцкого: И. Чеботаев с отрядом рязанцев атаковал заставы казаков под Лебедяныо. Вскоре к Данкову подошло войско Одоевского, и «воеводы со всеми ратными людьми пошли под Лебедянь». Одним из нескольких воевод под началом Одоевского стал М. А. Вельяминов. Но в глазах современников именно он был тем человеком, который нанес решающие поражения Заруцкому. По словам архиепископа Арсения Елассонского, «после многих дней Иван Заруцкий и Марина с сыном ее и приверженцами, обратившись в бегство, погибли, потому что Мирон, полководец и воевода рязанский, со своими воинами преследовал его, Ивана Заруцкого, и Марину и их приверженцев до конца».56)
Воронежское сражение
Перед лицом превосходящих сил Заруцкий, однако, не принял боя, оставил Лебедянь и направился к Воронежу. Дождавшись новых отрядов из Ельца и Ливен, за ним двинулось и войско Одоевского, которое в это время состояло из дворян и детей боярских Рязани, Тулы, Владимира, Суздаля, Мурома, Луха, Гороховца, Нижнего Новгорода, Ливен, Оскола, Ельца и Тарусы. В соответствии с правительственными распоряжениями в отрядах Одоевского должны были находиться (и, возможно, находились), кроме того, служилые люди Серпухова, Алексина, Коломны, Дорогобужа, Вязьмы, Арзамаса, Мещеры, «немцы» и днепровские казаки из Тулы, а также темниковские и кадомские татары.57)
Между тем отряд Заруцкого также пополнился: «И воронежские... атаманы усманские и соколовские (может быть, порча текста: ступинские? —А. С.) все своровали, Маринке крест целовали и пошли с ними под Воронеж». Некоторое представление о служилых казаках, поддержавших Заруцкого в критический момент, дает воронежская десятня 1621/22 г. В ней перечисляется около 180 беломестных и слободских атаманов, живущих в самом Воронеже, а также в селах Усмань, Боровое, Ступино и Излегощи; каждому из них принадлежало по 50 четвертей земли, «а оклад им тож». На службу воронежские атаманы выезжали на конях, с пищалями и рогатинами.58) Крестьян у них не было, однако в поместьях атаманов жили и их «родимцы», которые для «спорины государевы службы бывают... с ними». В начале XVII в. беломестные атаманы помимо земель, на которые они имели право в соответствии с окладами, распахали большие участки целины — «дикого поля».59) В дозорной книге 1614—1615 гг. среди воронежских служилых людей отмечено 56 беломестных казаков, 300 полковых казаков, 200 стрельцов, 35 пушкарей и затинщиков и 6 воротников. Таким образом, воронежские приборные люди (не известно, какая их часть выступила против Одоевского) могли оказать Заруцкому серьезную поддержку. Одной из причин выступления воронежских казаков на стороне Заруцкого было, возможно, их недовольство решением московского правительства по [72] какому-то спорному земельному делу: в архиве Разрядного приказа хранился в 1626 г. «отпуск по челобитью усманских казаков о воронежских землях 121-го (1612/13. — А. С.) года».60)
В Воронеже Заруцкий оказался в непосредственной близости от Донского войска. В начале 1614 г. в низовьях Дона насчитывалось 1888 казаков во главе с 7 атаманами, еще 17 станиц находилось «от Раздору вверх по дальним городкам и по юртам». Весной все донские казаки собирались вместе. И хотя, как справедливо отмечалось в литературе, процесс объединения «низовых» и «верховых» казаков к этому времени еще не завершился, и те и другие рассматривались как части единого войска: в июле 1614 г. отписка И. Н. Одоевскому была направлена от имени войсковых атаманов С. Чертенского, Е. Радилова и всего Донского войска «от Низа до Верху». С такой силой, более значительной, чем войско Заруцкого, московское правительство не могло не считаться. В июне 1613 г. 45 донских казаков во главе с тремя атаманами выехали на Дон из Москвы, а вскоре с назначенными в Турцию посланниками С. Протасьевым и М. Даниловым на Дон было отправлено царское жалованье: сукна, селитра, свинец и продовольствие, включая вино. 17 июля 1613 г., как только в столице стало известно о Воронежском сражении, на Дон с государевыми грамотами отправились дети боярские Ф. Тюнин и Р. Морев, елецкий служилый атаман И. Венюков и девять елецких и оскольских служилых казаков. Донские казаки не оказали царю Михаилу активной поддержки в борьбе с Заруцким, но и к Заруцкому они не пришли на помощь, а позднее даже обратились к волжским казакам, сторонникам Заруцкого, с призывом последовать их примеру и признать Михаила Романова.61)
Решающее сражение между казаками Заруцкого и войском Одоевского произошло под Русским Рогом (в 1623 г. здесь находилась одна из застав — «сторож»), в четырех верстах от Воронежа. Я. Г. Солодкин обратил внимание на различную датировку Воронежского сражения в известных источниках: в одних без указания дат отмечается, что оно было двухдневным; согласно другим, оно длилось «беспрестанно» пять дней, с 29 июня по 3 июля 1613 г. Ошибочно полагая, что 29 июня Одоевский только выступил из Лебедяни (от Лебедяни до Воронежа 180 верст), исследователь принимает первую версию, считая свидетельства о пятидневном сражении, начавшемся 29 нюня, недостоверными.62)
Между тем источники противоречат друг другу лишь на первый взгляд, восходя, по-видимому, к разновременным отпискам Одоевского. Вопрос полностью разрешает выписка из послужного списка дворянина А. Оболдуева: «Июня в 29-й день и в 30-й день был бой под Воронежем с Ивашком Зарутцким и с казаки, и на том бою Офонасей Оболдуев государю служил, бился явственно. Июля в 2-й день был бой у реки у Дону с Ывашком Зарутцким и с козаки. Июля в 3-й день был бой с Ывашком Зарутцким и с козаки, как Дон-реку перевозилися». Итак, два дня — 29 и 30 июня — шел бой под Воронежем; события следующего дня из послужного списка не ясны, но, по-видимому, значительных столкновений 1 июля не было; 2 июля сражение возобновилось у переправы, где казаки, по данным челобитной Вельяминовых, были окружены в «озерных заливах», и 3 июля оно закончилось, когда Заруцкий переправился через Дон.63)
Исход Воронежского сражения тоже освещается по-разному в известных источниках. Сами воеводы сообщили в Москву о полной победе: «...вора Ивашка Зарутцково с воры... побили и знамена и языки многие и наряд, и шатры, и коши все поймали, а Ивашка Зарутцкой с воры побежал через Оскольскую дорогу, а иные многие воры перетонули в реке в Дону». По такому торжественному случаю каждый воевода, принимавший участие в сражении (И. Н. Одоевский, М. А. Вельяминов, Г. В. Тюфякин, И. В. Измайлов, Р. П. Пожарский и Ф. Т. Соковнин), прислал в Москву собственного сеунщика (слово происходит от татарского «сеунч» — победная весть); шесть гонцов получили в общей сложности 59 руб. вознаграждения. Резко отличается от победных донесений рассказ Нового летописца: «И бысть под Воронежем бой, и ничево же ему (Заруцкому. — А. С.) не зделаша. Он же многих воронежцов побил и перелезе через Дон и с Маринкою и поиде к Астрахани степью». Наконец, В. Н. Татищев приводит ряд совершенно оригинальных известий о Воронежском сражении. Заруцкий будто бы обладал численным превосходством и занимал выгодную позицию на возвышенности; попытки Одоевского «сбить» его не имели успеха, и «бояре отступили недалеко». После сражения Заруцкий захватил и сжег Воронеж (1 июля?), но, когда он намеревался вновь обрушиться на войско Одоевского, «многие» казаки перешли на сторону царских воевод, а во время [74] бегства Заруцкого в Астрахань его покинула еще часть казаков.64)
В «Истории Российской» В. Н. Татищева обращает на себя внимание одно не столько текстологическое, сколько фактическое совпадение с Новым летописцем в описании действий Заруцкого:
«История Российская»
«Взяв Воронеж, людей побил и город сжег...» Новый летописец
«Он же многих воронежцов побил...»
Вполне очевидно, что либо В. Н. Татищев пользовался здесь данными нескольких источников, и в их числе Нового летописца, либо его источник был связан общим происхождением с Новым летописцем (представлял собой список Нового летописца, летопись, использованную при его создании, или сочинение, автору которого был знаком Новый Летописец). В любом случае татищевские сведения заслуживают серьезного внимания, а некоторые из них вполне подтверждаются известными в настоящее время источниками. В частности, Я. Г. Солодкин связывает с Заруцким разрушение Воронежского острога, о чем можно судить по дозорной книге 1614/15 г. Не вызывает сомнений и факт отъезда от Заруцкого под Воронежем большинства русских казаков.
Последнему событию отчасти способствовало то, что в Москву попало несколько посланий, направленных Заруцкому властями Речи Посполитой. Не позднее февраля 1613 г. под Боровском был схвачен запорожский сотник Корнила с грамотами к Заруцкому от литовского гетмана Я. К. Ходкевича. Вскоре в Москву бежал ротмистр Синявский, который также вез к Заруцкому польские грамоты (по польским свидетельствам — от Ходкевича, по русским — от самого короля). К сожалению, содержание этих посланий известно лишь в переложении царской грамоты, адресованной донским казакам: король будто бы приказывал Заруцкому «делать смуту» в Московском государстве и за это обещал дать ему в вотчину на выбор Великий Новгород (занятый в то время шведами!), Псков с пригородами или Смоленск и «учинить его великим у себя боярином и владетелем».65) В Москве вполне серьезно относились к возможности совместных действий польских войск и отрядов Заруцкого. Д. Оладьин, отправленный в марте 1613 г. с посольством в Речь Посполитую, должен был там говорить: [75] «А хотя будет Зарутцкой, видечи конечную свою погибель, государю их, Жигимонту-королю, и поманил чем, и та его воровская ссылка с государем их Московского государства бояром и всей земле не страшна». Тогда же в русской столице ходили слухи, что Заруцкий находится «в ссылке и в сговоре» с А. Гонсевским.66)
Контакты Заруцкого с польскими властями способствовали дальнейшему сужению социальной базы движения. Конечно, Заруцкий, являясь формально главой правительства «царевича» Ивана Дмитриевича, был вправе осуществлять дипломатические функции (как осуществляли их повстанцы в Путивле во время восстания Болотникова), и нет серьезных оснований видеть в нем, как это делал В. Н. Вернадский, послушное орудие в руках польских феодалов. Однако казаки привыкли принимать все важные решения (в том числе и по вопросам внешней политики) на казачьем круге, а Заруцкий действовал тайно, за их спиной, чем и воспользовалось московское правительство. Сделать это было тем более легко, что еще со времени своей службы в лагере второго самозванца русское казачество привыкло считать польского короля врагом «царя Дмитрия». Находившийся на польской службе невельский воевода Валуев в письме А. Гонсевскому от 21 июля 1613 г. сообщал, что перехваченные послания были направлены из Москвы казакам (Валуев называл их донскими) и переданы им, по-видимому, под Воронежем. Документы эти вызвали возмущение в лагере Заруцкого, на которого пало обвинение в поддержке польского короля, а не «царевича» Ивана. В результате Заруцкий бежал с отрядом, состоявшим из какого-то числа украинских и 300 русских казаков, в числе которых был атаман Т. Чулков. Во время бегства казаки пытались арестовать и выдать русским властям своего вождя, но ему удалось спастись.67)
В степи за Доном дворянские конные сотни пять дней преследовали Заруцкого, но так и не смогли его догнать. Вскоре в Воронеже от «выходцев» стало известно, что Заруцкий направляется к Астрахани. На немногочисленность казаков, которые последовали за ним, указывает расспрос ногайского татарина, взятого в плен 19 августа 1613 г. «Переехали они шлях невеликий, от Медведицы пошол шлях к Волге, а по сакме угадывают, что люди с ним (Заруцким. — А. С.) невеликие... Да они же на том шляху наехали многих мертвых людей от ран, и лошади и седла по шляху пометаны». По русским [76] данным, Заруцкого оставили под Воронежем 2250 казаков. 19 июля 1613 г. из Москвы к казакам, «которые казаки на государево имя отъехали от Ивашка Зарутцково», был послан дворянин О. Ф Коноплев с заданием отвести бывших соратников Заруцкого в войско князя Д. М. Черкасского, направлявшееся под Смоленск.68)
Уходом в южные степи небольшого отряда казаков, оставшихся верными Заруцкому и «царевичу» Ивану, заканчивается первый период движения Заруцкого. Главную роль в нем играли «вольные» казаки — участники Первого подмосковного ополчения. Их поддержали служилые люди «по прибору» и мелкие дворяне рязанских и некоторых других южнорусских городов. Движение Заруцкого явилось последним моментом «Смуты», когда целые корпорации служилых людей Юга выступили совместно с казаками против центрального правительства и стоящего за ним крупного и среднего дворянства центральной России, и в то же время последней серьезной попыткой посадить самозванца на московский престол.
Вместе с тем как социальная, так и территориальная база движения была заметно уже, чем во время предшествующих антиправительственных движений начала XVII в. Повстанцам не оказало значительной поддержки нерусское население Поволжья и Мещерского края. Большая часть южного дворянства на этот раз решительно выступила против казаков. Такая позиция южных детей боярских, как и последующий отход от движения приборных людей, была, очевидно, связана отчасти с общим разорением Юга и растущим сознанием того, что только сильное правительство и окончание «Смуты» способны обеспечить оборону южных границ России от опустошительных набегов татар. В апреле 1625 г. ряжский ямщик К. Антонов, вспоминая о самозванцах и выражая, вероятно, общие настроения своей среды, заявил в местном кабаке: «От тех-де была царей... которых выбирывали в межусобную брань меж себя наша братья мужики, земля пуста стала».69)
Да и само русское казачество в 1612—1613 гг. было разобщено. И в Москве, и на Рязанщине казаки продолжали добиваться избрания (или признания) «доброго» царя, однако кандидаты у них были разные. В то время как сподвижники Заруцкого присягнули сыну Лжедмитрия II, их товарищи по ополчению, преодолевая сопротивление части бояр, способствовали воцарению [77] Михаила Романова — представителя одной из самых знатных русских боярских фамилий. Иллюзии, связанные с избранием Михаила Федоровича, привели в конечном счете к отходу большинства казаков от Заруцкого.
События в Астрахани в 1613—1614 гг. во многом повторили ход движения Заруцкого 1612—1613 гг. Сюда к лету 1613 г. еще не дошла патриотическая волна, связанная с освобождением Москвы от интервентов и с Земским собором 1613 г. Воспользовавшись этим, Заруцкий объявил астраханцам, что Московским государством «бутто литва завладела».70) Возможно, в очередной раз была возрождена легенда о чудесном спасении «царя Дмитрия»: слухи о том, что Дмитрий Иванович жив и находится в Персии, дошли до Дона уже в сентябре 1613 г., а единственный документ, сохранившийся от астраханского архива Заруцкого, — челобитная на имя царя Дмитрия Ивановича, царицы Марины Юрьевны и царевича Ивана Дмитриевича.71) Астраханские стрельцы и посадские люди, волжские казаки и ногайские татары — вот последнее окружение Заруцкого, распавшееся еще до подхода к Астрахани войска Одоевского.72)
Заруцкий, Марина Мнишек и ее сын после бегства из Астрахани с несколькими сотнями казаков были схвачены 24 июня 1614 г. на Яике, на Медвежьем острове, где они пытались укрыться. Пленников привезли в Москву: Заруцкого посадили на кол (по другим известиям, колесовали), а несчастного Ивана Дмитриевича повесили. К весне 1615 г. умерла «с тоски» или была убита в тюрьме и Марина Мнишек.73)
По-иному, чем у Заруцкого, сложилась судьба другого предводителя казаков в лагере Лжедмитрия II и в Первом ополчении — А. З. Просовецкого, хотя и его деятельность в «Смуту» не была прощена. В боярской книге 1615 г. имя Просовецкого отсутствует. Возможно, какое-то время он жил в Устюге Великом, где, как известно, в 1620 г. получали «кормовые» деньги его жена и брат, затем — в Сольвычегодске.В 1623 г. Андрей Захарьевич (с семьей) был сослан в Томск. В 1635 г. он возглавлял неудачную экспедицию против киргизов, во время которой едва не погиб вместе со своим отрядом. Его старые поместный и денежный оклады при Михаиле Федоровиче не были подтверждены, а новые (700 четвертей и 40 руб.) установили ему только в 1638 г.74)
Очень скоро после избрания Михаила Романова [78] выяснилось, что надежды казаков на нового царя не оправдались. Однако последующие выступления казачества, направленные на улучшение или сохранение своего положения, происходили (вплоть до конца 1618 г.) более сепаратно, почти не находя поддержки в других группах служилого населения России, за исключением самой обделенной в правовом отношении — военных холопов. [79]
________________________________________
1) ДР. Т. I. С. 1046-1222; ЦГАДА, ф. 1209, стб. 34 923, л. 254-260; ф. 210, Б. ст., стб. 1, л. 87; С. ст., стб. 120, л. 16-17; ф. 1167, оп. 1, д. 1778, л. 3-10 и др. Документы Темниковской приказной избы указаны автору Н. Ф. Демидовой.
2) ЦГАДА, ф. 79, кн. 30, л. 224.
3) ПСРЛ. Т. 34. С. 136; РИБ. Т. 35. С. 260; ЦГАДА, ф. 79, кн. 30, л. 222 об.-223 об.
4) В Курмыше в конце 1611 г. одновременно выполнялись распоряжения и Первого и Второго ополчений. В известные моменты так же могло обстоять дело и в Рязани (Грамоты и отписки 1611-1612 гг. курмышскому воеводе Елагину // Летопись занятий [251] Археографической комиссии. Вып. 1. СПб., 1862. С. 9; 10, 13).
5) ЦГАДА, ф. 1209, кн. 13 369, л. 274-284 об.; ф. 210, М. ст., стб. 59, л. 205; Акты Юшкова. С. 326-332.
6) ЦГАДА, ф. 210, М. ст., стб. 890, л. 352-353; АМГ. Т. I. С. 79.
7) Акты ополчений. С. 78-79; Акты Юшкова. С. 326-332; Любомиров П. Г. Указ. соч. С. 153; ЦГАДА, ф. 1209, кн. 13 369, л. 274-284 об.; ф. 396, стб. 37 921, л. 7, 8, 12.
8) Писцовые книги Рязанского края XVI и XVII вв. Т. I. Вып. 1. Рязань, 1898. С. 21, 26; Павлов А. П. Опыт ретроспективного изучения писцовых книг: На примере писцовой книги Старицкого у. 1624- 626 гг.// Вспомогательные исторические дисциплины. Т. XVII. Л., 1985. С. 119; Акты ополчений. С. 30; ПСРЛ. Т. 14. С. 97.
9) Челобитная Вельяминовых. С. 38.
10) РК 1598-1638 гг. С. 255. О принадлежности Владиславлева к атаманам Заруцкого определенных данных нет.
11) Повесть о победах Московского государства / Изд. подг. Г. П. Енин. Л., 1982. С. 7; Палицын. С. 148, 153; Акты ополчений. С. 64-65, 74-75, 109-111.
12) Изборник. С. 355; Хилков. С. 76-77; ДР. Т. I. С. 1115; Акты времени междуцарствия (1610 г., 17 июля - 1613 г.) / Под ред. С. К. Богоявленского, И. С. Рябинина. М., 1915. С. 65; Столбцы Печатного приказа. С. 49.
13) Цит. по: Зимин А. А. Акты Земского собора 1612-1613 гг. // Записки Отдела рукописей ГБЛ. Вып. 19. М., 1957. С. 188.
14) Палицын. С. 221; ПСРЛ. Т. 14. С. 123; ЦГАДА, ф. 1209, стб. 2.5 221, л. 94; ф. 233, кн. 660, л. 29.
15) См.: Солодкин Я. Г. Некоторые спорные вопросы истории Воронежского края начала XVII в. // Воронежский край на южных рубежах России (XVII-XVIII вв.). Воронеж, 1981. С. 13.
16) Челобитная Вельяминовых. С. 38. П. Г. Любомиров полагал, что отряд Вельяминова был послан в Рязань из Москвы уже после прихода Заруцкого в Михайлов (см.: Любомиров П. Г. Указ. соч. С. 163).
17) Писцовые книги Рязанского края XVI и XVII вв. Т. I. Вып. 1. С. 152; ЦГАДА, ф. 210, В. ст., стб. 7, л. 153; ф. 1167, оп. 1, д. 1778, л. 10.
18) Челобитная Вельяминовых. С. 38; АПА. С. 473; РИБ. Т. 28. С. 84, 86; ЦГАДА, ф. 1167, оп. 1, д. 1778, л. 8-10; ф. 210, В. ст., стб. 1, л. 50.
19) См.: Кулакова И. П. Восстание 1606 г. в Москве и воцарение Василия Шуйского // Социально-экономические и политические проблемы истории пародов СССР. М., 1985. С. 49; Шватченко О. А. Светское землевладение Рязанского уезда в 90-е годы XVI в. - 20-30-е годы XVII в. // Проблемы истории СССР. М., 1973. С. 350.
20) ЦГАДА, ф. 233, кн. 1, л. 212; ф. 1209, кн. 408, л. 263 об.-265 об.; Грамоты и отписки 1611-1612 гг. курмышскому воеводе Елагину. С. 13;Корецкий. Формирование. С. 321.
21) ЦГАДА, ф. 1209, кн. 530, л. 346 об.-418; ф. 210, В. ст., стб. 1; Боярские списки. Ч. 1. С. 218; Готье Ю. В. Десятни по Владимиру и Мещере 1590 и 1615 гг. // ЧОИДР. 1911. Кн. 1. Отд. 1. С. 51-89; Лихачев Н. П. Любовниковы. С. 210-215; Смирнов. С. 160.
22) ЦГАДА, ф. 1209, кн. 471, л. 69-75, 309, 312-313; ф. 1167, оп. 1, д. 1778, л. 8; ф. 210, В. ст., стб. 1, л. 1-9; Черменский П. Н., Из истории феодализма на Мещере и в Мордве // АЕ за 1903 г. М., 1964. С. 9; Челобитная Вельяминовых. С. 37; АПА. С. 507, 510; Шепелев И. С.Освободительная и классовая борьба в Русском государстве в 1608-1610 гг. Пятигорск, 1957. С. 250. [252]
23) Корецкий В. И. К истории восстания Болотникова // Исторический архив. 1956. № 2. С. 127; Назаров В. Д., Флоря Б. Н. Крестьянское восстание под предводительством И. И. Болотникова и Речь Посполитая. С. 350-351; ЦГАДА, ф. 1209, стб. 22 519, ч. 2, л. 221 об. Последний документ обнаружен В. И. Корецким.
24) ЦГАДА, ф. 1209, кн. 471, л. 1-18; ф. 1167, оп. 1, д. 1778, л. 8-9.
25) ЦГАДА, ф. 1209, кн. 471, л. 309; ф. 233, оп. 1, кн. 680, л. 40-40 об., 44, 51-52, 331; ф. 137, По Устюгу, кн. 2, л. 106; ф. 210, М. ст., стб. 197, л. 29.
26) Грамоты и отписки 1611-1612 гг. курмышскому воеводе Елагину. С. 8; ЦГАДА, ф. 141, 1614 г., д. 81, л. 120.
27) ЦГАДА, ф. 1167, оп. 1, д. 1778, л. 3. Хотя весьма вероятно, что Заруцкий перешел в Михайлов из Сапожка еще осенью 1612 г., нельзя согласиться с тем, что он провел здесь более года (см.: Шепелев И. С. Место и характер движения Заруцкого в период крестьянской войны и польско-шведской интервенции (1605-1614 гг.) // Из истории классовой борьбы в дореволюционной и Советской России. Волгоград, 1967. С. 78).
28) Акты ополчений. С. 16; Мордовина С. П., Станиславский А. Л. Лжебасманов // ВИ. 1974. № 10. С. 135-141.
29) ЦГАДА, ф. 396, стб. 37 921, л. 12.
30) ЦГАДА, ф. 1167, оп. 1, д. 1778, л. 3.
31) ЦГАДА, ф. 210, В. ст., стб. 7, л. 175-177; Б. ст., стб. 10, л. 107; Станиславский. Документы. С. 291.
32) ЦГАДА, ф. 210, Б. ст., стб. 1, л. 86-87; В. ст., стб. 7, л. 159-161; ф. 1209, кн. 359, л. 2об.-4; Боярские списки. Ч. 2. С. 87; Чечулин Н. Д. Города Московского государства в XVI в. СПб., 1889. С. 264; Акты ополчений. С. 17; ПРП. Вып. 5. С. 333.
33) Смирнов П. П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII в. Т. I. M.; Л., 1947. С. 212-213; Корецкий. Формирование. С. 278-280; РИБ. Т. 28. С. 59; ЦГАДА, ф. 233, оп. 1, кн. 660, л. 23 об.
34) ЦГАДА, ф. 210, Б. ст., стб. 16, л. 445.
35) Там же, Пр. ст., стб. 2521, л. 222; Б. ст., стб. 18, л. 41-42; стб. 25, л. 54.
36) ДР. Т. I. С. 1095-1096; Акты ополчений. С. 67; Боярские списки. Ч. 1. С. 92, 157, 224; Челобитная Вельяминовых. С. 38; АПА. С. 520;Станиславский А. Л. Десятня по Арзамасу 1597 г. // СА. 1976. № 3. С. 102; ЦГАДА, ф. 1167, оп. 1, д. 1778, л. 3-4; ф. 1209, стб. 22 394, л. 102.
37) См.: Зимин А. А. Акты Земского собора 1612-1613 гг. С. 186.
38) Сторожев В. Н. Материалы для истории русского дворянства. Т. 1. М., 1891. С. 248; ЦГАДА, ф. 210, Б. ст., стб. 8, л. 83-86.
39) ЦГАДА, ф. 1167, оп. 1, д. 1778, л. 4; Челобитная Вельяминовых. С. 38; ПСРЛ. Т. 14. С. 128; Барсуков А. П. Докладная выписка 121 (1613) г. о вотчинах и поместьях. М., 1895. С. 8, 18.
40) Корецкий В. И., Соловьева Т. В., Станиславский А. Л. Документы Первой крестьянской войны в России // СА. 1982. № 1. С. 36.
41) Столбцы Печатного приказа. С. 76, 83, 184; ЦГАДА, ф. 1209, стб. 40 934, ч. 1, л. 87-88; стб. 40 931, ч. 2, л. 335-336.
42) ЦГАДА, ф. 1167, оп. 1, д. 1778, л. 3-4; ДР. Т. I. С. 1109; Столбцы Печатного приказа. С. 134.
43) ГИМ, ОР, собр. А. С. Уварова. В лист., д. 160, л. 16 об.; ЦГАДА, ф. 210, Пр. ст., стб. 19, л. 985; ДР. Т. I. С. 1055-1058; ПСРЛ. Т. 14. С. 130.
44) ДР. Т. I. С. 1045-1048; Челобитная Вельяминовых. С. 38; [253] Вернадский В. Я. Конец Заруцкого. С. 90; Столбцы Печатного приказа. С. 5.
45) ЦГАДА, ф. 1209, кн. 13 369, л. 282; Русский исторический сборник. Т. 5. М., 1842. С. 115.
46) Чечулин Н. Д. Указ. соч. С. 260-261; ДР. Т. I. С. 1095-1096, 1101 - 1104, 1110; Челобитная Вельяминовых. С. 38-39; Боярские списки. Ч. 2. С. 82; Столбцы Печатного приказа. С. 59.
47) ЦГАДА, ф. 1209, кн. 488, л. 464 об.; ф. 210, М. ст., стб. 63, л. 75; Столбцы Печатного приказа. С. 134; Посольская книга по связям России с Англией 1613-1614 гг. / Подг. текста и вступ. статья Н. М. Рогожина. М., 1979. С. 134-135.
48) ДР. Т. I. С. 1109; Столбцы Печатного приказа. С. 134; ЦГАДА, ф. 1209, кн. 530, л. 448-449.
49) Русский исторический сборник. Т. 5. С. 117; Столбцы Печатного приказа. С. 359; ДР. Т. I. С. 1110, 1115, 1117, 1125-1127; ЦГАДА, ф. 210, Б. ст., стб. 1, л. 87; М. ст., стб. 11, л. 90. В походе 1604 г. участвовали 63 крапивенских стрельца и 82 казака (Боярские списки. Ч. 2. С. 52, 87).
50) Боярские списки. Ч. 1. С. 224; Столбцы Печатного приказа. С. 107, 131; РИБ. Т. 28. С. 49; ЦГАДА, ф. 210, М. ст., стб. 59, л. 16.
51) Челобитная Вельяминовых. С. 39; Боярские списки. Ч. 1. С. 156-157; Ч. 2. С. 88; ДР. Т. I. С. 1128; Александров В. А. Памфлет на род Сухотиных // История СССР. 1971. № 5. С. 120; ЦГАДА, ф. 1209, кн. 223, л. 61.
52) ДР. Т. I. С. 1052, 1106, 1111-1112, 1125-1126; РК 1598-1638 гг. С. 244-247; ЦГАДА, ф. 210, М. ст., кн. 2, л. 2 об.
53) Столбцы Печатного приказа. С. 103, 106, 119, 148, 173; Корецкий В. И. О формировании И. И. Болотникова как вождя крестьянского восстания // Крестьянские войны в России XVII-XVIII вв.: Проблемы, поиски, решения. С. 142; ЦГАДА, ф. 210, М. ст., стб. 59, л. 16; С. ст., стб. 120, л. 16-17.
54) Челобитная Вельяминовых. С. 39; Столбцы Печатного приказа, С. 117; Тихомиров М. Н. Россия в XVI столетии. М., 1962. С. 388;Новомбергский Я. Слово и дело государевы: Процессы до издания Уложения Алексея Михайловича 1649 г. Т. I. M., 1911. С. 289.
55) ГБЛ. ф. 218, д. 1355, л. 901; Архив ЛОИИ, ф. 178, оп. 1, д. 191, л. 2.
56) Челобитная Вельяминовых. С. 39; Дмитриевский А. Архиепископ Елассонский Арсений и мемуары его по русской истории. Киев, 1899. С. 166; ГБЛ, Муз. собр., д. 1588, л. 112-112 об.
57) РК 1598-1638 гг. С. 244-250; РИБ. Т. 28. С. 106; ЦГАДА, ф. 210, М. ст., стб. 48, л. 46; Пр. ст., стб. 2514, л. 435. Некоторые дворяне, назначенные в поход, уклонились от службы, за что впоследствии третья часть их поместий была конфискована.
58) Челобитная Вельяминовых. С. 39; ЦГАДА, ф. 210, Дела десятен, кн. 142, л. 54-58.
59) ЦГАОР, ф. 907, оп. 1, д. 5, л. 1-14. За указание на эти документы приношу благодарность Б. Н. Морозову.
60) ЦГАДА, ф. 1209, кн. 75, л. 36 об.; Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI в. СПб., 1888. Прил. С. 62.
61) ЦГАДА, ф. 89, 1613 г., д. 1, л. 36; ф. 210, Пр. ст., стб. 2514, л. 74; Архив ЛОИИ, ф. 178, оп. 1, д. 251, л. 1; РИБ. Т. 18. С. 25-26; Пронштейн, Мининков. С. 67.
62) См.: Кошелев В. И. Схема расположения сторож и укреплений в Воронежском крае XVII в. // Из истории Воронежской области: Доклады, прочитанные на краеведческой конференции в мае 1954 г. [254] Воронеж, 1954. С. 49-50; Солодкин Я. Г. Указ. соч. С. 13; ДР. Т. I. С. 94; РК 1598-1638 гг. С. 249; Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время. С. 208-209; Челобитная Вельяминовых. С. 39; Петров В. А.Географические справочники XVII в. // Исторический архив. Кн. 5. М.; Л., 1950. С. 130; ЦГАДА, ф. 210, М. ст., кн. 2, л. 3об.-4.
63) ЦГАДА, ф. 210, С. ст., стб. 120, л. 16-17.
64) Там же, М. ст., кн. 2, л. 3 об.- 4 об.; РК 1598-1638 гг. С. 249; ПСРЛ. Т. 14. С. 130; Татищев В. Н. История Российская. Т. 7. Л., 1968. С. 154. На ценность татищевского рассказа обратил внимание Я. Г. Солодкин.
65) Памятники дипломатических сношений древней Руси с державами иностранными. Т. 1. М., 1913. С. 419, 421-422; РИБ. Т. 18. С. 179-180; ЦГАДА, ф. 89, 1613 г., д. 1, л. 47.
66) Памятники дипломатических сношений древней Руси с державами иностранными. Т. 5. СПб., 1856. С. 342, 421. У брата И. М. Заруцкого, Захарьяша, в январе 1615 г. были захвачены письма «от короля к Ивашку Заруцкому» и «Олександра Гасевского к Маринке» (Опись архива Посольского приказа 1626 г. / Подг. к печ. В. И. Гальцов. Ч. 1. М., 1977. С. 132).
67) См.: Назаров В. Д., Флоря Б. И. Указ соч. С. 338-340; Памятники дипломатических сношений древней Руси с державами иностранными. Т. 5. С. 421-422.
68) РК 1598—1638 гг. С. 249, 255; РИБ. Т. 28. С. 486; ЦГАДА, ф. 89, 1613 г., д. 1, л. 140.
69) ЦГАДА, ф. 210, Пр. ст., стб. 14, л. 133.
70) ЦГАДА, ф. 1177, оп. 3, д. 666, ч. 2, л. 16. Это известие сохранилось в челобитной детей терского воеводы П. П. Головина 1627 г., обнаруженной С. И. Сметаниной. О том, что в Астрахани в то время не знали о воцарении Михаила Романова, сообщает и А. Елассонский (Дмитриевский А. Указ. соч. С. 178).
71) ЦГАДА, ф. 89, 1613 г., д. 1, л. 161-162; Архив ЛОИИ, ф. 178, оп. 1, д. 234, л. 1 об.
72) По словам Головиных, отряд стрельцов и казаков (в конце концов пленивший Заруцкого) был послан П. П. Головиным к Астрахани после того, как на Тереке узнали от русских пленных, уведенных татарами, об освобождении Москвы и избрании царем Михаила Романова.
73) ПСРЛ. Т. 14. С. 134; Арсеньевские бумаги. С. 65; ЦГАДА, ф. 96, 1615 г., д. 2, ч. 3, л. 277.
74) Приходо-расходные книги московских приказов 1619-1621 гг. / Сост. С. Б. Веселовский. М., 1983. С. 389, 391; Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. М.; Л., 1941. С. 504, 508; ЦГАДА, ф. 210, М. ст., стб. 51, л. 105; Бахрушин С. В. Научные труды. Т. 3. М., 1955. С. 163-164.

Глава III. Михаил Романов — казачий ставленник





Уж скажу вам, бояре, воеводы московские,
Уж мы выберем себе в православные цари
Из славного, из богатого дому Романова —
Михаила сына Федоровича.
Народная песня о Д. М. Пожарском

О, этот воздух, смутой пьяный,
На черной площади Кремля.
О. Э. Мандельштам.
Хозяева Москвы
В известном романе М. Н. Загоскина Кузьма Минин вопрошает боярина Юрия Милославского, «указывая на беспорядочные толпы казаков князя Трубецкого, которые не входили, а врывались, как неприятели, Троицкими и Боровицкими воротами в Кремль»: «С одними супостатами мы справились, как-то справимся с другими?» Загоскину нельзя отказать в историческом чутье. Кому — дворянам или казакам достанутся плоды победы? 22 октября 1612 г. этот вопрос был еще далеко не решен. Расстановка сил и в столице, и в стране была очень сложной. Продолжались гражданская война и иностранная интервенция. [80] Крупнейшие русские города — Смоленск и Новгород были оккупированы поляками и шведами, тревожвые вести приходили из Казани и Астрахани. Почти вся Рязанщина находилась во власти Заруцкого. Многочисленные отряды украинских казаков, состоявших на польской службе, действовали в конце 1612 — начале 1613 г. в ряде северных уездов, разгромили Вологду и Сольвычегодск, держали в осаде Тотьму и Каргополь. Таким образом, дворянство все еще нуждалось в «вольном» казачестве хотя бы для борьбы с внешним неприятелем. Но казаки не торопились участвовать в этой борьбе, не получив вознаграждения за службу и не обеспечив своей дальнейшей судьбы. Полтора года «без съезду» они стояли под Москвой и теперь не собирались так просто уходить из освобожденной столицы.
Казаки «полка» Трубецкого перебили сразу после капитуляции часть сдавшихся в плен поляков. Войдя в Москву, они вместе, с казаками Второго ополчения разграбили дворы наиболее видных польских сторонников, в частности Федора Андронова. В прошлом кожевник, затем думный дворянин Лжедмитрия II, он перебежал на службу к королю Сигизмунду III, стал казначеем в занятой поляками Москве и окончил жизнь на виселице. Среди казаков, громивших двор Андронова, находился и атаман Сергей Карамышев, первым ударивший П. П. Ляпунова на казачьем круге 22 июля 1611 г. По словам Нового летописца, казаки «всю казну московскую взяша, и едва у них немного государевы казны отняша». Несмотря на это, они «беспрестанно» требовали жалованья и в какой-то момент «хотеша побить начальников». В XVII в. в архиве Разрядного приказа хранилась «записка, как город Китай взяли 121 (1612/13. — А. С.) году, да приговор боярской о всяких делех и челобитные отоманов и казаков, которые были под Москвою, о жалованье да о дворех в Китае и в Белом и в Каменном городе». Вероятно, как раз в 1612—1613 гг. в Москве возникла особая Казачья слобода (упоминается в источниках в июле 1615 г.), находившаяся за Яузскими воротами Белого города. Скорее всего она граничила с Таганной слободой и позднее слилась с ней, так как известно, что именно в этой слободе жили казаки в 1619 г.1)
Об одном из важнейших событий в истории «вольного» казачества — правительственном «разборе» казаков осенью 1612 г. — сохранилось в шведском переводе [81] важное свидетельство новгородского дворянина Б. Дубровского, выехавшего из Москвы в Новгород в начале декабря 1612 г. По его словам, «военачальники и бояре» отобрали 11 тысяч «лучших и старших казаков», которым были розданы захваченные в Москве вещи, оружие и деньги в размере 8 руб. на каждого казака. «Другим беспорядочным отрядам», насчитывавшим также несколько тысяч человек, исключенным из казаков, «позволили построиться в Москве и в других городах, не платя два года налогов и долгов». Показания Дубровского не следует понимать в том смысле, что все вступившие вновь в станицы в 1611—1612 гг. были из них удалены, так как известно, что многие казаки, в том числе крестьяне и холопы, начавшие службу именно в 1611—1612 гг., продолжали ее и после освобождения Москвы. В то же время некоторые казаки действительно воспользовались предоставленными им льготами и оставили свои станицы осенью 1612 г. «И как Московское государство от литовских людей очистилося, и я... от казачества отстал и сшел в Ярославль», — показал в 1615 г. бывший московский хлебник Б. Карпов. Одновременно с «разбором» казаков в Москве подобные мероприятия были проведены и в других городах, причем выплата казакам жалованья юридически закрепляла за лицами, получившими при «разборе» деньги, право и в дальнейшем оставаться на службе в казачьих станицах.2)
Позднее, в 1618 г., мятежные казаки с предельной ясностью выразили свое неодобрительное отношение к практике «разборов», имевших целью расчленить казачество: «А разбору им, что их разобрать и дать жалованье лутчим, не хотят для того, чтоб им не разрознитца, а говорят-де все, что смерть или живот — всем бы вместе, а не врознь». Тем не менее «разбор» 1612 г. закрепил сословную принадлежность к казакам тысяч участников гражданской войны и освободительного движения 1611—1612 гг. Отныне усилия феодалов могли быть направлены на возвращение в зависимость лишь тех казаков, которые по каким-либо причинам не вошли в разборные списки или вступили в станицы уже после их составления.
В конце 1612 — начале 1613 г. положение с продовольствием в разоренной Москве оставалось тяжелым. Сохранилось свидетельство о смерти от голода в освобожденной столице одного из дворян-ополченцев. Поэтому правительство в это время нередко возвращалось к [82] прежним способам обеспечения казаков, отдавая им определенные территории в кормление, причем казакам позволялось собирать не только продовольствие, но и зимнюю одежду. В наказах атаману А. Шилову и есаулу Я. Поликарпову от декабря 1612 г. имеются точные сведения о размерах месячного продовольственного «корма», положенного одному казаку: осьмина (два пуда) муки, осьмина сухарей, четверть пуда соли, полполти (четверть туши) мяса, 0,1 четверти толокна, четверть овса, воз сена. «Корм» есаула был больше в полтора, а атамана — в два раза. Собирать продовольствие и шубы для своих станиц А. Шилов и Я. Поликарпов должны были в монастырских и архиепископских вотчинах Вологодского у., в поездке их сопровождали 35 казаков.3)
В других случаях размеры казачьих «кормов» не определялись столь точно. Для большого отряда казаков, направленного в Псков в марте 1613 г., следовало собрать продовольствие с Пскова и с Псковского у., «как сытыми быть мочно». Сбор казачьих «кормов» вызывал многочисленные протесты местного населения, светских и духовных феодалов. 22 февраля 1613 г. по челобитной архимандрита Павла от сбора казачьих «кормов» были освобождены галицкие вотчины московского Симонова монастыря, с которых атаман Богдан Попов уже «доправил» больше 47 руб. 14 марта 1613 г. «запечатана грамота на Белоозеро по челобитью белозерского старосты Ивашка Павлова с товарыщи: велено от них казаков свесть». В апреле 1613 г. посадские люди Балахны отказались предоставить «корм» казакам, ссылаясь на то, что царские сборщики уже находятся в Балахне. В июле того же года в Ярославль была послана грамота «по челобитью князь Иванова человека Ростовского Гришки Колокольцова о казатцких кормех», а в Вологду — «по челобитью игумена Варсонофья с братьею о казачьих кормах».
Как способ вознаграждения казаков следует рассматривать и передачу им на откуп сбора пошлин. В 1612/13 г. такое право на сбор кабацких денег в Орле «за жалованье и за убитые лошади» было предоставлено известному атаману Первого ополчения Филату Межакову (21 августа 1612 г. в битве с гетманом Я. К. Ходкевичем под Москвой его станица вместе с тремя другими сотнями пришла на помощь Д. М. Пожарскому и К. Минину, что и решило исход дела).
Многие казаки, получившие жалованье в 1612 г., быстро [83] растратили его в московских кабаках. «Казацкого же чина воинство многочислено тогда бысть, — пишет Палицын, — и в прелесть велику горше прежняго впадоша, вдаишеся блуду, питию и зерни, и пропивше и проигравше вся своя имениа, насилующе многим в воинстве, паче же православному христианству. И исходяще из царствующаго града во вся грады и села и деревни, и на путех грабяще и мучаще немилостивно...» Таким образом, освободители Москвы поступали, как герой народной песни:
Я не в клад-то казну клал, животом не звал,
Уж я клал тое казну во Большой-то дом,
Во Большой-то дом, во царев кабак!
По-видимому, подобным же образом обстояло дело и в других городах, где находились казаки. Так, 4 ноября 1612 г. в ярославскую усадьбу князя Л. О. Щербатого в селе Никольское Слободище приехали из Углича казаки станицы Ивана Алексеева. Крестьяне Щербатого находились с ними в сговоре, а вел их холоп крупнейшего ярославского землевладельца князя Ф. И. Мстиславского. Казаки забрали из имения имущества на 30 руб., причем, вымогая его, били сыновей князя, «жгли и мучили» его холопов.4)
Сохранились довольно разноречивые данные о численности казачества и дворянства в освобожденной Москве в 1612—1613 гг. Наиболее раннее свидетельство принадлежит новгородскому сыну боярскому И. Философову, захваченному поляками в бою под Москвой в конце ноября 1612 г. Он показал, что дворян в Москве осталось «тысячи с две», в то время как остальные разъехались по своим поместьям, казаков — «четыре с половиной тысячи» и стрельцов — «с тысячу человек». Ввиду такого соотношения сил «казаки бояром и дворяном сильны, делают что хотят».5) Значительно большим, как уже упоминалось, считал число казаков в Москве новгородский посол Б. Дубровский. Дворян в Москве, по свидетельству Б. Дубровского, было первоначально 4 тысячи, но затем большинство из них разъехалось по своим владениям и другим городам.6) Лифляндский дворянин Г. Брюнно, который отправился в Новгород из Москвы в конце января 1613 г., сообщил шведскому фельдмаршалу Я. Делагарди, что казаков «под Москвою до 6000».7) Наконец, «Повесть о Земском соборе 1613 г.» сообщает, что в Москву въехало 40 тысяч донских и [84] «польских» (так в тексте; по-видимому, волжских) казаков.8) Недавно А. А. Семин предпринял попытку определить размеры казачьего войска в Москве на основании разрядных документов: суммировав данные о числе казаков в отрядах, выступивших против поляков и шведов после избрания царем М. Ф. Романова, он определяет его минимальную численность в 6 тысяч человек.9)
Мы не знаем точно, какими принципами руководствовались «бояре и воеводы» при «разборе», описанном Б. Дубровским, однако хорошо известно, что казачьи ученики и после освобождения Москвы и Земского собора составляли значительную часть казачьего войска. Между тем в приказных документах они не учитывались и жалованья не получали. Но если принять число взрослых казаков за 4,5-6 тысяч, общая численность казаков в объединенном ополчении могла превышать 10 тыс. человек. Численность же всех «вольных» казаков, находившихся на земской службе в Москве и в городовых гарнизонах и сражавшихся в отрядах Заруцкого, доходила, вероятно, до 15-20 тысяч и была близка к численности дворянства. Одно представляется несомненным — казаков в Москве в период, предшествовавший Земскому собору, и во время его работы было значительно больше, чем дворян, поскольку многие дворяне-ополченцы разъехались по своим домам, в то время как казакам ехать было некуда. Столь необычное соотношение сил в столице в художественной форме отразила «Повесть о Земском соборе 1613 г.»: «И хожаху казаки в Москве толпами, где ни двигнутся гулять в базарь — человек 20 или 30, а все вооруженны, самовластны, а меньши человек 15 или десяти никако же не двигнутся. От боярска же чина никто же с ними впреки глаголети не смеюще и на пути встретающе, и бояр же в сторону воротяще от них, но токмо им главы свои поклоняюще».
Земский собор 1613
Некоторым дореволюционным исследователям представлялось неправдоподобным, что столь важное событие, как избрание царя, могло хоть в какой-то степени зависеть от таких врагов всякого порядка в государстве, какими были, по их мнению, [85] казаки. Так, А. И. Соболевский утверждал, что казаки «не могли оказывать на земцев столь сильного давления, чтобы влиять на них даже в деле царского избрания. Да еще остается вопросом, действительно ли казаки очень интересовались личностью будущего царя».10) Однако совокупность известных к настоящему времени источников содержит убедительные и взаимопроверяющиеся данные о значительной роли казаков в избрании Михаила Романова. Важное место среди них занимает найденная недавно «Повесть о Земском соборе 1613 г.», написанная современником по горячим следам событий и содержащая уникальные сведения о ходе собора.
Подготовка к созыву земского избирательного собора началась в ноябре 1612 г. Рассылке грамот по городам, извещавших о соборе, предшествовали, по мнению Л. В. Черепнина, совещания, проведенные Д. Т. Трубецким и Д. М. Пожарским с представителями сословий. Из каждого уезда в Москву приглашалось по 10 «лутчих, и разумных, и постоятельных людей». Позднее число выборных было увеличено — с Двины, например, до 30 человек. В декабре 1612 г. делегаты уже начали съезжаться на собор. К этому времени относятся и первые сведения о кандидатах на русский престол. И. Философов сообщил полякам, что бояре хотели бы просить на царство Владислава, но «о том говорить не смеют, боясь казаков», в то время как казаки прочат на царство или сына митрополита Филарета, или сына Лжедмитрия II, но во всяком случае кого-либо из «русских бояр». По словам Б. Дубровского, бояре поддерживали кандидатуру шведского герцога Карла Филиппа и надеялись получить помощь со стороны Швеции в войне с Польшей.11) В конце 1612 г., после новой попытки Сигизмунда III захватить Москву и выступлений казачества, сотрудничавшие с интервентами члены боярского правительства бежали в Ярославль, «потому что боялись, — пишет Г. Брюнно, — чтобы казаки не причинили им какого-нибудь насилия». Земский собор, на котором присутствовало несколько сот человек, открылся, по-видимому, 7 января 1613 г. Помимо кандидатуры шведского герцога на нем обсуждались и многие другие кандидаты из среды русской аристократии, выдвинутые как различными боярскими и дворянскими группировками, так и казачеством (среди них источники называют руководителей ополчений Д. Т. Трубецкого и Д. М. Пожарского, [86] И. И. Шуйского, находившегося в то время в польском плену, князя И. В. Голицына, князя Д. М. Черкасского, князя П. И. Пронского, М. Ф. Романова и видных деятелей московского боярства, сотрудничавших с интервентами). Некоторые кандидаты и их сторонники вели активную агитацию в Москве, пытаясь заручиться поддержкой казаков. Особенно отличился в этом отношении Трубецкой, живший после освобождения Москвы в Кремле, на бывшем дворе Б. Ф. Годунова. По словам «Повести о Земском соборе 1613 г.», он в течение полутора месяцев (ровно столько времени прошло от первого до заключительного заседания Земского собора) устраивал пиры для казаков, «моля их, чтоб быти ему на России царем и от них бы, казаков, похвален же был». Не остался в стороне от предвыборной борьбы и Д. М. Пожарский: в 1635 г. дворянин Л. Сумин в пылу ссоры заявил, что «Дмитрий Пожарский воцарялся и стало ему в двадцать тысяч».
Рассказ повести о жребии, который хотели бросить бояре, чтобы решить, кто из претендентов будет царем, представляется на первый взгляд литературным вымыслом, но именно так, «не человеческим хотением, но Божьим изволением», был избран в XVII в. один из русских патриархов. Однако даже если выбор царя путем жребия и не обсуждался серьезно на Земском соборе, то во всяком случае достоверно известно, что разговоры о таком решении вопроса велись в Москве в 1613 г. Захваченные шведами в плен 17 июня 1614 г. стольник И. И. Чепчугов, московский дворянин Н. Е. Пушкин и романовский дворянин Ф. Р. Дуров показали: «...некоторые говорили, что надо... бросить жребий между тремя лицами — князем Дмитрием Трубецким, князем Иваном Голицыным и Михаилом Романовым».12)
Хотя автор повести утверждает, что казаки «смеялись» над Трубецким, какая-то их часть, возможно, его поддерживала. Согласно донесению Г. Брюнно, казаки последовательно выдвигали трех кандидатов — Д. Т. Трубецкого (в повести он назван среди восьми кандидатов, предложенных боярами), М. Ф. Романова и Д. М. Черкасского, однако все они были отвергнуты боярами, выступавшими за шведского герцога Карла Филиппа.13) О какой-то приписке на рукописи, из которой явствовало, что кандидатура Трубецкого обсуждалась на Земском соборе, сообщил Н. И. Костомарову Л. Ф. Бычков. Русские купцы, прибывшие в Новгород [87] 10 февраля 1613 г., также сообщили, что бояре отклонили на Земском соборе выдвинутую казаками кандидатуру Михаила Романова и остаются сторонниками Карла Филиппа. Сохранилось неясное свидетельство об уходе некоторых казаков, недовольных положением дел в Москве, в Михайлов к Заруцкому. По справедливому замечанию Л. В. Черепнина, «те острые разногласия по вопросу о кандидате на царство, которые выявились на соборе 1613 г., были результатом не только противоречий между отдельными общественно-политическими группировками внутри господствующего класса, но и классовой борьбы... Казаки и городской плебс добивались удобного для них царя».14)
«Повесть о Земском соборе 1613 г.» отмечает, что «бояре» надеялись на отъезд казаков из столицы, но ополченцы решили дождаться царского избрания. В том, что руководители земского правительства были заинтересованы в скорейшей отправке казаков на службу, не приходится сомневаться, но имеется еще один источник, подтверждающий версию повести, — обнаруженная нами грамота Земского собора казанскому дьяку Н. М. Шульгину: «А без государя ратные люди, дворяня и дети боярские, и атаманы и казаки, и всякие ратные люди, на черкас и на Ивашка Заруцкого итти не хотели».15)
7 февраля 1613 г. работа Земского собора была прервана на две недели. Формальных причин было три: необходимость дождаться приезда в Москву из Ярославля Ф. И. Мстиславского и других бояр; отсутствие на соборе делегаций ряда городов, в том числе казанской во главе с первым по рангу иерархом русской церкви митрополитом Ефремом, и желание членов собора лучше узнать настроения в провинции, куда «тайно» были посланы гонцы, — во всяком случае так объясняют отсрочку официальные документы. Возможно, именно к перерыву в работе собора относится рассказ повести о приходе после общевойскового казачьего круга более 500 казаков к крутицкому митрополиту Ионе, исполнявшему в это время обязанности местоблюстителя — хранителя патриархии. Выломав ворота, казаки ворвались на митрополичье подворье и «з грубными словесы» потребовали ускорить избрание царя: «Дай нам, митрополит, царя, государя на Россию, кому нам поклонитися и служити и у ково жалованья просити, до чево нам гладною смертию измирати!» Не исключено, однако, что выступление [88] имело место еще до соборного заседания 7 февраля, на котором было решено провести окончательные выборы через две недели. На то, что такое решение могло быть принято под давлением казаков, справедливо указывал Г. А. Замятин.16)
Авраамий Палицын пишет, что накануне последнего заседания «многие дворяне, и дети боярские, и гости многих розных городов, и атаманы, и казаки» принесли ему «койждо своего чину писание» о поддержке кандидатуры М. Ф. Романова. Тем не менее 21 февраля на Земском соборе произошло резкое столкновение между «боярами» и казаками. И. И. Чепчугов, Н. Е. Пушкин и Ф. Р. Дуров рассказали в Новгороде, что во время заседания Земского собора казаки и чернь ворвались в Кремль, набросились с ругательствами на членов Боярской думы, обвиняя их в том, что они не выбирают царя, чтобы властвовать самим. Казаки будто бы повторили боярам легенду о том, что царь Федор Иванович, умирая, завещал престол Федору Никитичу Романову; в свою очередь бояре, в том числе родственники Михаила Федоровича, ссылались на молодость казачьего кандидата и его отсутствие в Москве. Попытка бояр еще раз отложить, выборы не удалась: «казаки и чернь не отходили от Кремля, пока дума и земские чины в тот же день не присягнули» Михаилу Романову.
С показаниями Чепчугова, Дурова и Пушкина поразительно совпадает свидетельство «Повести о Земском соборе 1613 г.»: бояре будто бы предложили выбрать царя из числа восьми «вельмож боярских», но пришедшие на собор казачьи атаманы обвинили их в самовластии и выдвинули кандидатуру М. Ф. Романова, ссылаясь на то, что именно его отцу «благословил посох свой» царь Федор. Возражений И. Н. Романова («Тот князь, Михайло Федорович, еще млад и не в полнем разуме» ) казаки не приняли («Но ты, Иван Никитич, стар, в полне разуме, а ему, государю, ты по плоти дядюшка прироженный и ты ему крепкий потпор будеши») и в тот же день заставили перепуганных бояр присягнуть Михаилу Федоровичу. Только после этого на Лобном месте присягнуло новому царю казачье войско. Не были забыты в крестоприводной записи Марина Мнишек и Заруцкий: «Тако же мне, имрек, не хотети на Московское государство Маринки, Сендомирского дочери, и ее сына, и с нею, и с ее сыном, и с его воровскими советчики, Ивашком Зарутцким, ни о чем не ссылатца и с ними ни [89] о чем не думать, и где будет их воровская рать, и мне с их воровскими ратными... людми битца до крови и до смерти». Согласно повести, боярин Трубецкой, видя крушение своих надежд, с горя заболел: «Лицо у него ту с кручины почерне, и паде в недуг, и лежа три месяца, не выходя из двора своего».17) В июле 1613 г. Трубецкой, как и другие вельможи, участвовал в церемонии венчания Михаила Романова, и нетрудно представить, какие чувства испытывал честолюбивый князь, когда ему была доверена высокая честь держать царский скипетр — символ власти нового государя.
О решающем влиянии казаков на приговор Земского собора помимо приведенных выше сохранились и другие свидетельства. 13 апреля 1613 г. шведские лазутчики сообщали из Москвы, что казаки избрали М. Ф. Романова против воли бояр, принудив Трубецкого и Пожарского дать согласие на эту кандидатуру после осады их дворов. Жак Маржерет в 1613 г. в письме английскому королю Якову I, призывая его к интервенции, писал, что казаки выбрали «этого ребенка», чтобы манипулировать им, и что большая часть русского общества с радостью встретит английскую армию, поскольку живет в постоянном страхе перед казаками. Холоп новгородского дворянина Ф. Бобарыкина, бежавший в Новгород из Москвы в июне 1613 г., утверждал, что царя выбрали «московские простые люди и казаки» без общего согласия. Наконец, так называемый Хронограф Оболенского второй половины XVII в. упоминает, что за избрание Михаила Романова высказался на соборе «славного Дону атаман».18)
К сожалению, ни в одном из двух сохранившихся подлинных экземпляров Утвержденной грамоты об избрании М. Ф. Романова нет подписей предводителей «вольных» казаков. Произошло это скорее всего по техническим причинам: к тому времени, когда собирались подписи, казаков уже не было в столице. Поэтому можно только предполагать, какие именно атаманы противостояли боярам на соборе. Но само свидетельство грамоты о присутствии на соборе «атаманов казачьих» напоминает о той роли, которую сыграли казаки в избрании первого царя из династии Романовых.
Разумеется, сторонниками М. Ф. Романова были не одни казаки. Его поддерживали влиятельная боярская группировка и определенная часть дворянства. По словам новгородца И. Калитина, на стороне Михаила Федоровича выступали И. Н. Романов, князь Б. М. [90] Лыков, Б. М. Салтыков, в то время как его противниками были князья Д. Т. Трубецкой, Д. М. Пожарский, Ф. И. Мстиславский, И. С. Куракин, И. Б. Черкасский. В этой сложной обстановке сторонники М. Ф. Романова вели успешную агитацию среди казаков и посадского населения Москвы, используя легенду о завещании царя Федора. С предвыборной борьбой связаны и некоторые пожалования казакам в период Земского собора. В частности, атаман Филипп Максимов получил право на четвертное жалованье за день до избрания Михаила Федоровича — 20 февраля 1613 г.19)
О причинах популярности Михаила Романова в казачьей среде уже высказывались обоснованные суждения.20) Он был сыном «тушинского» патриарха Филарета (к тому же пострадавшего в свое время от заклятого врага казаков — царя Бориса Годунова), а именно в лагере Лжедмитрия II формировалось казачье войско, пришедшее в 1611 г. под Москву. Вспомним, что «тушинцами» были и другие казачьи кандидаты — князья Д. Т. Трубецкой и Д. М. Черкасский. В литературе указывалось и на связь М. Ф. Романова со старой династией, которую сменил Борис Годунов. Наконец, благодаря своей молодости Михаил Романов не был скомпрометирован сотрудничеством с интервентами, как многие другие представители аристократии. По-видимому, воцарение М. Ф. Романова было победой казаков — после многолетней ожесточенной борьбы им как будто удалось посадить на русский престол «своего» царя. Тем не менее именно весной 1613 г. казаки потерпели решающее поражение, так как отныне новое правительство делало все возможное для усмирения и полной ликвидации «вольного» казачества на основной территории России, а идея самозванщины с воцарением при поддержке казаков Михаила Романова была в основном исчерпана.
В первое время после избрания М. Ф. Романова казаки еще оставались грозной силой в центре Русского государства. 23 апреля, во время похода М. Ф. Романова в Москву, на государев стан, в переяславское село Сватково, явились ограбленные «донага» и израненные саблями смоленские и мещевские дворяне. Двое из них были посланы из Москвы с грамотами к царю, другие отправлены собирать по городам служилых людей, но в Мытищах на них напали 200 конных и пеших казаков. 26 апреля другой отряд казаков только после боя был выбит из посада Дмитрова. На следующий день Михаил [91] Федорович принял в Троице-Сергиевом монастыре делегацию Земского собора и объявил, что из-за «великих грабежей» на дорогах от монастыря к Москве он «не хочет» ехать в столицу. Сообщая об этом в Москву, митрополит Ефрем просил принять меры к усмирению казаков: «И вам бы, господине, созвав к себе всех чинов людей и атаманов и казаков, и говорити им, чтоб оне помнили крестное целование».21)
Это были последние казацкие волнения близ Москвы в 1613 г., так как весной и летом этого года подавляющее большинство казаков, входивших в ополчения, в составе правительственных войск двинулись к Смоленску, Путивлю и Новгороду, занятым поляками и шведами. Царь Михаил признал освободителей Москвы показать «первоначальную службу свою и раденье» и обещал пожаловать их «великим» жалованьем, «смотря... по службе». Однако использовать казаков в борьбе с Заруцким правительство не решилось. [92]
________________________________________
1) Акты времени междуцарствия (1610 г., 17 июля — 1613 г.). С. 78; Изборник. С. 351; ПСРЛ. Т. 14. С. 127; Лихачев Н. П. Библиотека и архив московских государей в XVI столетии. СПб., 1894. С. 78; Станиславский. Документы. С. 300; ЦГАДА, ф. 210, Доп. отд., стб. 17, л. 56-59.
2) Арсеньевские бумаги. С. 17; Станиславский. Документы. С. 298, 299, 301, 304; ГИМ, ОПИ, собр. А. С. Уварова, оп. 2, д. 52/8/24, л. 1-2.
3) РИБ. Т. 35. С. 242-247; ЦГАДА, ф. 210, Н. ст., стб. 3, л. 143; [255] Архив ЛОИИ, колл. 117, он. 1, д. 22, л. 1.
4) ДР. Т. I. С. 1054; РИБ. Т. 28. С. 25; ПСРЛ. Т. 14. С. 125; Палицын. С. 231; Акты феодального землевладения и хозяйства: Акты Московского Симонова монастыря / Сост. Л. И. Ивина. Л., 1983. С. 284; ЦГАДА, ф. 233, кн. 1, л. 392, 408; кн. 660, л. 29.
5) Hirschberg A. Polska a Moskwa w pierwszej polowie wieku XVII. Lwow, 1901. S. 363. Приведенные цифры считали достоверными С. Ф. Платонов и П. Г. Любомиров (Платонов С. Ф. Статьи по русской истории (1883—1912 гг.). 2 изд. СПб., 1912. С. 347; Любомиров П. Г. Указ. соч. С. 157, 205).
6) Арсеньевские бумаги. С. 17. Показания Дубровского считал соответствующими действительности Г. А. Замятин (Труды Воронежск. гос. ун-та. Пед. фак. Т. 3. Воронеж, 1926. С. 4-5).
7) См.: Замятин Г. А. Указ. соч. С. 71.
8) См.: Станиславский А. Л., Морозов Б. Н. Повесть о Земском соборе 1613 г. // ВИ. 1985. № 5. С. 94. Не исключено, что в списках повести здесь описка и что в оригинале было «волских», поскольку некоторые варианты букв «в» и «п» в скорописи XVII в. схожи. {И в 21-м веке OCR-программа прочитала «п скорописи»... HF} Такая описка («польские» вместо «волские») имеется в одном из списков «Сказания Авраамия Палицына» (Палицын. С. 145). Если же текст исправен, под «польскими» казаками следует понимать казаков, живших в южных степях, в «Поле».
9) См.: Семин А. А. Политическая борьба в Москве в период подготовки и деятельности Земского собора 1613 г. // Государственные учреждения и классовые отношения в отечественной истории: Сб. ст. М.; Л., 1980. С. 232.
10) Соболевский А. И. Земщина и казаки при избрании на царство Михаила Романова // Русский архив. 1913. № 4. С. 628. Ср.: Платонов С. Ф.Вопрос об избрании Михаила Федоровича Романова в исторической литературе // ЖМНП. 1913. № 2. С. 177-190.
11) Hirschberg A. Op. cit. S. 363; Арсеньевские бумаги. С. 21-22.
12) См.: Замятин Г. А. Указ. соч. С. 73; Костомаров И. И. Смутное время Московского государства в начало XVII в. Т. 3. СПб., 1863. С. 306;Забелин И. Е. Сыскное дело о ссоре межевых судей стольника князя Василья Большого Ромодановского и дворянина Лариона Сумина // ЧОИДР. 1847. Вып. 7. Смесь. С. 85; Цветаев Д. В. Избрание Михаила Федоровича Романова на царство. М., 1913. С. 35; Арсеньевские бумаги. С. 30.
13) В 1618 г. казаки наряду с Д. М. Пожарским просили прислать к ним в качестве воеводы Д. М. Черкасского, что подтверждает популярность кабардинского князя в казачьей среде (ЦГАДА, ф. 210, Н. ст., стб. 3, л. 178-179).
14) Арсеньевские бумаги. С. 21-23; Замятин Г. А. Указ. соч. С. 72. Возможно, Г. Брюнно имел в виду в данном случае уход казаков с Заруцким из-под Москвы еще летом 1612 г.
15) ГИМ, ОР, собр. А. С. Уварова. В лист., д. 160, л. 16 об.
16) См.: Замятин Г. А. Указ. соч. С. 48.
17) Арсеньевские бумаги. С. 30-31; Станиславский А. Л., Морозов В. Н. Повесть о Земском соборе 1613 г. С. 95; ДАИ. Т. II. С. 1-2.
18) См.: Замятин Г. А. Указ. соч. С. 73-74; Арсеньевские бумаги. С. 22-23; Забелин И. Е. Минин и Пожарский: Прямые и кривые в Смутное время. 3 изд. М., 1896. С. 299-300; Slavonik and East European Review. 1989, № 1. S. 105-106. На письмо Ж. Маржерета обратил наше внимание Б. Н. Флоря. [256]
19) Арсеньевские бумаги. С. 27; ЦГАДА, ф. 396, стб. 39025, л. 1-2.
20) См.: Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 198-199.
21) ДР. Т. I. С. 1159-1161; ЦГЛДА, ф. 156, д. 85, л. 1-2.
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Ивашкин (Квашнин) Петр Матвеевич 23 апр 2016 22:38 #6011

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
Храм Рождества Пресвятой Богородице расположен в Туле, в поселке Горелки и относится к Богородице-Рождественскому монастырю. Поселок Горелки находится в северной части Зареченского района. По писцовой книге 1587 года, в этих местах располагалось село Окиншинское, где стояла церковь Рождества Богородицы и находилась деревня Горская, называемая в начале 17 века «селом Горельским».
Деревянный храм в Горелках появился примерно в 15 веке, его освятили в честь святого Николая. Окиншинское и Горская (Горелки) принадлежали роду служилых людей Ивашкиных. В 16-18 веках они служили городскими воеводами, стольниками, стряпчими. В 1781 году лейб-гвардии поручик и помещик Алексей Иванович Ивашкин в Горелках построил каменный Богородице-Рождественский храм вместо старого деревянного. Деревянную же церковь перевезли в 1783 году в Глухие Поляны – другое имение Ивашкиных.
Кроме главного престола в каменной церкви был устроен еще один – в честь митрополита Московского, святителя Алексия. К этому приходу кроме Горелок относились также Алешня, Горельские Выселки, Клюкова, Ивановка.
В 1803 году Петр Алексеевич Ивашкин, сын А.И. Ивашкина, построил вокруг храма каменную ограду и две богадельни. С 1894 года при храме работала церковно-приходская школа. По документам 1916 года в храме был и третий престол – в честь Георгия Победоносца.
В 1939 году церковь закрыли и тут же разорили. Сначала – иконы, которые были сорваны с иконостаса и стен, находились в храме. Прихожанки Мария и Екатерина Савельевы пробрались ночью в храм и забрали две иконы – образ святителя Николая и Тихвинской Божией Матери. Икона Николая Чудотворца была старой и со временем разрушилась, а Тихвинская икона дошла до нашего времени.
В 1939 году из иконостаса, вынесенного из Богородице-Рождественской церкви, в близлежащем овраге был сделан мост через ручей. Многие люди этот мост обходили стороной, переходя ручей вброд. Из церковной утвари в Богородице-Рождественском храме сохранился напрестольный крест – изящной работы, серебряный с позолотой. Хранился этот крест во Всехсвятском соборе Тулы.
В здании церкви длительное время находился склад киноматериалов, а затем оно разрушалось и пребывало в забвении. К 1000-летию крещения Руси храм решили возвратить верующим — первым из закрытых храмов города. Но он требовал крупных восстановительных работ – отсутствовала кровля, рухнул купол, в центре здания росла большая береза. Алтарная перегородка и стены были разрушены, ни окон, ни дверей не было. Поэтому сначала рядом был построен небольшой дом, где находился временный храм.
Огромный вклад в восстановление церкви внес протоиерей Василий Гаджега. Он сам делал кровлю, оконные рамы, двери, потому как средств на восстановление храма не было. К 1991 году Богородице-Рождественский храм был восстановлен. На Пасху уже состоялось первое богослужение.
Иконы в храм принесли верующие. Дочь Екатерины Савельевой передала обратно в церковь Тихвинскую икону. Прихожанами также были найдены два колокола. Третий колокол нашел настоятель храма, отец Василий, в ДК Машзавода. Отец Василий добился передачи в храм колокола. Также был восстановлен святой источник, который назывался в народе Казанским.
Длительное время храм был приходским. Потом настоятелем его был назначен иеромонах Андроник. К нему стали собираться монахи и послушники. В 2000 году по благословению епископа Тульского Кирилла здесь основали Богородице-Рождественский мужской монастырь. Несколько ранее начал восстанавливаться Тульский Щегловский монастырь. Он был женским, хотя до революции являлся мужским. В 2001 году монахини Щегловского монастыря переселились в Богородице-Рождественский в Горелки и монастырь стал женским. Мужской же монастырь перевели на его историческое место в Щегловскую засеку. С 2008 года здесь работает приют для девочек-сирот.
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Ивашкин (Квашнин) Петр Матвеевич 23 апр 2016 22:41 #6012

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
Ивашкины

Герб рода Ивашкиных

Ивашкины — русский дворянский род.
Происходит от Семёна Фёдоровича Ковылы-Вислова, выехавшего (по сказаниям древних родословцев) из Литвы к великому князю Василию Дмитриевичу в Москву, а оттуда к великому князю Олегу Рязанскому.
Его сын Семён был боярином великого князя Василия Васильевича, а правнуки Иван,Юрий и Сидор Яковлевичи были боярами рязанского великого князя Ивана Фёдоровича; от Ивана пошёл род Ивашкиных.
В XVI и XVII веках многие Ивашкины служили полковыми и городовыми воеводами, стряпчими и стольниками. Максим Денисович Ивашкин был воеводой в Крапивне, замучен там Заруцким.
Род Ивашкиных внесён в VI часть родословной книги Тульской, Тверской, Московской и Саратовской губерний. (Гербовник, VI, 13 и XIV, 30).
Содержание
• Описание герба
• Ссылки
Do you want to try some new features? By joining the beta, you will get access to experimental features, at the risk of encountering bugs and issues.
Ок Нет, спасибо
Описание герба
В щите разделённом перпендикулярно на две части, от нижних углов к середине означено чёрное стропило с двумя на нём серебряными стрелами остриями вверх. Над стропилом в правом голубом поле видна выходящая из облака рука в серебряных латах с саблей; в левом серебряном поле крестообразно положены шпага и копьё, остриями в правую сторону. На середине щите и внизу по сторонам стропила изображены три шестиугольных звезды переменных с полями цветов. Под стропилом в золотом поле идущий по земле направо лев.
Щит увенчан дворянским шлемом и короной со страусовыми перьями. Намёт на щите голубой, подложенный золотом. Щит держат два льва. Герб внесён в Общий гербовник дворянских родов Российской империи, часть 6, 1-е отд., стр. 12.
Ссылки
 Ивашкины // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
 Герб рода Ивашкиных
Администратор запретил публиковать записи гостям.
  • Страница:
  • 1
  • 2
  • 3
Время создания страницы: 0.792 секунд